НИИЫ леснетики

С другой полки выпала книга «Может ли машина мыслить», выпущенная где-то в пятидесятых.

— Много букв, — сказала Ника, листая. — Вкратце: «Если б машина могла мыслить, это было бы слишком ужасно».

— Гроку это расскажи!

Тут же нашлась «Человек и компьютер» — книга из тех времён, когда у компьютеров ещё не было мониторов, и информацию о том, что там происходит, внутри, получали по перфокартам.

Из шкафов на нас смотрели эпохи и несбывшиеся надежды. Казалось, что время здесь оседало пластами, как осадочные породы.

В углу среди завалов обнаружились залежи словарей по самым разным языкам.

— Ладно ещё ходовые, а разные там русско-чешские, русско-венгерские, русско-болгарские… И ведь все по несколько экземпляров! Чтоб, значит, вдруг один на руках у кого-то, а другому тоже надо!..

— Да тут вообще принцип: чем реже книга кому-то нужна, тем больше её на складе! Гляди, «Список географических названий Китая»! Этот вообще в 10 экземплярах!

— Занимательная физика… — Я бегло пролистала. — Во люди развлекались, пока интернета не было! Задачки типа «Как определить объём комнаты, если у вас есть моток проволоки, гирьки и амперметр»…

К концу третьего дня заглянул Камаев, пожилой сотрудник из отдела биотехнологии, и попросил, рассматривая стопки книг:

— Только ничего не выбрасывайте, девочки. А то у нас не раз уже бывало: стоит что-то выбросить, оно тут же нужно. В девяностых, помню, решили списать идеологически устаревшую литературу. Выбросили всего Ленина и научный атеизм. А через год пришла бумага, что эти книги нужно срочно восстановить в фонде. Весь город оббегали. В магазинах такое уже не найдёшь, ходили по букинистам, искали, где с рук купить. Нашли в итоге. Как бы даже не ту же самую коллекцию, только уже втридорога.

Он говорил так спокойно и буднично, будто речь шла о сезонных работах, а не о странном круговороте книг, людей и всего такого…

***

Ещё дня два таскали старые отчёты. Они стояли вразнобой, мы их упорядочивали и складывали по годами. Пыли на них было больше, чем на книгах. Видимо, с того самого момента, как очередной том ложился на полку, его больше никто никогда не открывал.

И даже в отчётах семидесятых годов мелькали знакомые фамилии: Князев, Шишкин, Гирин, Рязанова…

Я пыталась прикинуть, сколько им тогда могло быть лет, и каждый раз путалась в цифрах.

Листала те тома, где знакомых фамилий было особенно много. Попадались чёрно-белые фотографии: группы совсем молодых людей — моложе нас — в лесу, на поваленных стволах, с какими-то грибами-сапрофитами в руках, или просто позирующие на фоне толстенных деревьев.

Миша, подошедший помогать с коробками, вздохнул:

— Жизнь быстротечна. Пришли после института — и вот уже всем за семьдесят. И мы так же: всю жизнь здесь просидим.

— Не дай бог, — почти хором сказали мы с Никой.

— Почему? — удивился Миша. — Я бы хотел. Посвятить жизнь науке.

На одном из отчётов мелькнула моя фамилия.

— Оль, а ты что, здесь в девяносто четвёртом работала? — спросила Ника.

— В каком ещё девяносто четвёртом? Я тогда в садик ходила.

Она задумчиво полистала страницы. Фотографий не было.

Инициалы отличались на одну букву. Какая-то другая Комарова.

— Странно, — сказала я. — Я не слышала, чтобы у меня здесь были однофамилицы.

— Бывает, — спокойно ответил Миша. — Князевых вон у нас вообще трое. А ко мне на елайбрари однажды привязали работы какого-то Букреева по энтомологии. Потом Шишкина подходила: «Михаил, объясните мне вот это по фитофагам…», а я же в них не очень разбираюсь. Ещё подумал: почему ко мне? Она сама лесопатолог. Объяснил как мог, конечно, кое-что из институтской программы помню, а она так строго: «Как же так? Вы написали такую серьёзную статью, а в теме неглубоко!» Я потом только понял, когда статьи того Букреева на своей страничке увидел…

***

Постепенно стеллажи в угловой комнате, отведённой под библиотеку, заполнялись ровными рядами. К концу недели, когда полки были почти заставлены, в комнату заглянул техник, дядечка лет шестидесяти:

— Вы чего это тут?

— Библиотеку организовываем! — рявкнул зам. директора, который как раз заглянул проверить, как движется работа.

Техник почесал в затылке и сказал:

— Сюда столько тяжести нельзя. Здесь стены не несущие, просто перегородки. Если всё это книгами заставить, пол рухнет. Не рассчитан на такую нагрузку.

Зам. директора замер с выражением человека, которому только что сообщили, что вся его жизнь была зря.

— Как это — нельзя? — выдавил он.

Техник пожал плечами, будто речь шла о протекающем кране, а не о неделе нашей работы.

— Тяжести нельзя. Перекрытия не рассчитаны.

Повисла тишина. Зам. директора открыл рот, закрыл, снова открыл. Видно было, как в его голове желание настоять на своём борется с желанием не обрушить пол к приезду комиссии вместе с репутацией института.

— Тогда… — начал он и запнулся.

— Тогда тащим обратно? — предположила я.

Зам. директора посмотрел на меня так, будто лично от меня не ожидал такого упадничества. Но деваться было некуда.

— Ладно, — буркнул он наконец, махнув рукой. — Тащите обратно. Бывает.

***

Тем временем директор обошёл здание и решил, что для приёма комиссии нет ни одного приличного кабинета. И вообще для приёма делегаций нужен отдельный кабинет.

Продумать детали поручили мне.

Наверное, я была не лучшей кандидатурой — к быту я относилась не просто равнодушно, а пофигистично. Окна есть и ладно, подумаешь, деревянные и дует, газетой заткнём! Полы есть — ходить можно. А то, что фрагменты паркета вылетают — так меньше топать надо, они и не вылетят.

Но директор вызвал меня к себе и долго убеждал в серьёзности задачи.

— Это всё строго регламентировано, — говорил он, — все детали: какие стены должны быть в комнате для приёма делегаций, какие жалюзи… Например, на стене обязательно должны висеть часы, потому что на часы на руке во время переговоров смотреть не принято, гостям покажется, что я их тороплю… Это всё где-то прописано. Поищи! Как проводят приёмы на высшем уровне? Какие чайные наборы, какие сорта кофе, возможно, нужен плазменный телевизор…

«Откуда мне знать, как там, на высшем уровне? — думала я, — Я там ни разу не была».

Попытки найти в интернете что-то про помещение для приёма иностранных делегаций тоже мало к чему привели. Я вводила в строку поиска «помещение для…», гугл тут же предлагал: «… для коз», «… для гусей», «… для скота», «… для кроликов», «… для змей» и т.д. И даже: «для стоянки самолётов», «для арестантов»… Я хихикала и сползала под стол.

К счастью, про это поручение, как это часто бывало в НИИЫ, никто никогда больше не вспомнил.

А вот в остальном институте подготовка к приезду важных гостей велась куда серьёзней. С утра до вечера люди носились по зданию, заказывали какую-то мебель, суетились. Комиссия всё не ехала, и наше руководство за остаток зимы решило отремонтировать лифт. Лифт, который не работал вообще никогда с момента сдачи здания в эксплуатацию много десятков лет назад. В здании была шахта, но это всё. Собрались ремонтировать эту шахту, обновлять всё, добывать собственно лифт. Мелькали сметы с такими астрономическими суммами — мне казалось, что я до стольки даже считать не умею. Главбух, у которого финансирование вечно было не предусмотрено ни на что, внезапно эти суммы нашёл. Ну, в принципе, он всегда обещал, что «всё может измениться в любой момент». Момент настал.

***

В горячке подготовки было решено сделать в кабинетах ремонт.

Сразу во всех.

Наше присутствие мешало, и нас начали перекидывать с места на место.

Сначала выселили из кабинета, чтоб поменять окна на пластиковые.

Мы вытащили всё: столы, компьютеры, мониторы, содержимое ящиков, шкафы, содержимое шкафов, папки, гербарии, старые отчёты, цветы в горшках, чайник, кружки и Мишину каску, которую он где-то стащил и припрятал у нас, чтобы, если что, не подумали на него.

Таскали несколько часов.

Едва разместились в соседнем кабинете — выяснилось, что там как раз меняют батареи.

Снова всё вытащили. Снова несколько часов.

Переехали в третий.

Через день нам сказали, что в первый кабинет уже можно возвращаться — окна поставили.

Вернулись. Оказалось, что окна поставили криво, пеной недозаткнули, изо всех щелей дуло.

Мы снова выселились.

Через два дня сказали, что окна переделали. Мы вернулись.

На следующий день объявили, что будут белить потолки.

Мы снова выселились.

Потом меняли двери.

Потом перестилали полы…

Мы переезжали раз двадцать.

Наловчились уже так, что весь переезд занимал минут пятнадцать. Действовали чётко, слаженно, как команда грузчиков со стажем. Кто-то сворачивал провода, кто-то подхватывал системник, кто-то нёс горшки с цветами…

В какой-то момент нам даже перестали объяснять причину.

Просто говорили: «Сегодня переезжаете». И мы переезжали.

Последний раз почему-то решили посадить четырёх человек из разных отделов в один временный кабинет. А потом ремонт закончился. Или все просто устали. И нас решили оставить, как есть.

Институт засверкал новыми окнами, белоснежными потолками, а по шахте побежал лифт.

А вот нам теперь предстояло сидеть не вдвоём с Никой, а вчетвером: к нам подселили Оксану и Лиду. Все из разных отделов, по какому принципу нас собрали, мы так и не поняли.

Кабинет был большой, четыре стола вполне можно было поставить хорошо. Но начальству пришла мысль эту же комнату приспособить ещё и под видеоконференции. Это означало, что когда кому-то в институте будет нужно подключаться к совещаниям по видеосвязи, например, созваниваясь с Рослесхозом, он будет приходить к нам. Для этого половину комнаты нужно оставить пустой и красиво оформить стену — как фон для видеозвонков. Подразумевалось, что мы на время видеоконференций будем выходить в коридор и стоять по стеночке, ждать.

Что и говорить, идея была хороша во всех отношениях.

Обматерив начальство, мы спросили, как они себе это представляют, что нам, жаться вчетвером к одной стене?

— А что? Места много! — сказал Алексей Васильевич Кравцов, выполнявший роль транслятора воли начальства в нашем маленьком коллективе. И показал ребятам, помогавшим нам с мебелью, как расставить столы — все вдоль одной стены.

Два стола при этом встали нормально, а два оказались в паршивых местах: первый у входа, спиной к входящим, а второй у окна с солнечной стороны — на самом солнцепёке. За два паршивых никто садиться не хотел. Когда у тебя за стеной регулярно открывается дверь и все тут же смотрят на твой экран, приятного мало. Когда ты сидишь на солнцепёке, щуришься от света и изнываешь от жары, тоже. Кондиционеров у нас не было. Летом приоконный стол обещал стать местом пыток.

Кравцов посмотрел на эту картину и сказал:

— Жребий кинем.

После чего достал из ящика четыре болта разных цветов, условился сам с собой, какой цвет какому столу соответствует, чтоб всё по-честному, и... раздал нам их.

— На, этот тебе. Этот тебе. Этот тебе. А этот — тебе.

Всё происходящее напоминало выборы в Северной Корее: живая заинтересованность, стопроцентная явка, бурное выражение воли народа.

Мне выпало сидеть на солнцепёке.

— Зимой ничего, — утешил Кравцов. — А до лета ты, может, ещё и не доживёшь.

С этим трудно было спорить.

***

Оборудование комнаты под видеоконференции отложили на неопределённый срок. Как это часто бывало в НИИЫ, этот срок затянулся навсегда.

Свободная половина кабинета постепенно зарастала хламом: туда стаскивали ящики, стеллажи, упаковки какой-то техники. Поставили новый плоттер в коробке. Сказали, потом определят, кому его. Сносили неработающие принтеры, которые негде было хранить, старый сломанный холодильник, украденную когда-то из Пятёрочки тележку…

Каждый раз велели ничего не трогать, но спустя недели хлам расходился сам собой. Лесопарковские ребята забрали упаковочный пенопласт — утеплять будки собакам, Сергей утащил пакеты — на прививочные ленты резать. Разбирали доски — на поддон в душ, коробки — на растопку бани.

Так мы и остались: вместо комнаты под видеоконференции мы стали комнатой под склад ненужных вещей. К нам тащили всё, что жалко выбросить, но некуда девать. А потом, через неделю или месяц, кто-нибудь другой находил этому применение.

Своего рода круговорот хлама в природе.

Во второй половине дня, когда солнце светило в глаза и невозможно было смотреть на монитор, я разгребала себе пятачок на другой половине комнаты и пересаживалась туда с ноутбуком.

В общем, выкручивалась.

Наш первоначальный кабинет, из которого мы выехали в первый раз, так и остался пустовать, туда никого не заселили. Почему нам с Никой нельзя было вернуться обратно — никто объяснить не мог. Просто «сидите здесь», и всё.

Теперь в одной комнате нас было четверо, все из разных отделов.

Нас разрывали на части. К каждому постоянно кто-то приходил с самыми невообразимыми поручениями, вопросами, бумагами на подпись, просьбами «быстро глянуть», «ты не видела журнал по технике безопасности?» и «а где последнее письмо от Росимущества?». Галдёж стоял как на базаре. Иногда казалось, что людей в комнате больше, чем могло физически поместиться.

При этом на второй половине кабинета продолжался круговорот: приносили, уносили, оценивали, разбирали, выбирали. Своего рода блошиный рынок.

И только новоприобретённый плоттер в коробке стоял незыблемо — большой, тяжёлый и, как выяснилось, несовместимый ни с одним компьютером в институте.

***

Однажды в кабинет заглянул Камаев, работавший в НИИЫ уже лет пятьдесят. Внимательно осмотрел плоттер, который так и стоял в коробке, и мрачно предрёк:

— Так и простоит тут всю жизнь. Даже не распакуют. Как те «Агаты» в восемьдесят пятом.

— Какие агаты, Рузиль Мансурович? Вы и минералы когда-то закупали?

— Нет, «Агаты» — это были такие компьютеры. Одни из первых в Союзе. Восьмиразрядные, на процессоре, как у «Эппла». Оперативки сначала 64 килобайта, потом ставили 128, дисководы под пятидюймовые дискеты…

Они тогда всем в новинку были, а в восемьдесят пятом институт вдруг закупил сразу огромную партию, штук пятьдесят, не меньше. Надо было освоить бюджет до конца года, вот и потратились.

На них тогда только мы с Негробовым умели работать — вы Негробова и не помните, небось, не застали. Мы с ним по одному себе распаковали. Там даже бейсик запускался, графики можно было строить, расчёты какие-то. Помню, мы пробовали базу данных для учёта образцов сделать. Казалось: вот оно, будущее…

Остальные сотрудники к ним даже подойти боялись — другой мир. Как посадить человека, всю жизнь считавшего на логарифмической линейке, за штурвал самолёта.

Камаев подошёл ближе к плоттеру и ткнул его пальцем в бок, будто проверяя, живой ли.

— Они ведь так и стоят нераспакованные. Сначала коробки в коридоре третьего этажа лежали, потом их перетащили в бывшую лабораторию хроматографии, там они до сих пор и валяются.

Я представила эти пятьдесят коробок, пылящихся где-то на третьем этаже. Чьё-то будущее, ставшее нашим прошлым. Потом перевела взгляд на большую коробку с плоттером посреди нашего кабинета и подумала, что история повторяется. Уже не первый и, скорее всего, далеко не последний раз.

***

От суеты переездов и разгребания хлама нас отвлекли очередным срочным поручением. Пришло распоряжение из Рослесхоза: «Внести предложения мероприятий по профилактике заболеваний и оздоровлению сотрудников».

До сих пор не знаю, что конкретно имелось в виду. Но задание было именно таким.

Его скинули на нас и велели срочно разработать список мероприятий.

Сначала мы обрадовались.

— Абонементы в бассейн! — сразу предложила Ника.

— В фитнес-клуб!

— Путёвки в санаторий!

— Массаж!

Понеслась душа в рай...

Мы строчили список с упоением и всем кабинетом. Впервые за годы нам разрешили подумать о собственном здоровье!

Когда список был готов, заглянул Кравцов, который славился умением угадывать намерения начальства. Посмотрел, что мы предлагаем, и забраковал всё.

— Вы ничего не поняли, — сказал он с усталым выражением человека, которому приходится объяснять очевидные вещи слабоумным. — Речь не о вас.

— А о ком?

— О сотрудниках Рослесхоза. Когда они будут приезжать к нам на совещания, на конференции или вот, как скоро приедут, с проверкой. Какие мероприятия по их оздоровлению мы можем предложить?

Повисла тишина. Это звучало бредово, но Кравцов давно был в системе и обычно улавливал нюансы начальственных распоряжений.

— Зачем нам их оздоравливать? — не поняла я, — у них там, в Москве, масса возможностей, вот пусть едут к себе и оздоравливаются.

— Потому что так надо. Вот бестолковая!

Кравцов быстро выходил из себя и начинал злиться.

— Сказали «надо», значит, надо! Не задавай глупых вопросов.

Мы переглянулись. Распоряжение звучало теперь совсем по-другому.

— Окна им пооткрывать, — буркнула я. — Проветрить.

— Мало. Слишком просто. Это вообще не мероприятие.

— Зарядку провести, — предложила Оксана. — Приседания.

— На кросс их взять, — добавила я. — Да как бы не сдохли.

— Руки им помыть. Профилактика желудочно-кишечных заболеваний.

— Хождение босиком.

— По шишкам, — мстительно добавила Ника.

Кравцов зарубил всё вышеперечисленное.

— Свяжитесь с медицинскими центрами, — велел он. — Узнайте, какие у них есть мероприятия по профилактике заболеваний и оздоровлению.

Мы связались.

Медицинские центры предложили что могли: анализ мочи / крови / кала, измерение температуры, давления, кардиограмма, смотровой кабинет.

— Вот! — обрадовался Кравцов. — Вот это уже похоже! Температура и давление — сразу да. А остальное… поищите ещё. Поройтесь в интернете. «Недели здоровья, мероприятия»… что там ещё бывает? Что мне вас, всему учить?

Мы начали поиски.

Интернет выдавал разнообразные программы недель здоровья: массаж, ароматерапия, кислородные коктейли, витаминные чаи, сеансы психотерапии, сауна, хамам, бег в мешках, лапта… и — внезапно — хоровод!

На этом месте наша команда лишилась своего самого психологически устойчивого сотрудника в моём лице. Меня отстранили от работы над документом, сказали, что я срываю им остатки рабочего процесса нервным смехом.

— Самое страшное, — вздохнула заглянувшая к нам Валерия Федотовна, — что вот вы сейчас напишете, а потом нас всё это заставят осуществлять.

— Осуществим, — мрачно сказала Ника. — Массаж так массаж. Стол Якобсена от склянок освободим — и вперёд.

— И сауна, — согласилась Оксана. — Вот топор, вот дрова. Флаг в руки.

— Контактный зоопарк можно сделать, — предложила Елена Николаевна из лаборатории биотехнологии, которая зашла на чай и тоже подключилась к мозговому штурму. — Грея им дадите погладить?

— Дадим, — вздохнула Валерия Федотовна. — Он добрый. А они его не обидят?

— Кто их знает…

— Приём психотерапевта, — предложила Ника. — Сейчас это модно. Или психиатра. Многим не помешает. Заставят осуществлять — осуществим. Я, конечно, не психиатр, но послушать могу.

— Не уролог, но посмотреть тоже могу, если очень надо.

— Вот ты юродствуешь, а что мы писать будем?

— А вот всё, что щас звучало. И зарядку, и контактный зоопарк, и анализы тоже.

— «Забор крови на анализ», — зачитала Ника услуги с сайта какой-то медицинской организации.

Это верно сформулировано, — сказала я. — Сам анализ не обещаю, но забрать — заберу.

Мы ещё долго сидели и сочиняли кто во что горазд.

В итоговый список вошло почти всё: измерение давления и температуры, забор анализов мочи и кала, сеанс психотерапии (силами сотрудников института), дыхательная гимнастика на свежем воздухе, хождение босиком по шишкам (по желанию) и — после долгих споров — хоровод как элемент групповой терапии для повышения командного духа.

Кравцов просмотрел документ, кивнул и сказал:

— Нормально. Можно отправлять.

Мы молча смотрели на него, пытаясь понять, шутит ли он. Он не шутил.

Вечером, засыпая, я ещё долго представляла одну и ту же картинку: заезжие чиновники в галстуках и костюмах, взявшись за руки, танцуют в туалет сдавать кал.

Чтоб они уже были, наконец, здоровы!

Утром я узнала, что наш ответ ушёл в Рослесхоз.

Можно было ждать комиссию — уже с полным набором оздоровительных мероприятий.

***

Наконец они приехали. Комиссия из Москвы оказалась именно такой, как мы её себе представляли: важные дяди в дорогих пальто. Кощеев встречал их у входа в своём фирменном «генеральском» наряде — тёмно-зелёном костюме с каракулевым воротником и золотыми пуговицами и в папахе с кокардой. В этом виде он всегда чувствовал себя особенно значительным. Рядом стояли замы, простых сотрудников близко не подпускали. Всех предупредили заранее: «Не отсвечивать, ничего не говорить, на вопросы не отвечать, улыбаться и молчать».

Комиссия провела в институте неделю. Про оздоровительные мероприятия для сотрудников Рослесхоза никто не спросил. Хоровод остался невостребованным.

За это время они перерыли бухгалтерию, сравнивали билеты на командировки и авансовые отчёты за последние десять лет. Подняли на уши отдел кадров. Прошерстили весь документооборот. Вчитывались в старые приказы, служебные записки, вычитывали входящие и исходящие письма. Проверяли нумерацию и журнал записи входящих-исходящих. Придирались ко всему.

— Зачем на бланках документов слово «Рослесхоз»? Вы не Рослесхоз и не должны его упоминать! Кто вам дал такое право?

— А что за печать? Кто вам дал такую печать?

Печать оказалась с подвохом. В центре, как на многих российских печатях, красовался двуглавый орёл. Небольшой, как на рублёвой монетке, в кольце букв. При тщательном рассмотрении выяснилось, что это вовсе не орёл, а какая-то другая птица. Собрались научные сотрудники, более-менее связанные с орнитологией. Печать изучили под лупой.

— Это сокол! — уверенно заявил один.

— Какой сокол? — возразил другой. — У сокола хвост другой и клюв острее. Это скорее канюк!

— Да какой канюк! — вмешался третий. — У канюка крылья шире. Это вообще пустельга!

Через полчаса споров было решено, что на печати всё-таки канюк. Виктор Андреевич, заслуженный лесовод с 60-летним стажем, авторитетно сказал, что канюк — близкий родственник орла, они принадлежат к одному семейству Accipitridae и даже входят в один отряд — ястребообразные. Комиссия посомневалась, но согласилась закрыть на это глаза.

А вот что их не устроило — так это лапы бедной птицы. Гербовый орёл, по мнению комиссии, должен лапки держать вытянутыми, а наш «лапки поджал»!

— Орёл символизирует власть. А ваш выглядит так, будто боится!

Дело пахло госизменой.

Виктор Андреевич попытался было возразить, что в природе орлы тоже иногда поджимают лапы, но его быстро осадили:

— В природе — да. А на печати — нельзя.

Печать постановили поменять немедленно. А комиссия двинулась по кабинетам проверять работу рядовых сотрудников.

***

C каждым сотрудником возникали проблемы. С Рязановой — особенно. Она наотрез отказалась показывать комиссии свои материалы.

— Не дам! — заявила она твёрдо. — Это моё. Я пятьдесят лет собирала.

Комиссия хотела всего лишь посмотреть папки с отчётами, но Любовь Андреевна стояла перед шкафом насмерть, как партизанка на последнем рубеже, и повторяла:

— Не подходите. Это моё.

Ей пытались объяснить, что документы никто не забирает, но она и слушать не хотела:

— В прошлый раз тоже говорили «только посмотреть». А потом всё забрали!

Её пытались уболтать сообща. Меня тоже позвали на помощь.

Я оценила ситуацию и решила пойти от противного.

— Да там нечего смотреть, — сказала я членам комиссии, — Там старые формы и всякие устаревшие методики. Мы ничем этим сейчас не пользуемся. Вам это вряд ли будет интересно.

Любовь Андреевна взвилась:

— Старые формы?! Вряд ли интересно?! Да вы посмотрите сначала, а потом говорите!

И с гордостью распахнула шкаф.

Комиссия взялась листать её сокровища. Любовь Андреевна стояла рядом с видом победителя.

***

На второй день работы проверка дошла до нас.

Поднимали отчёты, рылись в папках с документами.

Алексей Васильевич Кравцов, наш руководитель научной темы, ужом крутился между ними, пытаясь угадать правильные ответы.

— А чем вы можете подтвердить происхождение плантаций? — спрашивали они.

— Есть полевые дневники, — бодро врал Алексей Васильевич.