НИИЫ леснетики

— Они игривые, активные, — расхваливал директор. — Подросшие уже.

Я не нашлась, что сказать. У меня в голове не укладывалось, что двух живых существ, которых взяли в семью, можно подрастить, а потом сбагрить кому-то просто потому, что наигрались. «Подросшие»! Подросшие — это минус. Пока они были маленькие и миленькие, у них был шанс найти своего человека. Люди любят маленьких. А теперь это два взрослых котяры.

Меня брала злость.

— Нет, — сказала я, чувствуя, что аргументов нет. — Не возьму. Не могу. Некуда.

— Ну и зря, — сказал директор, заворачивая в свой кабинет. — Веселили бы тебя…

***

Я вспомнила ещё одного пса, который тоже поселился у нас в лесопарке с недавних пор — Дружка. Дружок был собакой директора. Летом он жил на даче с их семьей, а потом на девять месяцев Кощеев отдавал его в лесопарк до следующего лета, — не хотел забирать собаку в квартиру.

Дружок, привыкший за лето к семье, выл страшно. Первые дни просто не переставая, потом всё реже, спустя месяц смирялся и заходился плачем, только когда слышал, как Кощеев приходил в лесопарк, разговаривал с сотрудниками. Жил Дружок в дальней части лесопарка, ему там был оборудован уголок с будкой, миской. Кощеев туда обычно не заглядывал, но Дружок слышал его за километр и плакал в голос. Все девять месяцев. А на следующее лето его забирали вновь. Увозили на машине. Пёс сидел на сиденье и смотрел из окна абсолютно счастливым взглядом, он не помнил зла и готов был ехать с хозяином на край света, его морда лучилась восторгом ребёнка, которого везут в Диснейленд.

Но потом приходила осень, и его снова отдавали на 9 месяцев в казённый дом.

***

Ночью мне приснился жутковатый сон.

Кощеев уговаривал меня взять одного из его детей.

— У меня четверо, — говорил он. — А у тебя никого. Куда мне их девать? Возьми хотя бы одного!

— Не возьму, — упорствовала я, чувствуя, что мне нечего возразить. Кроме «да вы сдурели» слов не было, а эти слова я не могла сказать ему в лицо.

— А то, может, двоих возьми? Они игривые, активные, — расхваливал директор.

— Я целыми днями на работе, с кем они будут?

— Да они подросшие уже.

— Не возьму. Не могу. Мне некуда.

— Ну хоть одного! Веселить тебя будет.

Я проснулась в холодном поту.

***

Утром мы снова подошли к институту с директором одновременно.

— Слушай, — внезапно сказал он. — У меня же четверо детей, я рассказывал?

— Да, — напряглась я.

— Я вот подумал, не можешь ли ты одного или двоих взять…

Он не заметил мой оторопелый взгляд и продолжил:

— …позаниматься. Ты же английский хорошо знаешь? Их надо подтянуть. Старшему экзамен сдавать. А средняя просто для себя подучить хочет…

Я уже мысленно вспомнила все аргументы из сна от «Мне некуда» до «я целыми днями на работе, с кем они будут?» и теперь перестраивала их с учётом новой информации.

— Может, хоть со старшим? — спросил директор. — Ему нужней, для школы.

«Ну хоть одного возьми!» — отдавалось в голове…

***

Ночью мне снова снился директор. Он стоял посреди лесопарка и раздавал детей.

— Берите, берите, — говорил он щедро. — У меня их много.

Я хотела отказаться, но он уже вкладывал мне в руки тёплый свёрток.

— Веселить будет, — сказал он. — Подросший уже.

В руках шевелился младенчик в маленьком зелёном комбинезончике. Такие же свёртки он выдал лесопарковским ребятам. Света своего деловито сунула под куртку.

— Надо будет на прививки записать. И глистогонное купить.

Лёха вздохнул, беря своего:

— У меня прошлый убежал. Как за ними следить? У нас сейчас сезон, копка, всё время руки заняты…

— Ничего, посадишь в манеж, — сказала Света.

— А на ночь? — спросил Лёха. — Они же кричат.

— Лёша, ну, что делать, начальство велело — значит, надо. Ты на работе, — напомнила Валерия Федотовна.

— А документы на них? — не унимался практичный Лёха. — Свидетельства о рождении?

— Оформят, — отмахнулась Света. — Раз дали, значит, где-то они числятся. В бухгалтерии потом уточним.

Никто не удивлялся. У нас в НИИЫ леснетики уже давно никто ничему не удивлялся.

***

Институт помнил всё.

Сны, которые снились в нём и о нём. Слова, сказанные шёпотом в коридорах, и те, что гремели в актовом зале на учёных советах. Маразм, что годами пропитывал его стены.

Он помнил запах свежей краски после каждого ремонта и запах разогретой в микроволновке картошки с мясом.

Помнил, как менялись таблички на дверях, как исчезали одни фамилии и появлялись другие. Идеи вспыхивали и гасли, как летние грозы, не доживая до воплощения.

Институт смотрел, как люди снова и снова пытаются что-то изменить. Переставляют столы, переименовывают отделы, пишут новые приказы. А потом всё возвращалось на круги своя — как река, которая всегда находит старое русло.

Институт никого не осуждал. Он просто ждал.

В него приносили грязь с полевых сапог, мхи и лишайники на определение, чагу для музея, речную мяту на чай. А однажды принесли спил идеального дуба площадью в два квадратных метра, который перестал быть идеальным и засох неведомо с чего.

Приносили гербарии, где навсегда законсервировалось ушедшее лето, и тонкий запах озона с грозой через распахнутые двери, старые обиды и новые глупые надежды.

Приносили новые жизни — растерянных молодых сотрудников с ещё не потухшими глазами, а других приносили прощаться — уже навсегда.

Институт видел, как люди старели за его столами. Как гасли глаза у тех, кто ещё вчера приходил с горящими. Он видел, как надежды медленно остывают, превращаясь в привычку. Как «временная работа» становится единственной. Как годы наслаиваются друг на друга, будто слои пыли на шкафах. Он видел, как сотрудники ходят теми же коридорами десятилетиями, почти не меняясь.

Институт помнил молодыми всех тех стариков, что волочили ноги по его паркету, и многих до них. Помнил шепотки о том, что «скоро всё изменится». Одни и те же слова. Одни и те же интонации. Больше полувека подряд.

***

Первый раз я заподозрила, что что-то не так, когда Миша Букреев из отдела семеноводства спросил:

— А ты замечала, что он всегда рассказывает одни и те же истории и всегда одинаково?

Речь шла о директоре. Он любил выпить, а выпив, пускался в воспоминания. Поводы у нас в НИИЫ находились исправно: день российской науки, день леса, день географа, день эколога, день освобождения Воронежа, день начала освобождения Воронежа… О существовании последнего мы узнали, когда «сверху» спустили письмо с вопросом: готовы ли сотрудники к торжественному возложению венков 16 декабря в честь Дня начала освобождения Воронежа? Мы не сразу поняли. Ладно 25 января — День освобождения Воронежа, но что такое «начало освобождения»? С таким же успехом можно праздновать 17 декабря — День продолжения освобождения Воронежа, или середину освобождения (экватор), или 26 января — Первый день освобождённого города…

Но мы были гос.организацией, поэтому венки к братской могиле покорно понесли.

После возложений обычно устраивались общеинститутские застолья, и каждый раз после третьей рюмки Кощеев начинал рассказывать одно и то же. Как работал в заповеднике и встретил кабанов. Как был в армии и охранял какой-то вагон. Как ему дали автомат и велели стрелять, если кто пойдёт, а потом мимо пошли местные жители один за другим, и он хотел расстрелять их всех.

— Ещё бы, — сказала я. — Я эти его истории наизусть знаю. Я здесь лет десять уж работаю.

— Десять? — удивился Букреев. — По-моему, больше.

— Ну, десять-одиннадцать… — на меня накатило странное чувство — не получалось вспомнить, в каком году я сюда устроилась. — Не помню точно.

Мы сидели в лаборатории и фасовали семена псевдотсуги по марлевым пакетикам. Миша Букреев такие задачи любил, я — терпела, работа нудная, но необходимая: чтобы на стратификации семена дышали, их закладывали в марле.

— А истории помнишь? — уточнил Букреев.

— Естественно. Про кабанов, про армию, про вагон, про людей, которых он хотел расстрелять, но постеснялся. Наизусть, говорю же. Первый раз он рассказывал, как встретил кабаниху с кабанятами, я ещё не знала, что они считаются опасными. Свинья и свинья. Не прямо уж хищник. Кощеев смотрит: впечатления не произвело, и давай объяснять. Что когда она с кабанятами, страшнее зверя нет. Что, хоть те и шли мимо, первыми не бросались, но если б кабанёнок наступил на ветку, поранился и взвизгнул, мамаша бы растерзала человека, решила бы, что это он малыша обидел.

Второй раз я это слушала, уже в нужный момент ахала-охала, директор остался доволен.

Третий раз и все последующие я уже сама его перебивала: «С кабанятами?! Боже, Аркадий Николаевич! Да когда она с кабанятами, это ж страшнее зверя нет!», он: «Вот-вот-вот!», я: «Да это ж вам повезло, что кабанёнок ни на какую ветку не наступил! А если б он поранился и взвизгнул?! Да мамаша бы вас растерзала, решила бы, что это вы малыша обидели!», и он такой: «Вот-вот-вот!». Надо же, думает, как она шарит!

Я теперь у него любимый слушатель.

— А другие почему не помнят? — спросил Букреев. — Я проверял. Никто не помнит его байки, ни про кабанов, ни про вагон…

— Старожилы-то? Им за 80, они и родных вспоминают по большим праздникам. У некоторых спросишь, есть ли у них дети, внуки, они долго-долго вспоминают, морщат лоб, роются в записных книжках, потом отвечают в лучшем случае: «Да», и всё!

— Думаешь, нас тоже это ждёт? — спросил Букреев.

— Что, маразм?

— Это не маразм, — Букреев поморщился. — То, что им надо по работе, они помнят. А остальное — как обнуляется. Провалы в памяти.

— У них нет памяти, — сказала я. — Я уже привыкла. У большинства людей памяти нет совсем. Не то чтобы она плохая или подводит, а просто её нет совсем. Сколько раз мы решали «возобновить работы по заповеднику»? Кощеев каждый раз фонтанирует энтузиазмом, как в первый раз. О предыдущих попытках забывает начисто.

Да и на учёных советах постоянно бенефис Альцгеймера. Пять минут созерцаем слайд: «Объект №2, площадь — 1,4 га, год создания — 1979, автор — Иванов И.И.». Всё, три строчки. Пять минут на них глазеем, пока докладчик распинается. Он заканчивает, «Спасибо за внимание», и начинаются вопросы: «В каком, вы говорите, году его закладывали?», «А кто автор объекта, не подскажете?», я сижу, думаю, издеваются они, что ли? Из того, что мозолило глаза пять минут, осталось только про площадь спросить, и всё, вопросы исчерпаны. И точно, следующая рука тянется: «А площадь объекта не подскажете?»

Даже я эти три строчки уже — наизусть, от скуки просто, просто потому, что не с закрытыми глазами сижу, хотя мне это сто лет не надо, сижу слайды переключаю, как самый технически грамотный сотрудник: умею переключать слайды... А они живут работой! Говорят только о работе. Собрались слушать это всё. И: «Кто автор?» да «год создания?», как только что приземлились.

— В науке принято всё проговаривать по нескольку раз, — заступился за коллег Букреев. — Меня ещё на дипломе учили: начни с выводов, закончи выводами. Не смейся, когда первый же вопрос будет: «Какие выводы сделаны из работы?». Когда проснётся председатель комиссии, он подведёт итог и тоже спросит: «А какие основные выводы...» Так и было.

— Так то студенты нерадивые, — возразила я. — Их дипломы научной ценности не несут, их можно и не слушать, но эти-то идейные! Что у них есть-то в жизни кроме института? Юбилей Костина недавно отмечали, тосты звучали: «За сосну балканскую!», «За Вашу коллекцию микроклонально размноженного in vitro дуба северного!» — реально желают вместо любви-добра-здоровья-розовых-соплей, от подобной банальщины он отмахивается, я, мол, помру и ладно, давно хочу, а вот объекты не пропали бы, там же рубки ухода каждые три года надо, а ну как зарастут?!

Они живут работой, на остановке могут отловить, взять за рукав и долго рассказывать, как кто-то там за бугром по эпигенетике статью опубликовал — точь-в-точь его, ну ты подумай... Только кивать-кивать-кивать, я никогда наукой не жила, они во мне видят абсолютно чистый мозг, в который можно излить любую информацию, если у них через край.

Работы друг друга они с лупой рассматривают Заклятые конкуренты. Для них это поле боя.

И вот эти фанаты науки пять минут смотрят в экран и не могут запомнить то, что им интересно!

— Да, странно, — протянул Букреев. — И ведь работа интеллектуальная. Должны бы держать память в тонусе. А у кого что ни спросишь, никто ничего не помнит. К тем, кто что-то помнит, отношение настороженное.

— Это точно, настороженное. В командировке недавно были, Гирину из термоса чай предлагаю, «У меня без сахара, — говорю, — как вы любите». Смотрит, прищурившись: «Откуда вы знаете?». «Так мы в прошлом году с вами были в командировке, — говорю, — вы тогда без сахара пили». Косит хитрым глазом: «И вы запомнили?». Такое чувство, что я за ним слежу. Подозрительно. Либо влюблена, либо шпион. Потому что в норме у людей памяти нет совсем, ни долгосрочной, ни оперативной.

Недавно из командировки возвращались, междугородний автобус, часа два уже едем, бабулька одна вдруг засуетилась: «Это не ваш рюкзачок? А это не ваш рюкзачок?» — обнаружила рядом с собой на сиденье. Когда появился, не помнит, вроде бы, с самого начала стоял. Соседей опросила. Попереживала, вдруг там бомба. Потом решила, что с предыдущего рейса остался. Что же делать, что же делать, а куда сдают найденные вещи, а догадается ли потерявший обратиться в транспортную компанию, а давайте мы сообщим диспетчеру, хоть ценного-то, надеюсь, ничего там нет... Поковырялась в нём, достала видеокамеру. Попричитала, как же люди теперь без камеры, а ведь дорогущая, наверное, смотрите, какая навороченная, передала показать соседям...

Весь автобус на уши поставила. Пока к ней не подошли с задних сидений узнать, что там за переполох и почему их камера пошла по рукам.

Выяснилось: они перед поездкой спросили бабулю, можно ли здесь поставить рюкзачок. Сзади места не было, они с кучей багажа, а она одна на двух сиденьях. Конечно, сказала она, конечно. И поставила. Даже не они, она сама поставила. Взяла своими руками. Устроила рядом. Я пригляжу, сказала, не волнуйтесь.

И забыла напрочь. Через два часа опомнилась: ба-а, что это тут у меня?!

Ничего, сказали ей, бабушка, бывает. И окружающие поддакнули, мол, конечно, два часа прошло, ну, как тут упомнить...

Какое, к чертям собачьим, «бывает»?! Как бабушку одну выпускают, если у неё «бывает»? Эдак можно выйти в магазин и забыть, куда шёл. И где дом. И как тебя зовут.

Букреев помолчал, вспоминая что-то своё.

— Меня это пугает, — признался он наконец. — У всех какая-то прогрессирующая амнезии. Чем дольше учёный здесь работает, тем меньше он что-то рассказывает про себя, про родных, про дом, про молодые годы. А если кто и рассказывает, то как запись гоняет, одно и то же по кругу, до дословного.

— Люди приходят сюда в двадцать, — сказала я. — А уходят под сто. И чаще всего вперёд ногами. Неудивительно, что память слабеет. Бывает.

— Не говори так, — попросил он.

— Как?

— «Бывает». Они все так говорят, когда творится какая-то дичь.

— Придираешься. Нормальное слово.

Букреев как-то странно посмотрел на меня, но спорить не стал.

— Ты сам-то помнишь, сколько уже здесь работаешь?

— Лет тринадцать, — сказал Миша.

— Быть такого не может! Ты пришёл позже меня!

— Ну да, ты уже работала. Хотя, знаешь, я помню, как охранял ёлки в лесопарке под Новый год… это было совсем давно, лет двадцать назад.

— Миша, что ты несёшь, лет двадцать назад ты ещё в школу ходил!

Миша надолго задумался.

— Мы с отцом приходили охранять ёлки ещё до того, как я устроился сюда работать, — наконец сказал он. — Волонтёрили. Да, я тогда ещё где-то учился. Не то в школе, не то в колледже.

— Ты никогда не рассказывал, — удивилась я.

— Я сейчас вспомнил, — сказал он.

— Странно всё это.

— Да, — согласился он.

***

А уже на следующее утро замшелый, уютный, слегка заплесневелый мир нашего НИИЫ потрясла новость: к нам едет комиссия из Рослесхоза! Это значит, из Москвы. Это значит, всё серьёзно.

За годы моей работы институт пережил несколько проверок, в том числе московских. Но эта почему-то сразу всколыхнула всех.

Слухи расползались быстрее, чем официальная версия.

К обеду уже было известно, что проверять будут всё.

К вечеру — что как никогда придирчиво, потому что мы попали в немилость и нас хотят закрыть. Никто не мог сказать, откуда взялась эта версия, но она показалась всем самой убедительной. Институт встрепенулся. Оказалось, что мы не готовы, а на подготовку остались считаные дни.

Правда, кто-то говорил, что комиссия приедет через месяц, кто-то — что через неделю, а кто-то — что они уже выехали. Истина, как обычно, была где-то посередине.

И всё заверте…

***

Первым делом меня послали обойти все кабинеты, собрать отчёты прошлых лет и вытянуть из них все фотографии, которые наглядно показывали нашу работу. Сотрудники в лабораториях, на полевых работах, маленькие дубки крупным планом или как двое-трое учёных пытаются обхватить большой дуб…

Из всех этих фоток собирались сделать огромный баннер, чтоб показать, что мы масштабная организация, а не какая-нибудь другая шарашкина контора.

Я побежала по кабинетам узнавать, у кого что можно взять.

Сотрудники помоложе находили фото и сбрасывали без вопросов. Кто постарше — долго с подозрением выспрашивали, что, куда и зачем. Многие после получаса убеждений («Это для нашего же института!») доставали запылённые альбомы или пачки фотографий, а когда я пыталась объяснить им про электронный вариант, диалоги затягивались на часы: «В этом отчёте она вставлена, а не приклеена сверху, значит, она есть где-то на компьютере» и «Я, конечно, могу отсканировать, но с потерей качества, может, мы найдем того, кто вставлял её в отчёт?.. А кто печатал?.. А сейчас он где?..»

Порой возникало ощущение, что мы с разных планет. И говорим на разных языках.

Тяжелее всего оказалось убедить нашу старейшую сотрудницу Любовь Андреевну Рязанову, что я не враг и пришла с миром. С ней в кабинете сидела Лида, та компьютером владела и сразу предложила сбросить нужное, но Рязанова велела ничего не отдавать. Лида заверила, что только покажет, мы сели смотреть, что есть, а Рязанова коршуном нависла над нами, не доверяя.

— Федеральный отчёт 2011, — говорила Лида, показывая на ярлычок.

— Забрала, — отзывалась я, копируя файл на флешку.

— Не забирайте! — подскакивала Рязанова. — Он нам ещё понадобится!

Я объясняла, что копирую, что у них отчёт тоже останется, но та не отходила ни на шаг, подозревая подвох.

— Список объектов института, — продолжала Лида.

— Хорошо, — осторожно отзывалась я.

Опасных слов вроде «беру» или «давайте» я старалась избегать, чтоб не провоцировать Рязанову. Та напряжённо следила за каждым моим движением, будто ожидая, что я метнусь к двери, и тогда она меня схватит.

— Монография про культуры дуба в Черноземье.

— Да, — я выбирала невинные слова.

— Схемы объектов отдела интродукции.

— Есть.

— Семеноводство, монография Гирина.

— Тоже.

— Отчёт отдела селекции 2014 года.

— Его я уже забрала, — вырвалось у меня.

Худшие опасения Рязановой подтверждались, она рвалась с места:

— Почему вы у нас всё забираете?!

— Я не забираю, Любовь Андреевна, я копирую, я же говорю…

Но её было уже не провести.

— Вы обещали не забирать! Я так и думала!!! Всё! Нет у нас больше ничего! Убирайтесь!

Оправдываться было поздно. Компьютеров она опасалась, посмотреть на экран и убедиться, что файл остался, не могла, точнее, посмотреть могла, но её бы это не убедило, она в этом плохо понимала, но зато хорошо слышала слова «забираю» и «уже забрала», когда просили же меня не забирать!

— Я ветеран труда! — бушевала Любовь Андреевна. — Я пятьдесят лет от звонка до звонка!... Да я таких, как вы… Я до директора дойду, я до Рослесхоза дойду! Вы у меня!.. Чтоб ноги вашей тут больше…

Оставалось только бежать.

***

В последующие дни мы занимались разгребанием книг. До сих пор в каждом кабинете стояли книжные шкафы, но руководство сказало «некрасиво, неорганизованно» и велело стаскивать всё в дальнюю комнату, где собирались разбить «центральную библиотеку».

Мы с Никой таскали коробки три дня. Пыль стояла столбом, поток книг не кончался.

— Как в музее, — бурчала я. — Их вообще кто-нибудь когда-нибудь открывал? На некоторых даже страницы не разрезаны!

Среди запылённых научных трактатов и монографий попадались подшивки журналов всех мастей, от «Наука и жизнь» до «Ваш сад и огород», а ещё беллетристика, классика, научно-популярные издания, мемуары, словари... Некоторые экземпляры сохранились ещё с дореволюционных лет, с «ятями» и «ерами».

— Сотни томов сочинений Ленина! — ахнула Ника, открывая очередной шкаф. — Целый шкаф с Лениным.

— И учебники по научному атеизму, — хмыкнула я, потянув соседнюю дверцу, — Маркс, Энгельс… Ой, какая книжечка — «Белая магия»! Ника, слушай!

Я открыла потрёпанную книжку на случайной странице и зачитала вслух:

— «Как снискать милость лешего».

Ника фыркнула:

— Научно-исследовательский институт лесной генетики, ряды учебников по лесной таксации, лесоустройству, картографии… и пособие, как снискать милость лешего?!

— Ну, а что? Иной раз кроме как «леший водит», наши приключения не объяснить… Как мне Алексей Васильевич тогда звонил из леса: «Мы заблудились». Ну, зашибись, думаю. И что я вам на расстоянии сделаю? Вызваниваю вторую группу, которая в двадцати километрах от них, и они вместо своей работы идут тех искать. Полдня ищут. А те отзваниваются: «Мы, кажется, там-то» — называют место на карте, через пять минут: «Ой, нет, мы, кажется, там-то…» — другое место. Вот если не леший, то что это? Не может же наш Алексей Васильевич, светлая голова, не ориентироваться в лесу? Тридцать лет стажа…

— Это называется «первые пятьдесят лет самые трудные в жизни мальчика», — засмеялась Ника. — Они все так, если одни мужчины в группе. Их надо за ручку водить. Мне в прошлый раз звонили: «Мы вышли на какую-то дорогу, нам направо или налево?» По телефону меня спрашивают! Какую дорогу, откуда вышли?! Я тут при чём?!

— Это называется «лесник уровень бог»! Меня тоже однажды Алексей Васильевич вызванивал: «А беленькая стрелочка компаса на север показывает или на юг?». Как такой вопрос может возникнуть не в первой командировке и не в момент первого выхода в лес? Как ты раньше дорогу находил? А я откуда знаю, какая стрелочка у них куда показывает, у меня вообще белой на компасе нет, у меня красная и желтая. Пытаюсь объяснить, что солнечный день, полдень, что солнце сейчас на юге, а если развернуться и посмотреть на свою тень, то тень как раз будет падать на север... В следующий раз заговор «на милость лешего» им зачитаю.

Мы вспоминали других наших заслуженных лесоводов, истории были похожи. Я листала книжицу дальше и находила всё новые жемчужины. Как приворожить-отворожить, это было понятно и предсказуемо. Но среди стандартных заговоров и приворотов попадались и совершенно уникальные советы.

— «Как взять змею в руки»!

— Это ещё зачем? — Ника заглянула на открытую страничку.

— Не знаю, не написано. Подразумевается, что всем надо. Тут заговор, её рогатиной прижимают, читают его, а потом можно брать, она будет ручная.

Я листнула дальше, и мы расхохотались: следующим шёл «Заговор от змеиных укусов».

— Видимо, не всегда...

— Ой, смотри! — Ника заглянула мне через плечо и ткнула в книжку. — «Как сесть на муравейник»! «Муравей-муравей, ты меня не трожь, а то сына твоего подавлю, всю семью твою подавлю, дом твой в труху сотру. Дунь на него, плюнь через левое плечо, топни ногой… Потом садись».

Зачем, в тексте тоже не объяснялось.

Рядом шли очень житейские советы вроде «Как выпытать всю правду у жены». Это было ещё чуднее: взять кусок сырой печени какой-то зверушки, прижать спящей жене к боку, она во сне тебе все расскажет.

— Я представляю: просыпается, бедолага, а ей куском сырого мяса в бочину тычут! Она тебе расскажет! Она тебе всё-всё расскажет! И кто ты, и про всю семью твою, и что с тобой сейчас будет!

Мы разбирали залежи и зачитывались интересными страницами. Книги всплывали как из другой жизни.

В кабинете Юрошкина нашлось «Как пользоваться арифмометром». Издание шестидесятых годов. Там была изображена огромная махина, напоминавшая пишущую машинку, множество колёсиков, расписан принцип работы: выставляются цифры, что-то крутится, какая-то ручка, складывает, умножает… В предисловии гордо сказано, что как в 1870 году российский инженер изобрёл арифмометр, так прибор и не претерпел никаких изменений!