НИИЫ леснетики

Ольга Комарова

НИИЫ леснетики

НИИЫ леснетики

В старом НИИ лесной генетики дни похожи один на другой,

а годы идут не вперёд, а по кругу. Иногда не сразу понятно, где закончился вчерашний день и был ли он вообще. Здесь люди помнят институт лучше, чем самих себя. Сюда ходят и те, кто давно на пенсии, и те, кого уже хоронили, а архивы хранят несколько версий каждой жизни. Чем дольше здесь находишься, тем труднее вспомнить, каким был мир снаружи. И лишь единицы пытаются понять, можно ли ещё отсюда вырваться.

Ольга Комарова

2026

НИИЫ леснетики

С утра мне опять принесли приказ «возобновить работы по заповеднику».

Я знала, что там, ещё до того, как взяла его в руки.

Каждый год одно и то же: в срок до такого-то числа поднять все материалы по заповеднику, найти схемы учётных площадок, подготовить план работ на текущий год...

Я даже не стала читать до конца. Этот ритуал я знала наизусть, и он мне до смерти надоел.

Мы работали в этом заповеднике лет десять назад. Закладывали сто учётных площадок пять на пять метров, на каждой зарисовывали стволы, проекции крон, точковали подрост, описывали жизненное состояние дубков, мерили освещённость люксметром. Работа была большая, месяца на два. Потом всё это легло в папки, таблицы и черновики статей, которые так никуда и не ушли.

С тех пор каждую зиму директор вдруг вспоминал про заповедник. Вызывал меня, загорался, начинал говорить горячо и вдохновенно:

— Вот бы поднять наши старые материалы… Съездить… Найти те же площадки… Посмотреть, что изменилось за эти годы! Динамика естественного возобновления дуба черешчатого под пологом порослевых дубрав! Это же монография может получиться!

Он начисто забывал, что уже говорил это в прошлом году. И в позапрошлом. И ещё раньше. Мне не хотелось отнимать у него эту радость внезапного научного озарения. Я кивала, делала заинтересованное лицо. Иногда сомневалась, найдём ли мы свои колышки спустя столько лет… Он уверенно говорил, что найдём. Память, дескать, у него превосходная, он помнит это место с точностью до метра. Я знала, что не найдём. Ни разу ещё не находили. Но молчала.

Чаще всего его энтузиазм сам сходил на нет за неделю.

Обычно именно неделю директор давал мне на подготовку: найти наши старые записи, ведомости.

— Может, даже схемы площадок сохранились? — с надеждой спрашивал он. — Поищи. Помнишь, мы на миллиметровке рисовали, где что растёт. Это бесценные материалы! И таблицы. Посмотри на старых флешках, может, дома что-то осталось, вдруг найдёшь.

Мне не надо было их искать, я их не теряла.

Всё уже много лет лежало в одной папке. И в электронном виде, и в бумажном. Миллиметровки, ведомости, заготовки статей. Я даже несколько раз носила ему эти заготовки на вычитку. Он обещал почитать, откладывал и забывал. До следующего февраля, когда снова вызывал меня со словами:

— Вот бы возобновить нашу работу по заповеднику!..

Обычно, когда неделю спустя я приходила к нему с папкой, он пролистывал её с искренним восхищением:

— Молодец, Комарова! Всё нашла!

Откладывал:

— Надо будет созвониться с заповедником, договориться, что мы в этом году у них поработаем.

И этим дело заканчивалось.

Начинался полевой сезон, посадки, прививки, госзадание, внебюджетка, командировки, и про заповедник все благополучно забывали до следующей зимы.

Хотя пару раз мы всё-таки доезжали до места.

Один раз нас не пустили — особый охранный режим, а мы почему-то не согласовали свой приезд, хотя директор обещал, что договорится.

В другой раз пустили, но пробную площадь мы не нашли. Ходили кругами, искали колышки. Вероятно, они за эти годы сгнили. Край пробы был помечен каким-то металлическим тросом, но мы не нашли и его. Может, кто-то уволок на металлолом. Никто особенно не расстроился. Бывает.

Больше не приезжали.

Помимо материалов директор обычно ещё спрашивал про люксметр. Есть ли он у нас, чем мы мерили освещённость в прошлый раз.

Я отвечала одно и то же: своего нет, одалживали в лестехе. Он говорил: «Надо купить». И просил меня поискать не простой люксметр, а что-нибудь посерьёзнее — переносную метеостанцию, соляриметр, пиргелиометр, чтоб мерить не только текущую освещённость, но и суммарную солнечную радиацию на квадратный метр…

Я находила нужные приборы стоимостью по десять миллионов. Директор пугался этих цифр.

С финансированием у нас всегда было туго. Главбух, когда кто-то приходил просить средства на инструменты или реактивы, всегда отвечал одно и то же:

— Финансирования в первом полугодии не будет, во втором — маловероятно, в следующем году — неизвестно. Но! Всё может измениться в любой момент!

На том и держались. Всем хотелось дождаться этого момента.

Примерно так же дела обстояли и с зарплатой. Её платили, но не всегда, не в полном объёме и не сразу. Каждый раз в преддверии зарплаты у кабинета главбуха начинались прения:

— Зарплата за июнь будет?

— Будет, но не всем! Постараемся молодым в первую очередь выдать.

— А я же молодой, да?

— Нет, ты нет!

— Ну, почему?!

— Да ты посмотри на себя! Какой ты молодой?!

После чего разговор о деньгах плавно перетекал в спор о том, что есть молодость…

Обычно, повздыхав над приборами, как всё дорого, директор просил меня поискать что попроще. Я находила простой маленький люксметр за две тысячи. Однажды мы его даже купили, но так и не распаковали, сразу убрали в шкаф в лесопарке. На вопрос, есть ли у нас люксметр, я с тех пор отвечала «да». Остальное не изменилось.

И вот снова.

Я вздохнула, открыла нижний ящик и достала толстую папку «Заповедник (опять)».

Чего там только не было. Полевые записи, схемы площадок, ведомости, распечатки. И между ними — лист, где моим почерком было написано: «Прошу уволить меня по собственному желанию. Насовсем. И чтоб больше никогда!»

Кажется, в тот год меня особенно всё достало.

Я добавила в папку приказ этого года и убрала её обратно.

Скажу через недельку, что всё нашла, пусть порадуется.

Ника, соседка по кабинету, спросила, не отрываясь от экрана:

— По заповеднику опять?

— Опять.

Она кивнула с видом человека, который услышал, что зимой опять снег. Уточнять ничего не стала.

***

У нас в НИИЫ леснетики уже давно никто ничему не удивлялся.

Да, именно «НИИЫ». Опечатка при регистрации юр. лица, которую много лет не могут исправить. Бывает. Это, собственно, наш девиз — «бывает»…

Время здесь остановилось ещё в прошлом веке. Средний возраст сотрудников — семьдесят с хвостиком. Не максимальный, а именно средний. Молодых — раз, два и обчёлся, остальные — ветераны, работающие в НИИЫ со дня основания.

По сравнению с ними я работала здесь не так долго.

Институт находился в Воронеже и занимался лесной генетикой. Я считалась научным сотрудником, но на деле была универсальным солдатом. Делала всё: правила тексты, заполняла таблицы, оформляла отчёты, переводила аннотации, ездила на полевые работы, замеряла растения, писала статьи… И вообще бралась за всё, за что «больше некому».

Старички меня любили. Мне казалось, что они видят во мне абсолютно чистый мозг, не замутнённый глубокими знаниями по их темам. Старшее поколение любило рассказывать о работе, хвастаться, вспоминать прошлое. А кому? Друг другу не получалось — это всегда вытекало в споры, критику и несогласие по каждому пункту. У всех за плечами было по полвека накопленных обид. Дома, наверное, родные отмахивались: «Дедушка, отстань!». А я и отмахнуться не могла, и мало что знала об их работе — идеальный слушатель.

Я умела не перебивать и кивать в нужных местах. Они думали, что я вникала. Чаще всего я в это время думала о своём: успею ли до дождя в магазин, почему у нас опять не вынесли мусор или как их тема звучала бы по-английски... Одной из должностей, которые я совмещала, была должность переводчика, и я часто развлекалась тем, что переводила в уме то, что слышала. Это хобби помогало скрасить любое занудное совещание. Если в речах старичков мелькали незнакомые или труднопереводимые слова, мои глаза вспыхивали искренним интересом. Им это нравилось.

Многие мечтали, что я пойду в аспирантуру и буду продолжать их дело, каждый возлагал свои надежды.

Если летом их ещё отвлекала текущая работа: полевые исследования, посадка, прополка, то зимой, как сейчас, когда жизнь в институте замирала, они развлекались, ловя меня то в коридоре, то в столовой, то в приёмной, брали за рукав и посвящали в детали своей работы.

Один на днях подошел на остановке, сказал что-то про погоду, что когда температура так скачет, то скоро будет холодно, потому что в отношении любого признака широкая амплитуда изменения означает низкое среднее значение этого признака. Потом перешёл к изменчивости признаков у древесных пород, потом — к корреляциям, потом — к вариационным рядам… Рассказ затянулся на полчаса. Я не могла уехать, неудобно было его прерывать. Он тоже не замечал автобусов, пока всё не рассказал.

Другая бабуля пришла вчера под конец рабочего дня с докладом, над которым она работала последний месяц, села и стала мне его читать. Подробно, строчка за строчкой, с комментариями, объясняя, какая цифра откуда взялась. Периодически спрашивая:

— Вам понятно?

— Да.

— Ну, слава богу, главное, чтобы вам было понятно!

Рабочий день закончился, все разошлись, мы остались одни во всём институте, а она всё читала и читала. Зачем — оставалось загадкой. Я не спрашивала, у нас в НИИЫ леснетики не принято было удивляться. Может, она приняла меня за кого-то другого, а может, ей нравилось, как я слушаю. А может, вербовала, чтобы я заинтересовалась и пошла к ней в помощники.

И сегодня тоже, едва я убрала приказ по заповеднику в папку, заглянул один из пожилых сотрудников и пожаловался, что его товарищ-конкурент взял аспирантку с диссертацией на тему «Выращивание ореха грецкого в северных регионах РФ». Ему было обидно: эта тема изначально была его. Но он утешающе подмигнул мне:

— Ничего, а мы с тобой возьмем «Выращивание ореха грецкого в южных регионах РФ»!

Я на тот момент ещё не до конца проснулась и бестактно ляпнула:

— Для чего возьмём?

— Для диссертации.

— Так у нас же никто не пишет диссертацию?! — удивилась я.

Дедуля обиженно засопел и ушёл.

Спустя час заглянул ещё один со словами, что он внёс меня в список исполнителей. Я находила для него в интернете лесные планы разных регионов. Мол, пригодится, когда я буду оформлять соискательство на научную степень.

Из года в год все говорили о моей диссертации как о чём-то неизбежном.

Я её не писала. Даже не собиралась. И вообще глубоко погружаться в науку не собиралась.

Возможно, именно поэтому я смотрела на их труды относительно свежим взглядом редактора и замечала в отчётах ошибки и нестыковки. Там, где они видели суть, а я видела слова и буквы. Видела, что предложение, например, не согласовано. Что нет сказуемого — просто забыли. Что табличка в презентации будет нечитаемой: нагромождение цифр или слишком мелкий шрифт. «Слишком много текста на один слайд, давайте разобьём на два и разбавим фотографиями». «В этой табличке нет единиц измерения, надо добавить». «В статье не указана ошибка среднего, редактор завернёт». Они восхищались моей внимательностью.

В общем, я была удобным человеком для нашего НИИЫ.

Сам институт при этом жил своей медленной, слегка заторможенной жизнью. В коридорах пахло пылью и старыми бумагами. Были и компьютеры, хотя старожилы относились к ним с недоверием. Зато бумажных отчётов было — как грязи, каждый шкаф был забит ими под завязку, и когда кто-то открывал дверцы, оттуда сыпалась мелкая желтоватая труха.

Институт смотрел на сотрудников с высоты своих этажей, лет и невыброшенных папок. Ему было всё равно, кто роется в его недрах. Он давно перестал различать их лица.

За окном ещё лежал снег. Грязный, тяжёлый, с проплешинами. Близился март, но до настоящего полевого сезона оставалось ещё несколько недель.

Или так нам казалось.

***

Два дня спустя неожиданно для всех начальство объявило: «Сезон начался!» и велело высаживать ёлки.

На улице было минус пять, накануне мела метель, но сказали «весна», значит, весна. У нас как директору вожжа под хвост попадала — так и весна.

В этот день в лесопарк привезли школьников на экскурсию, и директор решил, что просто бродить меж сугробов скучно, давайте-ка мы с ними что-нибудь посадим.

Валерия Федотовна, начальница лесопаркового участка, работала у нас давно и тоже привыкла не спорить. Молча нашла для них две ёлочки в горшочках. Ребята из лесопарка заранее разрыли эти горшки, перенесли в помещение, отогрели. В честь праздника весны директор собственноручно взялся их празднично сажать. На камеру, под восторги детей они чем-то долбили лёд, что-то сверлили... Не знаю, дошли ли в итоге до земли или так — лунку в сугробе сделали и воткнули. Никто ничего не сказал: директор — кандидат наук, доцент, физиолог, ему видней. Дети сфотографировались в сугробе с новопосаженными ёлочками и разошлись. Лесопарковские ребята заботливо выкопали деревца обратно, поставили в горшки, где они росли до этого, и отнесли на прежнее место. Ребята любили растения и не любили бессмысленно их убивать.

— В апреле воткнём, куда надо, если не забудем, — пообещали они.

***

Фамилия директора была Кощеев, и она ему очень шла, он был вечным, как само здание института.

Кощеев любил себя сильно и публично. По всему институту висели его портреты в золотых рамках. В директорском кабинете тоже был целый иконостас: благодарности, фотографии, где он жмёт руки важным людям, грамоты — все, накопленные за жизнь, начиная от «за лучшую поделку третьекласснику Аркадию К.» до «лучшему предпринимателю», последнюю он изготовил сам на цветном принтере.

***

Помимо себя он любил дисциплину.

Однажды Кощеев решил, что сотрудники слишком расслабились, и ввёл журнал учёта рабочего времени. Обычный бумажный журнал, технологии типа турникетов и электронных пропусков до нас ещё не дошли. Мы должны были проставлять время от руки, сами записываться, кто во сколько пришёл, кто во сколько ушёл.

Идея была, на мой взгляд, слегка недодумана. В основном потому, что писать про себя, что опоздал, дураков не было. Забавно было читать: до восьми люди шли по одному, «7:50», «7:52», «7:55»… а в восемь начиналось столпотворение, 40 строчек в журнале — «8:00», «8:00», «8:00»... И так каждый день. На недоверчивые вопросы все пожимали плечами. Мы друг друга ждём на порожках, вместе заходим. Приехали на одном автобусе.

Пару раз какая-то совестливая сволочь выводила твёрдой рукой «8:10» (опоздал, мол, виноват), но ниже не менее твёрдой рукой коллег писалось «7:50» (ничего не знаю, я считаю, восьми ещё нет) и ниже опять «7:52», «7:55», «7:55», «8:00», «8:00», «8:00»... Один какой-то чудик время перепутал, часы, вероятно, спешат, все остальные, и до, и после, все пришли вовремя.

Но точное время — ещё полбеды. Смешнее было то, что весной я рабочие дни проводила в лесопарке, а заезжать отмечаться приходилось в здание института. Утром я туда заезжала, расписывалась, садилась на велосипед и уезжала. Куда я уезжала, никто не знал. По официальной версии — в лесопарк, но никто точно не знал. Может быть, домой.

Лесопарковские ребята с работы не уходили вовсе, они в лесопарке жили. Днём обычная работа, ночью работа сторожа, они все были устроены ещё и сторожами, ночь через две. Дом у одного из них был где-то в области за тридевять земель, у другого на другом конце города, пилить далеко, да и зачем? Всегда так было, все знали. В лесопарке все условия, тёплый дом, ванна, кухня, телевизор, кровати. Во сколько им отмечаться, тоже никто сказать не мог. «Я не расписывался, поскольку с работы не уходил».

«А мне так можно? — думала я. — Я тоже в этом отделе. Сказать, мол, решила во избежание пересыхания-отмирания-загнивания посадочного материала жить здесь. Собой регулировать температурный режим, на своей шкуре, не могу себе позволить отлучиться!»

А ещё я часто проводила в лесопарке выходные. Поливала посадки, проверяла прививки. Всю весну каждый день хоть на полчаса-час, но приезжала.

В выходные велели не отмечаться.

И в отпуске, когда на бумаге, а реально на работе — тоже. Никто не хотел плюсовать рабочее время, только вычитать.

Недели две журнал держался. Потом с ним стали твориться разные странности.

Сначала там стали замечать фамилии давно уволившихся сотрудников. Некоторых из них я даже вспомнить не могла, наверное, они ушли ещё до моего прихода. Многих не было в живых. «Негробов» было написано чьей-то торопливой рукой. Негробов ушёл ещё до моего рождения. «Калуцкий» — надпись карандашом, хотя на раскрытом журнале лежала только ручка. Калуцкий был основателем лесопарка, я знала его по старым выцветшим фото. Одна бабулька как-то раз увидела фамилию покойного мужа и утверждала, что и почерк его.

Многие записывались, что пришли, но не записывались, что ушли. Шли мимо вахты в мыслях о работе, забывая отмечаться. В итоге по бумагам выходило, что в институт изо дня в день приходит и навсегда остаётся масса людей.

А спустя ещё пару недель журнал отпал как идея. Как отпадает усохшая почка, как отпадают неприжившиеся прививки. В нём перестали расписываться.

Сначала перестали расписываться лесопарковские ребята. Им надо было специально идти в здание института только ради этого, и они плюнули первыми. Потом плюнули люди вроде меня, которые по работе могли быть и в институте, и в лесопарке. Мало ли, может, сегодня я там? Бросила отмечаться, санкций не последовало. Другие потихоньку откололись — тоже. К концу месяца осталась горстка самых прилежных, человек пять. Ещё с неделю журнал просуществовал по инерции, потом иссяк. Душа не может долго противиться уму. И его убрали. Не прижился.

***

После неудачи с журналом с месяц промаявшись — куда направить избыток творческой энергии — Кощеев придумал ящик для доносов. Настоящий почтовый ящик в коридоре с надписью: «Для анонимных донесений лично директору института Кощееву А.Н.»

Он провисел полгода. За это время туда кинули три анонимки:

«На втором этаже дует из окон».

«Кто-то опять съел мой бутерброд!»

и одна с текстом «Кощеев, ты козёл».

Ящик сняли.

Об этом нам рассказала уборщица, которая эти письма вынимала и относила в приёмную.

— Обиделся, — резюмировала она. — Сказал: «Не доросли. Коллектив не готов к горизонтальному диалогу с руководством».

***

Ещё он любил получать от подчинённых ежедневные отчёты по помещениям под условным названием «кошек нет».

Традиция этих отчётов возникла после посещения комиссии из Москвы. Тогда не все сотрудники оказались готовы. Один из них — раздолбай из отдела биотехнологии Олег, доброй души человек и алкоголик — умудрился не знать о комиссии ничего. Делегация обходила лаборатории и, когда дошла до каморки Олега, до них донеслась музыка, нестройный хор голосов и ещё какие-то звуки. Комиссия долго стучала в дверь, им открыли минут через пять, и первой из двери выбежала кошка. Обычная трёхцветная кошка, ничего особенного. Следом вышли несколько женщин, совершенно незнакомых ни директору, ни делегации, попрощались и быстро ушли, а в кабинете обнаружился коньяк, рюмки, нарезанный шашлык и магнитофон. Последовал ужасный скандал. Почему-то больше всего директора возмутила именно кошка. «Антисанитария, — вопил он. — Кто согласовал?! На каком основании?! Распустились!»

Никто не смог объяснить, откуда она взялась.

Было созвано общее собрание коллектива — принимать меры по недопущению подобного в будущем. Учёный секретарь попытался было вступиться за кошку.

— В Эрмитаже всегда жили коты, и ничего. Считаются символом, их вон на открытках печатают, в книжках! «Коты Эрмитажа»!

Кто-то робко сказал, что в лабораториях мыши, кот был бы не лишним.

Но директор и слушать ничего не стал и коллективно своим решением постановил отныне каждый день начинать с обхода помещений, каждому отделу собирать мини-комиссию из двух сотрудников отдела и одного сотрудника со стороны, обходить все подведомственные комнаты и писать отчёт по помещениям.

С тех пор каждый день мы собираемся всем отделом и пишем что-то вроде «Проведён осмотр лаборатории такой-то, кабинета номер такого-то и подведомственного сарая. Помещения находятся в надлежащем состоянии, сарай требует ремонта. Кошек нет».

***

Однажды осенью у директора возник очередной бзик: он запретил есть на рабочих местах. Особенно это задело ребят в питомнике. В отличие от институтских, у лесопарковских было нормальное жилое помещение с полноценной кухней, ванной, туалетом, все условия. Скороварка, плита, посуда, два стола, вечно заваленные всякой всячиной: кульки с печеньем, приправы, виноград, варенья в баночках… Так было всегда. Ближе к обеду кто-то один шёл варить борщ, потом все вместе ели. Помимо едя для людей, на кухне варилась еда собакам, которые охраняли лесопарк. Каши, мясо. Всё это вывело из себя директора во время очередного визита в питомник. Кощеев сказал, что это сбивает с рабочего настроя. Запахи еды, звон посуды… И велел больше не готовить и не есть. Сами в столовую, собаки — их дело, на подножный корм.

Мы послушно убрали всё. Неделю ходили обедать кто куда: в столовую, в лес на пеньке с принесённым из дома контейнером. Была надежда, что это не навсегда. Пройдёт месяц-другой, начальство смягчится, мы начнём постепенно пить чай, потом…

Но прошла всего неделя. Спустя неделю я пришла на работу и окунулась в знакомые запахи: варёная картошка, как в лучшие времена, жареная курочка… А что изменилось, спросила я? Ничего. Валерия Федотовна, непосредственная начальница, сказала: «Холодно, давайте есть!»…

Кощеев сделал вид, что не заметил. Он боялся уронить свой авторитет.

Мы делали вид, что слушаемся. Это была целая наука. Не бунтовать, не вступать в открытое противостояние, не спорить, притвориться, что выполняем, а потом просто вернуть всё, как было, без объяснений. Директор либо забывал о своих поручениях — что не удивительно, памяти у него не было никакой — либо притворялся, что не замечает, избегая скандалов.

Тонкая игра, где каждый знал свою роль.

***

Однажды Кощеев заглянул в лесопарк и сказал:

— Там на парковке щенок под машину забился и скулит. Заберите его.

Не то чтобы нам была нужна ещё одна собака — своих хватало. Но отчасти было жалко щенка, а отчасти — всё-таки приказ директора. Мы вышли на парковку, посвистели, позаглядывали под машины. Никого не было. С облегчением вернулись в лесопарк.

А спустя два часа пришли две женщины, ведя чёрного щенка на верёвочке.

— Нам сказали, что вы его искали. Мы нашли. Ваш?

Нет, он не был «наш». Но отказываться было уже поздно. И к тому же директор велел забрать. «С начальством не спорят», — сказала Валерия Федотовна.

Так в лесопарке появился Блэк.

Вместе с ним в лесопарке было уже три собаки, содержать такую свору было нелегко и недёшево. Их всех надо было кормить, лечить, делать прививки, покупать средства от клещей. Всё это брала на себя Валерия Федотовна. Одной собакой больше — это несколько тысяч дополнительных расходов в месяц. Но она приняла эту ношу с тихим вздохом, а я в очередной раз поразилась умению директора быть добрым за чужой счёт.

***

Я вспомнила об этой истории, когда утром подходила к институту одновременно с директором. Он поравнялся со мной и спросил:

— Тебе котёнок не нужен?

Я напряглась. Это звучало как очередная его попытка насильно осчастливить. Такие попытки обычно дорого обходились осчастливленным.

— Нет, — осторожно сказала я. — У меня уже есть дома и кошка, и собака, они не примут.

— А может, возьмёшь? Будет две кошки. Чем плохо?

Я вспомнила его крики «Антисанитария!», «На каком основании?!» и наши ежедневные отчёты «кошек нет». Чем плохо — две кошки? Я не была уверена, что отвечу правильно.

Он принял моё молчание за готовность согласиться и усилил нажим:

— А то обоих возьми!

— Кого «обоих»?

— Котят. У меня двое. Куда мне их девать? Возьми хотя бы одного!

И он рассказал, что дети пару месяцев назад притащили с улицы двух котят. У Кощеева было четверо детей, они любили животных, и родители, поумилявшись, поначалу разрешили оставить зверушек. Пока котята были маленькие, они были милые, и дети всласть с ними наигрались. А теперь котята выросли, шумят, гадят, кормить их, опять же…