Сердце из камня. Точка опоры

Здесь было иначе.

Я стояла посреди гостиной с чемоданом в руке и чувствовала себя... гостьей. Нет, неправильное слово. Интервенткой. Человеком, который вторгся на чужую территорию и пытается сделать вид, что имеет на это право.

Кожаный диван — Эрик купил его в Милане, кажется, ещё до «Горизонта». Стеклянный журнальный столик, на котором не было ни единого отпечатка пальцев. Книжные полки, заставленные альбомами по архитектуре, томами Палладио и Ле Корбюзье. Рояль в углу — чёрный, блестящий, как панцирь жука. Тот самый, за которым я впервые увидела его без перчаток.

Всё это было его. Только его. Семь лет одиночества, запечатанные в четырёх стенах на Петроградской стороне.

— Ты чего застыла? — Эрик опустил мой второй чемодан на пол. — Проходи. Ты теперь здесь живёшь.

«Живёшь». Не «гостишь». Живёшь. Я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Мои каблуки простучали по паркету гулко и чуждо, будто отмечая вторжение.

— Я распакую вещи, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — А ты, наверное, хочешь поехать в бюро? Марк, кажется, ждёт.

— Да, — он потёр шею. — Нужно разобраться с документами. Это ненадолго. К вечеру вернусь.

Он поцеловал меня в лоб — быстро, почти формально — и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я осталась одна.

Тишина навалилась сразу. Она была не просто отсутствием звука — она была субстанцией. Густой, вязкой, пропитанной одиночеством Эрика. Я вдруг поняла, что он жил здесь семь лет один. Семь лет возвращался в эту идеально-пустую квартиру, пил свой кофе ровно 65 градусов, играл Шопена, ложился спать и просыпался в 5:30. И никого рядом.

Как он выжил?

Я взяла чемодан и пошла в спальню. Она была такой же — его. Тёмно-серые стены, широкое окно без занавесок (Эрик говорил, что шторы — это «архитектурное преступление»), низкая кровать с графитовым постельным бельём. Ни одной случайной вещи. Никакого визуального шума.

Я открыла шкаф — и замерла.

Его рубашки. Чёрные водолазки. Пальто в чехлах. Идеально выглаженные, разложенные по цветам, будто в бутике. А с правой стороны — пустые плечики. Он освободил половину шкафа для меня.

Этот жест — такой простой, такой бытовой — почему-то пробил меня сильнее любых слов. Эрик Ван дер Меер, который семь лет никого не подпускал к себе ближе чем на вытянутую руку, выделил мне половину своего шкафа. Он не просто впустил меня в свой дом. Он пытался впустить меня в свою жизнь.

Я начала разбирать вещи. Мои скромные платья из секонд-хенда, пара строгих юбок для бюро, джинсы, свитера. Они выглядели нелепо среди его дорогих вещей. Как воробей в стае соколов. Я аккуратно вешала блузку за блузкой и чувствовала, как внутри поднимается глухое, иррациональное раздражение. На что? На эту квартиру? На его деньги? На себя?

Нет. На ложь.

Я не дура. Я видела его лицо в машине. Видела, как он переглянулся с Марком, думая, что я сплю. Видела, как побелели костяшки его пальцев на руле. Там, в аэропорту, случилось что-то серьёзное. Не «мелкое хулиганство», а что-то, что заставило его снова надеть броню.

«Всё хорошо, Лина. Рабочие моменты».

Лжец. Мой муж — лжец.

Я задвинула ящик с бельём резче, чем нужно. Звук получился резким, хлёстким, как пощёчина. Ладно. Он не хочет говорить сейчас — я не буду давить. Но я не позволю ему снова запереться в своей раковине. Мы для этого женились? Чтобы он опять решал всё сам, а я сидела в золочёной клетке и делала вид, что ничего не замечаю?

Я вытащила со дна чемодана последнее — деревянный молоток с выжженными буквами «Л.М.». Провела пальцем по стёртой рукояти. Отец улыбался мне с пожелтевшей фотографии в памяти: «Стучи, пока не откроют, дочка».

— Я стучу, пап, — прошептала я. — Но он снова ставит стены быстрее, чем я их ломаю.

Я поставила молоток на тумбочку у кровати. На его стороне стоял осколок кирпича с «Горизонта» — его талисман, его память о боли. Теперь рядом с ним будет мой талисман. Два напоминания о том, откуда мы пришли.

Отлично.

Я оглядела спальню. Что-то во мне требовало действия. Не сидеть сложа руки, не ждать, пока он вернётся и снова накормит меня полуправдой. Я должна понять, в каком мире я теперь живу.

Ноги сами принесли меня в кабинет.

Я знала, что не должна. Кабинет Эрика — это его личное пространство, его святая святых. Но дверь была приоткрыта, а внутри... внутри хранились ответы. Он сам сказал мне когда-то: «Здание — это не ложь. Здание — это правда, застывшая в бетоне». Если я хочу узнать правду — мне нужно искать её в его бумагах.

Кабинет встретил меня запахом кофе, бумаги и старого дерева. Огромный дубовый стол был завален чертежами — текущие проекты, эскизы, расчёты. Я скользила по ним взглядом, не задерживаясь. Не это.

Я подошла к стеллажу. Книги по сопромату и истории архитектуры. Папки с проектами — «Луч», «Собор», какие-то старые тендеры. А в самом низу, почти скрытый за кипой журналов, стоял металлический бокс для чертежей. Старый, с облупившейся краской.

Я вытащила его.

На крышке — надпись чёрным маркером, выцветшая от времени: «ГОРИЗОНТ. 2018».

Семь лет. Семь лет он хранит это. Руки дрогнули, когда я открыла крышку. Внутри лежали чертежи — пожелтевшие, с загнутыми углами, кое-где испачканные чем-то, похожим на ржавчину. Или на кровь. Планы этажей, разрезы, фасады. Амбициозный проект, который должен был стать прорывом. И стал катастрофой.

Я перебирала листы, чувствуя, как холод поднимается откуда-то изнутри. Вот эта балка, наверное, та самая, что рухнула. Вот эта отметка — место, где погибли люди. Он хранил всё это семь лет. Зачем? Чтобы помнить? Чтобы наказывать себя?

Под чертежами лежала старая фотография. Я вытащила её. На снимке — Эрик, молодой, без шрамов, без седины, стоит перед строящимся зданием и улыбается. Рядом с ним — Кристиан, тогда ещё не предатель, а партнёр. И кто-то третий, кого я не узнала. Коренастый мужчина с неприятным, скользким взглядом.

Я перевернула фото. На обороте надпись торопливым почерком Эрика: «И. сказал — всё чисто. Не верю. Проверить материалы. 12.04.2018».

За две недели до катастрофы.

Сердце забилось где-то в горле. «И.» — Игорь? Тот самый Игорь, который сейчас возглавляет архитектурную комиссию? Который отклонил мой проект на последнем заседании? Который подошёл ко мне тогда и процедил: «Жаль, что вы ввязались не в ту команду»?

Значит, он был там. Был с самого начала. И Эрик знал — знал, что с материалами что-то не так, ещё до того, как рухнули балки.

Я прижала фотографию к груди. Перед глазами поплыли круги. Значит, взлом в бюро — это не случайность. Это звено одной цепи. Той самой, что тянется с 2018 года. И Эрик... он знает, кто за этим стоит. Знал с первой минуты, когда ответил на звонок Марка в церкви.

И он решил не говорить мне.

Стук входной двери заставил меня вздрогнуть. Я быстро, как воровка, засунула фотографию обратно в бокс, захлопнула крышку, запихнула его на место. Вскочила, одёрнула свитер, попыталась придать лицу беззаботное выражение.

Не успела.

Эрик стоял в дверях кабинета и смотрел на меня. Его серые глаза скользнули по моему лицу, по чуть сбившемуся дыханию, по рукам, которые я не успела убрать от стеллажа.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он тихо.

Слишком тихо.

— Я... — слова застряли в горле. — Я искала бумагу для заметок. Хочу записать идеи по своему проекту.

Он молчал. Смотрел на меня так, будто видел насквозь — и мою ложь, и мой страх, и ту чёртову фотографию, которую я только что держала в руках.

— Бумага в левом ящике стола, — сказал он наконец. Голос был ровным. Слишком ровным.

— Спасибо.

Он развернулся и вышел. А я осталась стоять посреди кабинета, чувствуя себя так, будто меня застукали над вскрытым сейфом. Но он ничего не сказал. Почему?

Потому что тогда ему пришлось бы признать, что в сейфе вообще что-то есть. Что есть тайна, которую он прячет. И он не готов.

Я сжала кулаки и заставила себя выдохнуть. Хорошо. Пусть так. Ты хочешь играть в молчанку, Эрик Ван дер Меер? Ты забыл, с кем связался. Я не та девочка, которую можно спрятать за стеклянной витриной и кормить красивыми словами.

Я взяла со стола лист бумаги. И вместо заметок по проекту вывела на нём всего три буквы: «И. 12.04.2018». Сложила лист, спрятала в карман джинсов. Мой первый собственный чертёж в этом доме. Чертёж расследования.

Глава 5. Тени

POV: Эрик

Кабинет был единственным местом, где я мог дышать.

Не квартира на Петроградской, где каждая вещь помнила моё одиночество. Не опенспейс бюро, где каждый сотрудник теперь смотрел на меня с немым вопросом: «Что дальше, шеф?» Только здесь, за дубовой дверью с табличкой «Э. Ван дер Меер», я позволял себе снять маску.

На час. На два. Пока хватит сил.

Я опустился в кресло и прикрыл глаза. В висках пульсировала тупая боль — верный спутник недосыпа. Прошлую ночь я провёл не в постели с женой, а за этим столом, перебирая старые контакты, поднимая архивы, пытаясь нащупать ниточку, ведущую к Игорю. Бесполезно. Он действовал чисто. Ни одной зацепки.

В дверь постучали — коротко, три раза. Марк.

— Войди.

Он проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь и без приглашения опустился в кресло напротив. Вид у него был ещё более помятый, чем утром. Под глазами залегли тёмные круги, галстук съехал набок.

— Я проверил список, — начал он без предисловий. — Все, кто имел доступ к сейфу в ту ночь. Охрана, уборщица, трое старших архитекторов, я, ты...

— И? — я подался вперёд.

— Игорь Степанович Трофимов, — Марк выложил на стол распечатку. — Ты знал, что его племянник работает у нас?

Я замер. Этого я не знал.

— Антон Трофимов, — продолжал Марк. — Двадцать шесть лет, младший инженер в отделе расчётов. Устроился полгода назад. Резюме чистое, рекомендации — липовые, но мы не проверяли, потому что брали его на низовую должность.

— Почему я не знал? — мой голос прозвучал глухо.

— Потому что он не светился. Работал тихо, в срок сдавал расчёты, ни с кем не конфликтовал. Идеальный сотрудник. Прямо образцовый.

— И он знал код от моего кабинета?

— Нет, — Марк покачал головой. — Но он знал того, кто знает.

Мы замолчали. В тишине кабинета было слышно, как гудит вентиляция и где-то далеко, в опенспейсе, звонит телефон. Я смотрел на распечатку с фотографией Антона Трофимова — белобрысый парень с неприметным лицом, — и чувствовал, как внутри затягивается старый, знакомый узел. Узел предательства.

— Ты хочешь сказать, что в моём бюро есть крот, — медленно произнёс я. — И этот крот слил информацию Игорю.

— Похоже на то.

— Доказательства?

— Никаких. — Марк развёл руками. — Антон ничего не брал, ни с кем подозрительным не общался, в ночь взлома у него алиби — он был в ночном клубе, есть свидетели. Мы не можем его даже допросить без риска нарваться на иск.

— Значит, он не сам работал. Он только дал код. Исполнители — профессионалы со стороны.

— Именно. Игорь всё продумал. Он не дурак.

— Он дурак, — отрезал я. — Он думает, что если спрячется за племянником и наёмниками, я не достану его. Он ошибается.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом — серая Фонтанка, свинцовая вода, чайки, орущие над мостом. Город, который я когда-то поклялся сделать красивее. Город, который теперь снова превращался в поле битвы.

— Нужно рассказать Лине, — сказал Марк негромко.

— Нет.

— Эрик, чёрт возьми...

— Я сказал — нет! — я развернулся к нему. — Ты не понимаешь. Она только перестала бояться. Ты помнишь, какой она была весной? Загнанная, дёрганая, вздрагивала от каждого звонка. Я не верну её в это.

— А если она узнает сама? — Марк смотрел на меня в упор. — Ты её недооцениваешь. Она умная. Она уже чувствует, что что-то не так. И если она начнёт копать — а она начнёт, ты её знаешь — она может влезть туда, где будет опасно. Ты этого хочешь?

Я молчал. Перед глазами стояло лицо Лины — сегодня утром, когда она стояла перед зеркалом в своём дурацком платье с белым воротничком. Она смотрела на себя и пыталась найти в отражении ту девочку, которая когда-то бросила камень в макет. Которая ничего не боялась. Которая была одна против всего мира.

Теперь она не одна. Теперь у неё есть я. И именно поэтому я не могу позволить ей лезть под пули.

— Я сам с ней поговорю, — сказал я наконец. — Когда придёт время.

— Когда придёт время — может быть поздно.

— Марк, — я посмотрел на него так, что он осёкся. — Я семь лет жил с чувством вины за смерть людей, которые мне доверяли. Я не допущу, чтобы моя жена пополнила этот список.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул — медленно, тяжело.

— Как знаешь, — сказал он, вставая. — Но запомни: я тебя предупредил.

Он вышел, плотно прикрыв дверь. Я остался один.

Снова один, как семь лет назад, когда Кристиан сбежал в Лондон, оставив меня разбираться с руинами «Горизонта» в одиночку. Я тогда тоже думал, что справлюсь сам. Что не нужно никого впутывать. Что ответственность — это моё бремя.

Чем это кончилось? Четырьмя гробами и десятью операциями на руках.

Я подошёл к сейфу, открыл его и достал то, что не показывал никому. Тонкую папку с надписью «И. Трофимов». Я собирал это досье годами — обрывочные сведения, свидетельства, копии документов. Всё, что могло бы связать Игоря с подделкой материалов на «Горизонте». Не хватало только одного — прямого доказательства. Того самого акта с его подписью, который бесследно исчез из архивов.

Семь лет я гонялся за этим доказательством. Семь лет Игорь ускользал.

Но теперь всё изменилось. Теперь у него появилась новая цель — не я, а Лина. Он понял то, что понял когда-то Кристиан: меня можно ударить только через тех, кого я люблю.

Я закрыл папку и убрал её обратно в сейф. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

«Я разберусь», — сказал я тогда Кристиану за неделю до катастрофы. «Я сам разберусь». Он тогда кивнул, похлопал меня по плечу и сказал: «Конечно, разберёшься. Ты же у нас гений». А сам уже знал, что через неделю здание рухнет. Знал и молчал.

Я не могу повторить эту ошибку. Но я не могу и рассказать Лине правду. Пока не могу. Пока у меня нет доказательств. Пока Игорь на свободе. Пока каждое слово, сказанное ей, может стать угрозой.

Я взглянул на часы. Половина седьмого. Лина, наверное, уже ушла домой. Я должен ехать к ней, должен быть мужем, должен улыбаться и делать вид, что всё в порядке.

Я встал, поправил ворот водолазки, одёрнул рукава. Руки были открыты — ни намёка на перчатки. Шрамы белели на коже тонкой сеткой. Лина говорит, что это красиво. Лина говорит, что это напоминание о том, что я выжил.

Лина верит мне.

А я вру ей.

Я вышел из кабинета и направился к лифту. В опенспейсе ещё горел свет, но почти все уже разошлись. Только в дальнем углу горела лампа над чьим-то столом. Я пригляделся.

Александра. Она сидела за компьютером, сосредоточенно печатая что-то. Заметив меня, подняла голову и улыбнулась.

— Ты ещё здесь? — спросил я, подходя ближе.

— Готовлю пресс-релиз по «Северной пальмире», — отозвалась она. — Нужно опередить конкурентов, пока кто-нибудь не слил информацию о тендере.

— Уже слили.

Она подняла бровь:

— Вот как? Я не знала.

— Теперь знаешь. — Я помедлил. — Ты работала с Кристианом. В Лондоне.

— Работала, — она откинулась в кресле. — Три года. А что?

— Ты знала Игоря Трофимова?

Она прищурилась. Что-то мелькнуло в её глазах — слишком быстро, чтобы я успел уловить.

— Знала, — ответила она. — Он приезжал в Лондон пару раз. Крис называл его «кузеном», но мне кажется, они были скорее деловыми партнёрами. А что?

— Ничего. Просто собираю информацию.

— Ну-ну, — она усмехнулась. — Берегись, Эрик. Тот, кто начинает копать прошлое, часто выкапывает то, что хотел бы забыть.

— Я ничего не хочу забывать. Поэтому и копаю.

Она смотрела на меня долго и странно. Будто прикидывала, что можно сказать, а что — нельзя. Потом пожала плечами и вернулась к монитору.

— Как знаешь. Я — просто пиарщик. Моё дело — репутация бюро, а не старые тайны.

Я кивнул и пошёл к лифту. Но её последние слова застряли в голове.

«Тот, кто начинает копать прошлое, часто выкапывает то, что хотел бы забыть».

Я вошёл в лифт, и двери сомкнулись за спиной. В зеркальной стене отразился человек, которого я знал слишком хорошо. Семь лет одиночества. Три недели счастья. И одна тайна, которую я поклялся похоронить.

Но у тайн есть свойство воскресать. И кажется, эта начинает подниматься из могилы.

Где-то внизу, в вестибюле, зазвонил мой телефон. На экране высветилось сообщение от Лины: «Я дома. Жду тебя. Нам нужно поговорить».

Я замер с телефоном в руке. Лифт дёрнулся и поехал вниз. А внутри меня что-то оборвалось и полетело в пропасть — с той же неумолимостью, с какой когда-то летели вниз балки «Горизонта».

Она знает. Или догадывается. И сегодня мне придётся выбирать: правда или её безопасность.

Я ещё не знал, что выберу.

Глава 6. Кофе и чай

POV: Лина

Я ждала его на кухне.

Не в гостиной, где слишком просторно и холодно. Не в спальне, где слишком интимно — а я не хотела, чтобы разговор скатился в объятия и поцелуи раньше, чем я получу ответы. Кухня — идеальное место. Нейтральная территория. Здесь мы с ним впервые по-настоящему говорили — той ночью, когда он играл Шопена, а я вошла без стука.

Только теперь Шопена не будет. Будет разговор. Серьёзный.

Я поставила чайник. Достала свою любимую кружку — старую, с трещиной по ободку, привезённую ещё из общаги. Положила на стол молоток отца. Не как угрозу — как якорь. Как напоминание: я здесь, я серьёзна, я не отступлю.

Эрик вошёл через сорок минут после моего сообщения. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как он снял пальто, как замер на мгновение в прихожей — будто настраиваясь на то, что его ждёт. Потом шаги. Твёрдые, размеренные. Он остановился на пороге кухни.

— Ты не спишь, — констатировал он.

— Не сплю. — Я кивнула на стул напротив. — Садись. Чай будешь?

— Я пью кофе.

— Я знаю. Но чай полезнее для нервов. А нам обоим сегодня нужны нервы.

Он сел. Спина прямая, плечи развёрнуты. Маска собранности. Но я видела трещины — в том, как он сжал пальцы на колене, как пробежала жилка на виске.

Я разлила чай по кружкам. Себе — зелёный, ему — чёрный, покрепче. Поставила перед ним. Он не притронулся.

— Ты что-то хотела обсудить, — сказал он.

— Хотела. — Я села напротив, положила руки на стол. — Эрик, я знаю, что в бюро происходит что-то серьёзное. Знаю, что взлом — это не «мелкое хулиганство». И знаю, что ты скрываешь это от меня.

Он молчал. Смотрел на меня серыми глазами, и в них не было ни удивления, ни отрицания. Только холод.

— Ты следила за мной? — спросил он тихо.

— Нет. Я слушала. Стояла за дверью кабинета, когда вы с Марком обсуждали взлом. Ты был так увлечён, что не заметил.

— Это некрасиво, Лина. Подслушивать.

— А врать жене — красиво? — я подалась вперёд. — Ты обещал мне в Праге. Обещал, что не будешь больше решать за меня. Что снимешь замки. Прошло три дня, Эрик. Три дня, и ты снова строишь стену.

Он отвёл взгляд. Смотрел куда-то в окно, где за стеклом чернела сентябрьская ночь. Его лицо было жёстким, как гранит, из которого он строил свои здания.

— Я защищаю тебя, — произнёс он наконец.

— От чего?

— От того, что может тебя разрушить.

— Я не фарфоровая, Эрик. Я пережила смерть отца. Пережила нищету. Пережила травлю в Академии. Я стояла перед журналистами, когда ты хотел меня спрятать, и говорила правду. Как ты думаешь, почему я это делала? Потому что я сильная или потому что ты дал мне эту силу?

Он молчал. Я продолжала:

— Ты дал мне эту силу. Когда поверил в мой проект. Когда назвал меня «Архитектором души». Когда взял за руку и не отдёрнул. Ты научил меня не бояться. А теперь пытаешься забрать это обратно.

Я взяла молоток и положила его между нами, прямо на центр стола.

— Отец говорил: если не хочешь говорить — не говори. Но не ври. Я чувствую ложь, Эрик. Кожей чувствую. Ты что-то скрываешь, и это что-то гложет тебя изнутри. Хватит.

Тишина повисла в кухне, густая, как декабрьский туман. Чай остывал в кружках. Часы тикали на стене.

Эрик взял кружку. Не свою — мою. Поднёс к губам, сделал глоток, поморщился.

— Зелёный, — сказал он. — Ужасная гадость.

— Зато честная.

Он поставил кружку обратно. Посмотрел на молоток, потом на меня. Что-то дрогнуло в его лице — усталость проступила сквозь маску, как вода проступает сквозь треснувший бетон.

— Ты права, — сказал он. Голос прозвучал глухо. — Я скрываю. Но не потому, что не доверяю тебе. А потому что боюсь.

— Чего?

— Потерять тебя. — Он поднял глаза. — Семь лет назад я потерял четырёх человек. Хороших людей, которые мне верили. Я думал, что контролирую ситуацию, а она вышла из-под контроля. Они погибли. Я выжил. И знаешь, что самое страшное? Я им тоже врал. Говорил, что всё в порядке. Что материалы проверены. Что здание устоит.

Он замолчал. Я видела, как побелели его пальцы, сжимающие край стола. Шрамы на тыльной стороне ладони натянулись, стали заметнее.

— Я не переживу, если с тобой что-то случится, — сказал он тихо. — Не переживу.

Я встала, обошла стол и села рядом с ним. Взяла его руку — ту самую, в шрамах. Переплела свои пальцы с его.

— Эрик, — сказала я. — Я не твои рабочие. Я твоя жена. И я не собираюсь умирать. Но я не могу жить в неведении. Это не жизнь — это золотая клетка.

Он молчал долго. Потом глубоко вздохнул — так, будто сбросил с плеч бетонную плиту.

— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу. Но не здесь.

— А где?

— Там, где всё началось. Поехали.

Глава 7. Пиар-отдел

POV: Лина

Но до разговора, которого я ждала, была ещё одна встреча. Та, что случилась днём раньше и которую я прокручивала в голове весь вечер, пока ждала Эрика.

Александра.

После того как я прочитала анонимное письмо, я пыталась работать. Честно пыталась. Открывала файлы, чертила эскизы, отвечала на почту. Но перед глазами стояли две картинки: она, кладущая руку на предплечье моего мужа, и строчка «спроси его о 12 апреля 2018 года».

В обед она сама ко мне подошла.

— Лина! — её голос прозвучал тепло, почти по-дружески. — Я как раз хотела предложить: давайте сходим на кофе? Тут за углом отличная кофейня. Познакомимся поближе, всё-таки нам работать вместе.

Формально — ничего особенного. Обычный жест коллеги. Но интуиция — та самая, что когда-то заставила меня бросить камень в защиту Эрика, — забила тревогу.

— С удовольствием, — ответила я, улыбнувшись так же профессионально. — Только я пью чай.

— Я помню, — она усмехнулась. — Эрик рассказывал.

Что именно рассказывал Эрик? И почему она это запомнила?

Кофейня оказалась маленькой, с претензией на европейский стиль: кирпичные стены, латунные светильники, запах свежемолотого кофе. Мы сели у окна. Александра заказала капучино, я — зелёный чай. Некоторое время болтали о пустяках: о погоде, о городе, о том, как трудно найти хороший кофе в Петербурге. Потом она отставила чашку и посмотрела на меня иначе. Прицельно. Как снайпер.

— Вы ведь уже поняли, что в бюро не всё гладко, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— У Эрика всегда всё непросто, — осторожно ответила я.

— О, я знаю. Я работала с ним... до того, как всё случилось. — Она помешала кофе ложечкой. Звук получился тонким, звенящим. — Я была пиар-консультантом «Горизонта». Тогда, в 2018-м.

Я замерла. Чай вдруг стал безвкусным.

— Эрик не говорил вам? — она подняла бровь. — Впрочем, он вообще не любит говорить о «Горизонте». Знаете, я видела его после катастрофы. Это было... страшно. Человек-скала. Человек-лёд. Ни одной эмоции. Только руки. Он тогда впервые надел перчатки. Сказал, что не хочет, чтобы кто-то видел шрамы.