Полная версия
Кладимир прочитал новую строку:
НАСЛЕДНИК ДОЛЖЕН ЯВИТЬСЯ ЛИЧНО.
— Кто наследник? — спросила Вера.
Книга перевернула страницу.
Там было написано семь отчеств Антонины Ладовны.
И восьмое, которого она никогда не называла.
— Мамино, — тихо сказала тёща.
В стене появилась дверь.
С другой стороны постучали три раза.
Антонина Ладовна побледнела.
— Только не открывайте.
Тарас медленно убрал руку с ручки.
— Наконец-то семейная традиция, которую я понимаю.
Часть восемнадцатая. Мама моей тёщи
Глава сто семьдесят первая
Не открывайте эту дверь
В дверь постучали ещё три раза.
Антонина Ладовна стояла перед ней бледная, прямая и совершенно не похожая на женщину, которая могла остановить семейный скандал одним движением брови.
— Только не открывайте, — повторила она.
Тарас убрал руку с ручки.
— Я уже не открываю. Но профессионально интересуюсь: почему?
— Потому что там моя мама.
В Доме стало тихо.
Даже Кладимир перестал пересчитывать ложки после ужина.
Эраст посмотрел на дверь, потом на тёщу.
— У вас есть мама?
— У большинства людей это не редкость.
— Я имел в виду — живая?
— Это и предстоит выяснить.
С другой стороны произнесли:
— Тоня, я слышу, как ты делаешь вид, что тебя нет дома.
Голос был негромким. От него сами расправились занавески, посуда встала по росту, а пыль под шкафом подала заявление об уходе.
Мира прошептала:
— Теперь понятно.
— Что? — спросил Тарас.
— Откуда взялась Антонина Ладовна.
Софья подошла к двери.
— Почему вы боитесь маму?
— Я не боюсь.
Ручка повернулась сама.
Антонина отступила на шаг.
— Я учитываю опыт.
Дверина осмотрела чёрно-белый ключ.
— Родительскую Дверь нельзя держать закрытой вечно. Она открывается не в место. Она открывается в то, что между родителем и ребёнком осталось недоговорённым.
— Тогда там должна быть очень большая территория, — сказал Эраст.
За дверью тяжело вздохнули.
— Тоня, открой. Я принесла пирог.
Антонина Ладовна закрыла глаза.
— Это ловушка.
— Почему?
— Она никогда не приносит просто пирог.
Ключ сам вошёл в замок.
Дверь открылась внутрь.
На пороге стояла маленькая седая женщина с пирогом, дорожным саквояжем и таким выражением лица, будто мироздание наконец согласилось принять её без очереди.
— Здравствуй, дочка, — сказала она. — Ты похудела.
Антонина Ладовна немедленно пришла в себя.
— Мама, не начинай.
Глава сто семьдесят вторая
Евпраксия Всеволодовна входит в дом
Гостью звали Евпраксия Всеволодовна Ладомерова.
Она была ниже Антонины Ладовны на голову и выше всех остальных по внутреннему рангу.
— Значит, это твоя семья, — сказала она, не спрашивая.
— Моя.
— Могла бы выбрать поприличнее.
— Я выбирала не мебель.
Евпраксия Всеволодовна одобрительно кивнула. Первый обмен любезностями завершился без разрушений.
Она вручила пирог Вере, саквояж — Эрасту, пальто — Тарасу.
— Почему мне? — спросил Тарас.
— У тебя лицо свободного человека.
— Наконец-то меня оценили.
— От обязанностей свободного.
Мира забрала пальто.
Евпраксия познакомилась со всеми. Софью она поцеловала в лоб, Фёдору сказала «не всё надо отрицать», Полине подарила карандаш, который записывал то, о чём взрослые молчат. Кладимиру сунула золотую пуговицу.
— Я больше не коплю золото, — сказал дракон.
— Пришей.
Он пришил.
Ардеина осторожно спросила:
— Вы тоже дракон?
— По первому мужу.
Антонина Ладовна сжала губы.
— Мама.
— Что? Хороший был человек. Особенно после превращения.
Евпраксия прошла по Дому, заглянула в комнаты и обнаружила недостатки, о существовании которых пространство не подозревало. Одна стена стояла недостаточно прямо. Лестница вела наверх без ясной жизненной цели. У часов было время, но не было дисциплины.
Дом попытался перестроиться.
— Не смей, — сказала Антонина.
Дом застыл между двумя планировками.
— Ты всё ещё споришь со старшими, — заметила Евпраксия.
— Я сама старшая.
— Только среди своих.
Тарас шепнул Эрасту:
— Впервые вижу пищевую цепочку целиком.
Евпраксия повернула голову.
— Молодой человек, я хорошо слышу.
— А я плохо думаю. Это смягчающее обстоятельство.
Она улыбнулась.
Тарасу стало страшнее.
Глава сто семьдесят третья
Восьмое отчество
Каменная книга раскрылась во время чаепития.
Семь отчеств Антонины Ладовны были известны семье: каждое она получала в мире, где ей приходилось временно становиться чьей-то дочерью, чтобы спасти местный порядок вещей.
Восьмое светилось серебром.
ЛАДОВНА. МАРКОВНА. ТИХОНОВНА. АРКАДЬЕВНА. СЕМЁНОВНА. РОДИОНОВНА. МИРОНОВНА.
И последнее:
НАЧАЛОВНА.
— Такого имени не бывает, — сказал Эраст.
— Бывает, — ответила Евпраксия. — Но только один раз.
Она рассказала, что Антонина родилась не в городе и не в мире. Она появилась в Первом Доме — месте, где возникли отношения между теми, кто был раньше один.
— Её отец — Начало? — спросила Вера.
— Одно из Начал.
— Их несколько?
— Разумеется. Одно начало никогда не может решить, с чего начать.
Антонина резко поставила чашку.
— Ты обещала не рассказывать.
— Я обещала дождаться, пока ты сама расскажешь.
— Я не рассказала.
— Поэтому пришлось мне.
Полинин карандаш быстро записывал:
СЕМЕЙНАЯ ТАЙНА — ЭТО ПРАВДА, КОТОРУЮ ХРАНЯТ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ОНА НЕ СТАНЕТ ЧУЖОЙ ВЕРСИЕЙ.
Евпраксия объяснила: наследство Первого Дома переходит тому, кто способен собрать семью из существ, не обязанных любить друг друга.
Все посмотрели на Антонину.
— Я никого не собирала, — сказала она.
— Конечно, — ответил Тарас. — Мы случайно живём вместе, спасаем миры и боимся одного тапка.
Книга написала:
НАСЛЕДНИЦА ПОДТВЕРЖДЕНА.
Стены Дома содрогнулись. За каждой дверью появился чужой коридор.
Дверина пересчитала их и побледнела.
— Первый Дом требует всех родственников.
— Сколько их? — спросила Мира.
Евпраксия открыла саквояж.
Из него послышались голоса, рычание, звон оружия и чей-то вопрос, где поставить холодец.
— Близких немного, — сказала она. — Остальные считают себя близкими.
Глава сто семьдесят четвёртая
Родственники первой очереди
Первым из саквояжа вышел высокий мужчина с тремя головами.
Каждая представилась отдельно: Добромир, Зломир и Никакмир.
— Дядя, — сказала Антонина.
— Племянница, — ответил Добромир.
— Самозванка, — сказал Зломир.
Никакмир зевнул.
Следом появилась двоюродная сестра Пелагея Конечновна — женщина, завершавшая всё, к чему прикасалась. Чай остывал, разговоры прекращались, незаконченные романы внезапно получали эпилоги.
Паша спрятал рукописи.
За ней вошёл мальчик лет двенадцати.
— Это Ходик, — сказала Евпраксия. — Твой младший старший брат.
— Как это? — спросила Вера.
— Он родился раньше, но время отказалось его учитывать.
Ходик улыбнулся и оказался у окна за секунду до того, как вошёл в комнату.
Последней явилась прозрачная женщина в траурном платье.
— Забвения Памятовна, — представилась она. — Я всех вас прекрасно не помню.
Семейный совет начался.
Добромир считал, что Первый Дом нужно отдать всем. Зломир — ему. Никакмир предлагал ничего не решать, пока решение не потеряет актуальность. Пелагея хотела немедленно закончить мироздание, чтобы вопрос наследства больше никого не беспокоил.
— Нормальная семья, — сказал Тарас. — У нас на даче так же, только голов меньше.
Евпраксия положила на стол завещание.
— Наследник должен пройти три семейных испытания.
— Кто их придумал? — спросила Антонина.
— Твой отец.
— Где он?
— Начал уходить.
— И?
— Не закончил.
Первое испытание появилось на стене:
НАКОРМИТЬ ВСЕХ ТЕМ, ЧТО НИКТО НЕ ХОЧЕТ ДЕЛИТЬ.
Все родственники посмотрели на пирог.
Остался один кусок.
Глава сто семьдесят пятая
Последний кусок пирога
Последний кусок был большим только с точки зрения надежды.
Добромир предложил разделить поровну. Зломир потребовал учесть заслуги. Никакмир уже ел крошки и не видел проблемы.
Пелагея Конечновна коснулась ножа.
Нож закончил службу и рассыпался в пыль.
— Не трогайте приборы, — попросила Вера.
— Я помогаю.
— Помогайте издалека.
Эраст рассчитал доли. Получилось по одной двадцать седьмой куска, если не учитывать драконов, Дом и родственников, которые ещё не успели выйти из саквояжа.
Тарас предложил провести аукцион.
— Чем платить? — спросила Мира.
— Семейными обещаниями.
— Тогда ты банкрот.
Софья взяла тарелку.
— Испытание говорит накормить тем, что никто не хочет делить. Не сказано, что это пирог.
Она попросила каждого назвать обиду, которую тот хранит и не желает отдавать.
Добромир берёг обиду на Зломира за все плохие решения. Зломир — на Добромира за хорошую репутацию. Пелагея обижалась, что её зовут только заканчивать неприятное. Забвения Памятовна не помнила причину, но дорожила чувством.
Антонина Ладовна молчала.
Евпраксия смотрела на неё.
— Ты ушла, когда я просила остаться, — сказала наконец Антонина.
— Я спасала Первый Дом.
— А я была ребёнком.
В комнате стало холодно.
Евпраксия впервые не нашла готового ответа.
— Я думала, ты поймёшь.
— Я поняла. Но от этого не перестала ждать.
Слова превратились в тёплый хлеб. Каждый получил по куску чужой правды и не смог проглотить, пока не признал её настоящей.
На стене появилось:
ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ ПРОЙДЕНО.
Последний кусок пирога остался на тарелке.
Тарас потянулся к нему.
Две тёщи одновременно посмотрели на его руку.
Он положил рядом салфетку.
— Проверял сервировку.
Глава сто семьдесят шестая
Детская комната Антонины Ладовны
Второе испытание открыло дверь в детскую комнату.
Она была маленькой, хотя находилась внутри Первого Дома, который не имел размеров. На стуле лежало платье семилетней Антонины. На подоконнике стояла чашка молока, всё ещё тёплая после нескольких эпох.
— Ничего не трогать, — сказала Антонина.
Тарас уже держал деревянную лошадку.
— Я только посмотрел руками.
Лошадка укусила его и вернулась на полку.
На стене появилась надпись:
ВЕРНУТЬ РЕБЁНКУ ТО, ЧТО ВЗРОСЛЫЕ НАЗВАЛИ НЕНУЖНЫМ.
В комнате хранились вещи, которых Антонина лишилась слишком рано: право плакать без объяснений, ошибаться без последствий, просить помощи и не быть самой сильной.
— Это всё мне не нужно, — сказала она.
— Поэтому здесь и лежит, — ответила Евпраксия.
Антонина взяла маленькое право на ошибку. Оно оказалось стеклянным шариком.
— Бесполезная вещь.
Шарик выскользнул, ударился о пол и не разбился.
— Неправильно положила, — сказал Фёдор.
— Не начинай.
— Я одобряю.
Евпраксия подошла к чашке молока.
— Я оставила тебя на один вечер.
— На четыреста лет.
— В Первом Доме время шло иначе.
— У ребёнка оно всегда идёт иначе.
Софья взяла Антонину за руку.
— Можно не прощать сразу.
— Я знаю.
— Можно вообще не знать, когда простишь.
Антонина посмотрела на мать.
— Этого я не знала.
Она положила в карман шарик ошибки, право попросить помощи и маленький свёрток с надписью «НЕ ХОЧУ».
Комната стала светлее.
Второе испытание было пройдено.
Но когда все вышли, Евпраксия задержалась и выпила молоко.
Оно оказалось горьким.
Так Первый Дом сообщал взрослым, сколько времени их ждали.
Глава сто семьдесят седьмая
Суд над хорошей матерью
Третье испытание оказалось судом.
Судьёй назначили Софью, потому что она задавала вопросы, от которых законы начинали оправдываться.
Обвинителем стал Эраст. Защитником вызвался Тарас.
— Почему он? — спросила Евпраксия.
— У меня большой опыт защиты безнадёжных решений, — ответил он.
Судили не Евпраксию, а образ Хорошей Матери, который много веков стоял между ней и дочерью.
Образ вошёл в белом платье. Он никогда не уставал, всё делал правильно, жертвовал собой по расписанию и требовал благодарности без срока давности.
— Я дала дочери жизнь, — сказал он.
— Это подарок или кредит? — спросила Софья.
Образ замялся.
Эраст перечислил обстоятельства: оставление ребёнка, сокрытие происхождения, возвращение без предупреждения, использование пирога как средства проникновения.
— Протестую, — сказал Тарас. — Последнее является семейным обычаем.
Протест приняли частично и доели доказательство.
Евпраксия пыталась объяснить, что спасала Первый Дом ради дочери.
Антонина спросила:
— Почему ты ни разу не спросила, нужно ли мне это?
— Родители знают лучше.
Хорошая Мать засияла.
Софья ударила ложкой по столу.
— Ответ не принят. Он отменяет того, ради кого якобы стараются.
Фёдор сказал образу:
— Нет.
Белое платье потемнело. Под ним обнаружилась обычная женщина: уставшая, испуганная и привыкшая заменять любовь правильностью.
— Я не знала, как вернуться, — призналась Евпраксия.
— Можно было постучать раньше, — сказала Антонина.
— Я стучала.
— Когда?
— Первые триста лет.
Дверина виновато опустила глаза.
— Родительские двери тогда направлялись в отдел невостребованных чувств.
Савелий Убыточевич высунулся из своего бездонного чемодана.
— Нашёл. Сто двадцать восемь тысяч стуков. Состояние хорошее.
Суд постановил: идеальную мать распустить, настоящей — разрешить попытку.
На стене появилось:
ТРЕТЬЕ ИСПЫТАНИЕ ПРОЙДЕНО НЕИДЕАЛЬНО.
Ниже добавилось:
ЗНАЧИТ, ПО-НАСТОЯЩЕМУ.
Глава сто семьдесят восьмая
Наследство, которое отказалось наследоваться
Первый Дом признал Антонину наследницей.
Ключ вырос, превратился в посох и лёг ей в руки. Все двери мироздания распахнулись одновременно. Где-то человек вышел не в тот подъезд и неожиданно помирился с братом.
— Теперь ты хозяйка всех связей между родными, — сказала Евпраксия.
— Не хочу.
Посох погас.
Родственники ахнули.
— Наследство нельзя не хотеть, — возмутился Зломир.
— Я только что унаследовала право говорить «не хочу».
Стеклянный шарик в кармане Антонины нагрелся.
Первый Дом заскрипел. Он существовал так давно, что ни один наследник ещё не отказывался добровольно.
Эраст изучил завещание.
— Здесь сказано «должен явиться лично». Не сказано «должен принять».
— Кто писал этот документ? — спросила Евпраксия.
— Мужчина, который начал уходить и не закончил, — напомнил Тарас. — Качество ожидаемое.
Дом начал распадаться на двери. Если никто не примет наследство, родственные связи останутся без места встречи. Люди смогут помнить друг друга, но перестанут находить дорогу обратно.
— Поэтому ты должна, — сказала Евпраксия.
Антонина подняла посох.
— Нет. Поэтому мы должны решить вместе.
Она разделила ключ.
Одну часть получила Дверина — за дороги. Вторую Софья — за вопросы. Третью Фёдор — за право отказа. Четвёртую Вера и Мира — за тех, кто остаётся рядом не по обязанности.
Пятую Антонина протянула матери.
— За попытку вернуться.
Евпраксия не взяла.
— Я не заслужила.
— Это не награда. Это работа.
Тарасу досталась ручка от двери.
— А мне за что?
— Чтобы ты сначала спрашивал, прежде чем открывать.
— Жестокое наследство.
Первый Дом собрался заново. Теперь у него не было одного хозяина.
Зато появилось много ответственных, что было значительно хуже для отчётности и лучше для жизни.
Глава сто семьдесят девятая
Бабушка против конца света
Пелагея Конечновна устала ждать.
Пока остальные делили наследство, она коснулась мироздания и объявила:
— Всё. Заканчиваем.
Небо свернулось до последней страницы. Реки достигли устьев. Все споры получили окончательные ответы, и человечество немедленно ими разочаровалось.
Паша обнаружил, что каждый его рассказ закончен.
— Это ужасно.
— Читатели иногда мечтают об этом, — сказал Эраст.
— Они не понимают последствий.
Пелагея подняла руку, чтобы поставить финальную точку.
Евпраксия Всеволодовна встала между ней и концом света.
— Не смей.
— Я завершаю начатое.
— Семейный разговор ещё не окончен.
— Он никогда не закончится.
— Именно.
Две древние силы столкнулись. Конец требовал точки. Мать требовала последнего слова. Мироздание колебалось, потому что не знало более могучей стихии.
Антонина подошла к Евпраксии.
— Я сама.
Она вынула из кармана свёрток «НЕ ХОЧУ».
— Я не хочу, чтобы мир продолжался только потому, что мы не договорили. И не хочу, чтобы он закончился ради удобства.
— Чего ты хочешь? — спросила мать.
Антонина задумалась.
Раньше она знала, что должны делать все. Собственное желание оказалось задачей повышенной сложности.
— Хочу завтракать с вами завтра. Со всеми. Даже с Тарасом.
— Почему «даже»? — обиделся он.
— Потому что мир должен иметь цену.
Слово «завтра» развернуло небо обратно. Реки отступили от последних берегов. У рассказов снова появились сомнительные продолжения.
Пелагея Конечновна лишилась власти над тем, что кто-то искренне хотел продолжить.
Евпраксия обняла дочь.
Антонина стояла неподвижно.
Потом осторожно обняла в ответ.
Конец света перенесли без указания новой даты.
Глава сто восьмидесятая
Семейная фотография
Утром всех построили для фотографии.
Евпраксия Всеволодовна считала, что родственники должны стоять по старшинству. Антонина Ладовна — по степени опасности. Вера предлагала просто поместиться в кадр.
Тарас занял место в центре.
— Почему ты там? — спросила Мира.
— Уравновешиваю композицию.
— Ты перевешиваешь здравый смысл.
Кладимир сел с краю, но хвост обнял половину семьи. Ардеина расправила крыло. Добромир, Зломир и Никакмир спорили, какая голова профильная. Забвения Памятовна забыла прийти и поэтому уже стояла во втором ряду.
Полина установила карандаш вместо фотоаппарата.
— Он запишет не лица, а то, что каждый хочет сохранить.
— Тогда меня сделай моложе, — сказала Евпраксия.
— Это не сохранение. Это переговоры с фактами.
Перед снимком Антонина взяла мать за руку.
Неловко. Без прощения на все времена. Без обещания никогда больше не спорить.
Просто взяла.
Карандаш вспыхнул.
На листе появилась семья: не дерево с правильными ветвями, а Дом с множеством дверей. Некоторые были открыты. Некоторые закрыты. Но ни одна больше не была замурована навсегда.
Внизу Полина прочитала:
СЕМЬЯ — ЭТО НЕ ТЕ, КОМУ ТЫ ОБЯЗАН ОТКРЫТЬ.
СЕМЬЯ — ЭТО ТЕ, КОМУ МОЖНО ПОСТУЧАТЬ СНОВА.
Евпраксия собралась уходить.
— Когда вернёшься? — спросила Антонина.
— Когда позовёшь.
— Приходи в воскресенье.
— Ненадолго?
— Не наглей.
Родительская Дверь закрылась спокойно.
Каменная книга перелистнула страницу и поставила печать:
НАСЛЕДСТВО ПРИНЯТО ВСЕМИ. ВЛАДЕЛЬЦЕМ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НИКТО.
Эраст выдохнул.
— Кажется, закончилось.
Из саквояжа Евпраксии донёсся кашель.
На стол выпала старая мужская шляпа. Следом — письмо, адресованное Антонине Началовне.
«Дочь. Я наконец закончил уходить. Теперь начинаю возвращаться».
Подпись занимала несколько строк:
ПЕРВОЕ НАЧАЛО, ОТЕЦ ДВЕРЕЙ, ВРЕМЕННО ИСПОЛНЯЮЩИЙ ОБЯЗАННОСТИ ПЕРВОГО КОНЦА.
За окном горизонт поднялся и постучал в стекло.
Тарас посмотрел на Антонину.
— Это ваш папа?
— К сожалению.
— А он строгий?
Антонина Ладовна взяла туфлю.
— По сравнению с ним мама — пирог.
Часть девятнадцатая. Папа моей тёщи
Глава сто восемьдесят первая
Горизонт просится в гости
Горизонт постучал в стекло ещё раз.
Окно выдержало, но вид из него попросил отпуск.
— Открывать будем? — спросил Тарас.
— Нет, — сказала Антонина Ладовна.
— Почему с вашей семьёй это всегда первый пункт?
— Потому что второй обычно «бежать».
Мужская шляпа на столе приподнялась. Из-под неё вышел длинный человек в сером сюртуке. Сначала появилась улыбка, затем трость, потом сам человек и только после него — тень, немного опоздавшая из другой эпохи.
Он был седым и молодым одновременно. Левый глаз видел начало разговора, правый — чем он мог бы закончиться, но ни один не интересовался серединой.
— Тонечка, — произнёс он.
Антонина подняла туфлю.
— Не называй меня так.
— Значит, узнаёшь.
— По желанию войти без разрешения.
Гость поклонился.
— Первен Началович Ладомер. Первое Начало, Отец Дверей и временно исполняющий обязанности Первого Конца.
— Почему временно? — спросил Эраст.
— Конец уволился.
Пелагея Конечновна из коридора крикнула:
— Я не уволилась! Я закончила работать!
— Видите? — сказал Первен. — Кадровая формулировка спорная.
Евпраксия Всеволодовна появилась в Родительской Двери.
— Ты наконец закончил уходить.
— Да.
— Поздравляю. У тебя заняло восемь тысяч лет.
— Хотел сделать основательно.
— Ты оставил меня с ребёнком и недостроенным мирозданием.
— Зато вернулся с предложением.
Первен щёлкнул пальцами. Во дворе появился длинный стол, уходящий за горизонт.
— Приглашаю семью на ужин. Обсудим наследство, старые ошибки и конец всего.
Тарас посмотрел на блюда, возникавшие вдоль стола.
— В каком порядке?
— Как получится.
— Наконец-то хозяин, которому я доверяю.
Глава сто восемьдесят вторая
Секретарь незаконченных дел
Перед ужином прибыла секретарь Первого Начала.
Её звали Запятая Продолженьевна Незакончина. Она носила деловой костюм, одну серьгу и половину причёски. В руках у неё был список, который начинался на первой странице и нигде не заканчивался.
— Регистрация гостей, — сказала она. — Назовите имя, родство и главное незавершённое дело.
— Кунилин Эраст Акакиевич. Зять. Отдых.
— Тюлькин Тарас Ананиевич. Друг семьи.
— Незавершённое дело?
— Все.
Запятая Продолженьевна поставила знак бесконечности.
Вера назвала разговор с Эрастом о будущем. Мира — решение, можно ли доверять Тарасу серьёзные планы. Кладимир — обучение жизни без казны. Евпраксия — примирение с дочерью.
Антонина отказалась отвечать.
— Тогда дело будет определено автоматически.
Список написал:
ДЕТСТВО.
Антонина вырвала страницу.
На следующей возникло то же слово.
Первен подошёл к дочери.
— Я могу дать тебе новое начало.
— Мне не нужно новое.
— Старое вышло неудачным.
— Для кого?
— Для всех.
Он говорил мягко, почти заботливо. От этого рядом появлялись двери в лучшие варианты прошлого. За одной маленькая Антонина росла с обоими родителями. За другой Евпраксия не уходила спасать Первый Дом. За третьей никто никого не ждал четыреста лет.
Софья спросила:
— Если начать заново, что будет с нами нынешними?
— Вы станете улучшенными версиями себя.
Фёдор посмотрел на идеального себя: тот говорил «да» вовремя, «нет» вежливо и ни разу не ошибался.
— Нет, — сказал Фёдор.
Идеальная версия исчезла с явным облегчением.
Запятая Продолженьевна отметила:
ПЕРВАЯ ПОПЫТКА УЛУЧШИТЬ СЕМЬЮ ОТКЛОНЕНА СЕМЬЁЙ.
— Не первая, — сказала Евпраксия.
— В этой редакции мироздания — первая.
Глава сто восемьдесят третья
Ужин в начале времён
Стол начинался во дворе и заканчивался за несколько минут до появления времени.
На первое подали бульон из первичного хаоса. Он выглядел пустым, но после каждой ложки у человека появлялась идея, которую он считал своей.
Тарас попробовал.
— Я придумал построить баню между мирами.
— Эта идея существует шесть тысяч лет, — сказала Запятая.
— Но теперь у неё есть инвестор?
— Нет.
— Значит, моя.
На второе принесли первые ошибки сотворения: горы, поставленные вершинами вниз, рыб с боязнью воды и чиновника, способного принять решение.
Последнее блюдо быстро убрали как неправдоподобное.
Первен поднял бокал.
— За возможность всё начать сначала.
