Полная версия
Никто не выпил.
— Даже странно, — сказал он. — Обычно люди об этом мечтают.
— Люди мечтают знать тогда то, что знают сейчас, — ответила Вера. — Это не новое начало. Это жульничество со временем.
Эраст осмотрел бокал. В нём плескалась жизнь, где он никогда не встречал Межу, не спасал миры и не женился. Спокойная работа, аккуратная квартира, выходные по расписанию.
— Нравится? — спросил Первен.
— Выглядит тихо.
В той жизни никто не знал Веру. Софья не задавала вопросов. Тарас был знакомым, которому Эраст собирался позвонить уже пятнадцать лет.
Эраст поставил бокал.
— Слишком дорого.
— Это бесплатно.
— Тем более подозрительно.
Мире показали Тараса ответственным, предусмотрительным и молчаливым.
Она смотрела долго.
— Ну? — спросил настоящий Тарас.
— Похож.
— Правда?
— В общих чертах. Две руки, две ноги, необоснованная уверенность.
Мира закрыла дверь.
— Почему? — спросил Первен.
— Я не хочу человека без истории его ошибок.
Тарас прослезился.
— Никто ещё так красиво не принимал мои недостатки оптом.
Глава сто восемьдесят четвёртая
Отец всех дверей
После ужина Первен повёл их в мастерскую.
Здесь создавались двери. Одни вели домой. Другие — прочь. Третьи появлялись только затем, чтобы человек всю жизнь жалел, что не вошёл.
Дверина стояла у порога.
— Ты меня помнишь? — спросила она.
Первен осмотрел её, как мастер старый инструмент.
— Дверь номер один.
— У меня есть имя.
— Имена дают вещам владельцы.
Все двери в мастерской задрожали.
Антонина Ладовна шагнула между ними.
— Она не вещь.
— Я создал её.
— Родить — не значит владеть, — сказала Евпраксия.
Первен улыбнулся.
— Мы опять говорим обо мне?
Дверина открыла внутри себя коридор. На его стенах были следы всех, кого она провела через границы: беженцев, героев, детей, чудовищ, возвращавшихся домой.
— Ты сделал проход, — сказала она. — Но дорогой я стала сама.
Софья спросила Первена:
— Почему вы называете себя отцом, если считаете детей изделиями?
В мастерской погасли огни.
Первен впервые посмотрел на Дверину не как на свою работу.
— Потому что так было записано в начале.
— Кем?
— Мной.
— Тогда перепишите.
Запятая Продолженьевна протянула ему перо.
Первен не взял.
— Если творец не владеет созданным, что ему остаётся?
Кладимир Златобрюхович ответил:
— Смотреть, что оно сделает без тебя.
— И это всё?
— Это гораздо страшнее, чем охранять.
Первен коснулся первой двери. На ней исчез инвентарный номер.
Появилось имя:
ДВЕРИНА.
Но в дальнем конце мастерской одна чёрная дверь не открылась.
На ней было написано:
ВЫХОД ИЗ МИРОЗДАНИЯ.
— Её я не создавал, — тихо сказал Отец Дверей.
Глава сто восемьдесят пятая
Временно исполняющий конец
Чёрная дверь росла.
Она не вела в другой мир. За ней не было даже отсутствия мира — только место, где ничто больше не могло начаться.
Пелагея Конечновна подошла к ней.
— Это мой кабинет.
— Ты его заперла? — спросил Первен.
— Я закончила и ушла.
— Что осталось внутри?
Пелагея пожала плечами.
— Концы, которые никто не принял.
Дверь распахнулась.
Из неё вышли брошенные финалы. Несказанные прощания, незакрытые войны, исчезнувшие без объяснений люди, обещания «созвонимся», последние главы, которых авторы не написали.
Они разлетелись по мирам и начали прикрепляться к первым попавшимся историям.
В одном мире свадьба закончилась падением империи. В другом битва завершилась фразой «ваш звонок очень важен для нас». У Паши все рассказы получили одинаковый финал: герой проснулся, и всё оказалось бухгалтерией.
— Уничтожьте их, — сказал Первен.
— Конец нельзя уничтожить, — ответила Пелагея. — Его можно только прожить.
— Тогда проживём быстро.
Первен поднял трость. Время ускорилось. Люди состарились на несколько лет, не успев понять, что именно завершили.
— Остановись! — крикнула Антонина.
— Я исправляю.
— Ты опять начинаешь исправлять, не спросив тех, кого исправляешь.
Первен замер.
Брошенные финалы окружили его. Каждый был последствием дела, которое он когда-то начал и передал другим.
— Я не могу отвечать за всё, — сказал он.
— За всё не надо, — ответил Эраст. — Начните с собственного ухода.
Евпраксия посмотрела на мужа.
— Почему ты ушёл?
Горизонт опустился ниже.
Первен снял шляпу.
— Я испугался, что после рождения дочери перестал быть главным началом.
Антонина Ладовна молчала.
Даже конец света не смог придумать реплику хуже.
Глава сто восемьдесят шестая
Дочь, которая началась сама
Первен пытался объяснить.
Он создавал первые огни, первые дороги, первые вопросы. Всё начиналось с него, пока не появилась Антонина.
Она сделала первый шаг без его разрешения.
— Обычный ребёнок, — сказала Вера.
— Для обычного отца, — ответил Первен. — Но я был Началом. Вдруг оказалось, что жизнь умеет начинаться сама.
— И вы ушли? — спросила Софья.
— Я решил найти место, где снова буду первым.
Тарас оглядел бесконечную мастерскую.
— Нашли?
— Везде кто-то уже что-нибудь начал.
— Люди бессовестные.
Антонина подошла к отцу.
— Ты боялся не потерять меня. Ты боялся перестать быть нужным.
— Разве это не одно и то же?
— Нет.
Она достала из кармана стеклянный шарик — право на ошибку, возвращённое в детской комнате.
— Я всё детство думала, что сделала что-то неправильно. Что начала быть собой слишком рано.
Шарик треснул.
Внутри него находилась маленькая девочка, много веков ожидавшая отцовского разрешения существовать.
Фёдор сказал:
— Нет.
Разрешение исчезло.
Девочка вышла из шарика, взяла взрослую Антонину за руку и растворилась в ней.
Первен опустился на колени.
— Прости.
— Нет.
Он поднял голову.
— Нет?
— Не сейчас. Сначала пойми, за что просишь прощения.
— За то, что ушёл.
— За то, что сделал мой первый шаг своим поражением.
Первен кивнул.
Это был первый раз, когда Первое Начало не попыталось немедленно начать заново.
Он остался внутри плохого разговора и не открыл дверь наружу.
Глава сто восемьдесят седьмая
Бюро правильных начал
Пока семья разбиралась с прошлым, Запятая Продолженьевна обнаружила служебный переворот.
В отсутствие Первена Бюро Правильных Начал захватило мастерскую.
Его возглавлял Старт Стартович Безошибкин — гладкий мужчина, начинавший каждую фразу заново, если она звучала недостаточно убедительно.
— Миры слишком часто стартуют неправильно, — объявил он. — Отныне каждое начало подлежит согласованию.
На дверях появились формы.
Для рождения требовалось представить план жизни на восемьдесят лет. Для любви — справку об отсутствии будущих разочарований. Для путешествия — доказательство, что человек вернётся прежним.
— Тогда никто ничего не начнёт, — сказала Мира.
— Именно. Ошибок станет меньше.
Софья спросила:
— А хорошего?
— Хорошее не входит в показатели ошибок.
Старт Стартович опечатал Родительскую Дверь. Евпраксия осталась с одной стороны, Антонина — с другой.
— Заявление на встречу рассматривается тридцать вечностей, — сообщил он.
Антонина сняла туфлю.
— Физическое воздействие на сотрудника запрещено.
— Я не сотрудника.
Туфля сбила печать.
Первен шагнул вперёд.
— Я отменяю Бюро.
— Ваши полномочия временно завершены. Вы не справились с концами.
— Тогда я начну сопротивление.
— Заявление?
— Не подам.
Старт Стартович побледнел. Несогласованное начало было для него страшнее хаоса.
Тарас распахнул сразу семь дверей.
— Что ты делаешь? — спросил Эраст.
— Начинаю без плана.
— Что именно?
— Когда узнаю, согласовывать будет поздно.
За первой дверью началось восстание. За второй — ремонт. За третьей — роман, который Паша давно боялся писать. Остальные четыре решили пока не уточнять.
Глава сто восемьдесят восьмая
Право на неудачный старт
Бюро заполнило мастерскую инспекторами.
Каждый носил белые перчатки и измерял качество начала. Детский рисунок браковали за отсутствие перспективы. Первую песню — за несовершенный голос. Признание в любви — за риск отрицательного ответа.
Полина открыла блокнот.
— Здесь тоже много плохих начал.
— Они подлежат удалению, — сказал Старт Стартович.
— Тогда историй не останется.
— Останутся правильные намерения.
— Это пустые страницы.
Костя принёс первую неудачную машину перехода. Она гудела, искрила и открывала портал только в кладовку.
— Без неё не было бы остальных, — сказал он.
Паша принёс первый рассказ. В нём герой трижды менял имя, злодей забывал злодействовать, а концовка находилась в середине.
— Плохой текст, — признал Паша. — Но следующий был лучше.
Ардеина показала первый огонь. Он не грел и пах мокрой шерстью.
Кладимир принёс первую отданную монету.
Эраст достал старую записку, с которой началось его знакомство с Верой. В записке было написано не то время, не то место и имя другой женщины.
— Как вы встретились? — спросила Запятая.
— Я пришёл исправить ошибку, — сказала Вера.
— И не справилась, — добавил Тарас.
Вера улыбнулась.
Первен открыл все двери неудачных начал. Из них вышли первые шаги, кривые буквы, сорванные голоса, неумелые объятия и решения, которые никто не сумел выполнить с первого раза.
Старт Стартович отступил.
— Это хаос!
— Это жизнь до редактуры, — сказал Эраст.
Фёдор снял печать с главной двери.
— Нет правильному началу.
Бюро рассыпалось на чистые бланки.
Полина собрала их.
— Пригодятся.
— Для чего?
— Рисовать на обороте.
Глава сто восемьдесят девятая
Отец заканчивает одно дело
Брошенные финалы всё ещё ждали у чёрной двери.
Первен выбрал самый маленький. Это был вечер, когда он ушёл из дома.
Семья оказалась в прошлом.
Молодая Евпраксия держала на руках Антонину. Первен стоял у двери в дорожной шляпе и говорил, что скоро вернётся. Он уже знал, что лжёт, но надеялся превратить ложь в план.
— Можно изменить? — спросил нынешний Первен.
— Нет, — сказала Антонина. — Можно только досмотреть.
Они увидели, как дверь закрылась. Как Евпраксия сперва ждала, потом злилась, потом стала сильной без всякого желания. Как маленькая Антонина решила никогда никого не просить остаться.
Первен не отвернулся.
Когда воспоминание закончилось, финал потребовал последней фразы.
Он подошёл к молодой Евпраксии, хотя она не могла его видеть.
— Я не скоро вернусь. Я испугался ответственности и назвал это поиском себя. Ты не обязана меня ждать.
Прошлое не изменилось.
Но брошенный финал обрёл форму и тихо погас.
Евпраксия спросила:
— Теперь тебе легче?
— Нет.
— Хорошо.
Первен удивился.
— Почему хорошо?
— Если бы стало легко, ты снова перепутал бы признание с оплатой долга.
Антонина протянула отцу старую мужскую шляпу.
— Что это значит?
— Ты закончил уходить.
— Я могу вернуться?
— Можешь начать возвращаться.
— В чём разница?
— В нескольких тысячах поступков.
Запятая Продолженьевна поставила в списке первую точку.
Потом долго смотрела на неё и расплакалась.
Она никогда прежде не видела законченного дела, которое не уничтожило продолжение.
Глава сто девяностая
Семья из неслучившихся жизней
Первен остался на завтрак.
Евпраксия посадила его далеко от себя, но передала соль. Антонина не называла его папой, однако спросила, будет ли он чай. Для начала этого было достаточно.
Старт Стартович устроился переплётчиком. Он сшивал чистые бланки в тетради и учился не спрашивать, чем их заполнят.
Запятая Продолженьевна закончила список гостей точкой, а затем начала новый — добровольно.
Первен вернул мирозданию право начинать без гарантии.
В ту же минуту тысячи людей сделали первые шаги: кто-то извинился, кто-то ушёл с нелюбимой работы, кто-то купил краски, хотя рисовал хуже Пашиного первого рассказа.
— Теперь всё? — спросил Тарас.
— Слово «всё» при Пелагее лучше не употреблять, — сказал Эраст.
В дверь постучали.
На пороге стояли мальчик и девочка лет десяти. У мальчика были глаза Миры и привычка Тараса заглядывать внутрь до приглашения. Девочка поправляла воротник точно как Эраст и смотрела на Веру с обидой старого знакомого.
За ними появились ещё дети. Десятки. Потом сотни.
Одни были похожи на Тараса. Другие — на Эраста. Несколько подозрительно напоминали Кладимира, хотя дракон немедленно предъявил алиби за последние три тысячелетия.
— Кто вы? — спросила Мира.
Мальчик ответил:
— Ваши дети.
— У меня нет детей, — сказал Тарас.
— В этой жизни.
Девочка посмотрела на Эраста.
— Первое Начало открыло двери невыбранных вариантов. Наши миры начались, но вы в них не вошли. Теперь они закрываются.
— И вы пришли сюда? — спросила Вера.
— Нам больше некуда.
Полинин карандаш выпал из руки и сам написал на полу:
НЕСЛУЧИВШИЕСЯ ЖИЗНИ ТРЕБУЮТ АЛИМЕНТЫ.
Тарас пересчитал первые два ряда.
— Можно начать с моральной поддержки?
Антонина Ладовна медленно сняла туфлю.
Первен Началович надел шляпу.
— Мне, пожалуй, пора.
Евпраксия взяла его за рукав.
— Нет. Ты хотел возвращаться. Вот и первый поступок.
Дети одновременно сказали:
— Дедушка!
Первое Начало побледнело.
Впервые он пожалел, что мироздание умеет продолжать начатое.
Часть двадцатая. Дети, которых не было
Глава сто девяносто первая
Перепись невозможного населения
Дети продолжали входить.
Дом расширил прихожую, потом двор, потом понятие «поместиться». На лестнице сидели близнецы из мира, где Эраст стал капитаном воздушного судна. Под столом спорили трое маленьких Тюлькиных, родившихся в реальности, где Мира однаждысказала «ладно».
Настоящая Мира посмотрела на Тараса.
— Не обольщайся. Там, вероятно, был конец света.
— Значит, я использовал момент.
Первым мальчиком оказался Глеб. Девочку звали Лика. Они представляли Совет Непрожитых Потомков.
— Сколько вас? — спросил Эраст.
— Зависит от метода подсчёта, — ответила Лика.
— Худший возможный ответ.
Глеб раскрыл свиток. Тот развернулся через гостиную, кухню, окно и ушёл вдоль горизонта.
— Девятьсот восемьдесят две тысячи четыреста одиннадцать.
Тарас сел.
— А если считать без дальних родственников?
— Девятьсот восемьдесят две тысячи четыреста десять.
— Уже легче.
В Дом вошёл мужчина в зелёном мундире. На груди у него висели счёты, печать и детская погремушка как знак служебной власти.
— Алимент Алиментьевич Взысков, — представился он. — Инспектор Управления межреальной родительской ответственности.
— Кто вас вызвал? — спросил Эраст.
— Последствия.
Инспектор поставил на стол три папки: на Эраста, Тараса и Первена Началовича.
Папка Первена была толще Дома.
— Почему я? — возмутился Первен.
— Вы открыли варианты, которые успели начаться.
— Но я не их отец.
Все дети одновременно посмотрели на него.
— Формально вы прадед, дед, создатель дверей и источник происшествия, — сказал Взысков. — Поздравляю с расширением семьи.
Евпраксия Всеволодовна поставила перед инспектором чай.
— Раз уж пришли, сначала накормите детей.
— Каких именно?
— Всех.
Алимент Алиментьевич впервые понял, что взыскание иногда работает в обе стороны.
Глава сто девяносто вторая
Алименты за несделанный выбор
Инспектор рассчитал задолженность.
Эраст должен был детям внимание, участие и семь миллионов двести тысяч часов совместного времени. Тарас — всё то же, плюс компенсацию за нестабильное чувство юмора, передавшееся по наследству.
— Оно генетическое? — удивился Тарас.
— В вашем случае — стихийное.
Взысков потребовал немедленно распределить родительские обязанности.
Эраст составил расписание. Получалось уделять каждому ребёнку по половине секунды раз в сто тридцать лет.
— Недостаточно, — сказал инспектор.
— Зато поровну.
Тарас предложил групповые занятия.
— По воскресеньям будем строить баню между мирами.
— Это эксплуатация детского труда, — сказала Мира.
— Семейный подряд.
Лика закрыла папки.
— Нам не нужны деньги.
— В нашем управлении такие заявления запрещены, — ответил Взысков.
— Нам нужен ответ: почему вы выбрали жизнь без нас?
Эраст посмотрел на девочку. В её лице действительно было что-то от Веры — не черты, а способность ждать правду без помощи вежливости.
— Я не выбирал против тебя, — сказал он. — Я выбирал другую дорогу, не зная, кто мог появиться на остальных.
— Удобно.
— Нет. Просто честно.
Глеб повернулся к Мире.
— А ты?
Мира ответила не сразу.
— Я не выбрала жизнь без тебя. Я ещё выбираю, какой будет моя жизнь.
— А он? — Глеб указал на Тараса.
— Он сильно затрудняет выбор.
— Я создаю глубину сюжета, — пояснил Тарас.
Антонина Ладовна обошла детей.
— Вы имеете право злиться. Но нельзя взыскать с человека жизнь, которую он не обещал.
Алимент Алиментьевич раскрыл кодекс.
Все страницы оказались пустыми.
Закон не знал, считаются ли родителями люди, которые никогда не стали родителями.
Глава сто девяносто третья
Родительский день длиною в вечность
Чтобы разобраться, Взысков назначил пробный родительский день.
Время растянули так, чтобы каждый ребёнок получил хотя бы один час.
Первым к Эрасту пришёл мальчик, мечтавший научиться завязывать галстук. Второй хотел понять, почему взрослые обещают перезвонить. Третья девочка принесла сломанную вселенную и сказала, что это получилось случайно.
— Где мама? — спросил Эраст.
— На работе.
— В какой реальности?
— В сломанной.
Эраст починил вселенную, галстук и два обещания. На третьем часу он выглядел старше Первена.
Тарас начал с футбола.
Через десять минут дети разделились на команды, команды — на фракции, фракции — на государства. К обеду возникла международная организация, запретившая Тарасу судить матчи.
— Я воспитываю самостоятельность, — объяснил он.
— Ты потерял сорок семь детей, — сказала Мира.
— Они основали независимую республику за сараем.
— Сорок восемь.
Вера и Мира тоже включились. Они не были биологическими матерями этих детей в нынешней жизни, но дети узнавали в них свои возможные дома.
Это оказалось тяжелее.
Каждый ребёнок помнил другую Веру, другую Миру, другую историю. Одни обнимали. Другие обвиняли. Некоторые просили вернуть матерей, которых здесь никогда не существовало.
Софья спросила:
— Можно любить человека, если он не тот, кого ты помнишь?
Лика ответила:
— Можно. Но это не возвращает того.
К вечеру взрослые перестали пытаться заменить отсутствующих родителей.
Они просто слушали.
Время закончилось, а дети не исчезли.
Алимент Алиментьевич поставил отметку:
РОДИТЕЛЬСКИЙ ДЕНЬ ПРОВЕДЁН. РОДИТЕЛЬСТВО НЕ ДОКАЗАНО. ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ ОБНАРУЖЕНА.
Глава сто девяносто четвёртая
Сиротский мир номер ноль
Непрожитые миры начали закрываться.
Дети теряли дома, воспоминания и детали лиц. Глеб забыл цвет своей комнаты. Лика — голос матери. Малыш с крыльями перестал помнить, почему боялся высоты.
Первен Началович пытался снова открыть двери.
— Не получается, — сказал он.
— Почему? — спросила Антонина.
— Эти начала зависели от выбора, который уже сделан. Их нельзя продолжить прежним способом.
— Значит, нужен новый.
Вычет — мир, отданный переселенцам, — согласился принять детей. Но едва они вошли, земля начала делиться на несовместимые варианты. Каждый ребёнок приносил с собой законы своей реальности.
В одном углу шёл дождь вверх. В другом дважды наступил четверг. Посередине дети Эраста потребовали регламент, а дети Тараса немедленно его нарушили.
Ошибка Неизвестная посадила ещё одно кривое дерево.
— Мир не выдержит всех версий, — сказала она.
Дверина предложила создать Сиротский мир номер ноль — пустую реальность без прошлого.
Лика отказалась.
— Мы уже потеряли родителей. Теперь должны отказаться от истории?
— История исчезает сама, — ответил Первен.
— Тогда мы запишем её.
Полина раздала детям листы. Каждый описал свой мир: запах дома, привычки близких, первое слово, последнюю ссору. Из записей возник город. Дома стояли криво, улицы пересекались с воспоминаниями, а на площади росли часы, показывавшие разное детство.
Паша прочитал несколько историй.
— Они противоречат друг другу.
— Поэтому настоящие, — сказала Ошибка.
Сиротский мир получил прошлое, которого никогда не было целиком.
Глеб повесил на въезде табличку:
МИР НОМЕР НОЛЬ. НАС НЕ СЛУЧИЛОСЬ. МЫ ВСЁ РАВНО ЕСТЬ.
Глава сто девяносто пятая
Матери, которых здесь нет
Новый мир спасал детей, но не отвечал на главный вопрос.
Они хотели найти своих матерей.
Дверина открывала возможные двери. За одной жила Вера, которая не узнавала Эраста. За другой Мира была королевой и запретила Тарасу приближаться к столице ближе чем на три шутки. За третьей находилась женщина без лица: вариант, который не успел стать человеком.
— Нельзя собрать родителей из чужих версий, — сказала Дверина.
Лика всё равно продолжала искать.
Она нашла дверь с голосом своей матери.
— Лика, ужинать, — позвали оттуда.
Девочка бросилась к ручке.
Эраст удержал её.
— Отпусти!
— Там не твой мир.
— Моя мама.
— Только голос.
Лика вырвалась и открыла.
За дверью оказалась пустая кухня. Голос повторял одну фразу, потому что реальность закончилась именно в этот момент.
Лика стояла у накрытого стола и ждала продолжения.
Вера вошла следом.
— Я не твоя мама, — сказала она.
— Знаю.
— И не буду делать вид.
— Тогда зачем пришла?
— Чтобы ты не закрывала эту дверь одна.
Они вместе выключили свет.
Когда Лика вернулась, она принесла чашку из пустой кухни. Не как доказательство возможного родства, а как память о человеке, которого больше нельзя вернуть.
Мира спросила Глеба, хочет ли он искать дальше.
— Нет. Я помню маму. Пока помню — не хочу замену.
Тарас кашлянул.
— А от меня что-нибудь осталось?
— Привычка отвечать на серьёзные вопросы глупостью.
— Семейная черта.
— Я от неё избавлюсь.
Тарас впервые выглядел по-настоящему задетым.
Мира взяла его за руку.
— Не волнуйся. Это обычно не лечится.
Глава сто девяносто шестая
Бунт против происхождения
В Совете Непрожитых Потомков начался раскол.
Часть детей хотела остаться детьми Эраста, Тараса, Веры и Миры. Другие считали, что такое происхождение делает их приложением к чужому выбору.
Лидером второй группы стала девочка по имени Нета.
— Мы не последствия, — сказала она. — Мы люди.
— Одно другому не мешает, — заметил Эраст.
— Тогда перестаньте называть нас возможными детьми.
Алимент Алиментьевич возразил:
— Без установления происхождения вы лишитесь выплат.
— Каких?
— Пока никаких. Но принципиально лишитесь.
Дети сняли фамилии. Тысячи маленьких Кунильных и Тюлькиных стали просто собой.
Мир номер ноль содрогнулся. Он держался на связи с невыбранными родителями. Без неё дети начали становиться прозрачными.
— Верните фамилии! — приказал Взысков.
— Нет, — сказала Нета.
Фёдор посмотрел на неё с уважением.
— Хорошее «нет».
Антонина Ладовна предложила другое основание существования.
— Семья не обязана начинаться с крови. И человек не обязан заканчиваться происхождением.
— Красиво, — сказал Эраст. — Но миру нужна сила, а не формулировка.
Софья спросила:
— А что держит наш Дом?
— Те, кто возвращается, — ответила Дверина.
Дети начали давать друг другу обещания вернуться. Не вечные и не торжественные. Простые: прийти вечером, закончить разговор, принести книгу, полить кривое дерево.
Каждое выполненное обещание делало их плотнее.
Нета обрела тень, когда вернула Глебу одолженный карандаш.
— Так просто? — спросил Первен.
