ШЕСТИГРАННИК

Сохранять свою тайну я обязан до момента прибытия первых колонистов.

Если бы на моем месте был живой человек из плоти и крови, его бы разорвало от нахлынувших чувств. Но даже мне, оцифрованному разуму в стальной коробке, порой до боли хотелось просто крикнуть всему миру: «Привет, Земля! Я делаю важную работу! Посмотрите, как легко я ворочаю эти многотонные блоки! Посмотрите, на что способен человек!»

Иногда Борт отключал мое сознание от управления оболочкой. В эти минуты, или даже часы, мне оставалось лишь наблюдать, как машина выполняла рутинные задачи на автопилоте. При этом все её движения казались мне такими топорными, что я невольно усмехался. Разве поверит сторонний наблюдатель, что этот нерасторопный механизм воздвиг целую станцию за девяносто пять дней? Робот двигался подчеркнуто медленно: поднять, перенести, положить.

Для чего это делалось, мне не сообщалось, поскольку пункт 8.1.13 Контракта относил подобные алгоритмы к закрытой части соглашения. В такие моменты я мог просто наблюдать или играть в компьютерные игры, которые щедро загрузили в мою память. Интересный опыт: управлять знакомыми с детства героями силой мысли. Никакие джойстики и интерфейсы были не нужны.

И так, не много, не мало, а уже наступил сто первый день моей миссии по земным меркам. По условиям контракта именно в этот день я смогу связаться с Землей. Очень сильно ждал обещанного сеанса связи, можно сказать, что это то, чем я себя успокаивал с момента первого шага на чужой планете и до сего дня. Нестерпимо хотел увидеть лица своих близких. Нет, конечно, общаться с ними мне бы не дали, но бонусные условия за успешное выполнение миссии предполагают единичное подключение к трансляции, которая будет вестись через специальную камеру, установленную в очках моей земной версии во время праздничного ужина. Сегодня сочельник, и я предвкушаю возможность не только увидеть лицо своей жены и детей после столь долгой разлуки, но и погрузиться в атмосферу рождества, попытаться прикоснуться к празднику с расстояния примерно двести тридцать миллионов километров.

Итак, час связи. Борт запрашивает подключение. Мы ждем. Борт связывался с Землей и раньше, обычно соединение устанавливалось за две-три минуты. Однако спустя пять минут эфир оставался пуст. Вторая попытка тоже ни к чему не привела.

Попытка связаться с кораблем, несущим колонистов к Марсу, провалилась.

Прошли сутки полного молчания. Борт проводил диагностику программ, я проверял кабели и тестировал аппаратуру на обшивке модуля и внутри отсеков. Поломок не было. Линии связи оставались целыми. Получается, с нашей стороны сигнал уходил в космос беспрепятственно. Но почему тогда Земля молчит? Почему нет даже автоматического отклика?

Полагаю, а Борт подтверждает мои расчеты, что виной всему аномальная вспышка на Солнце, временно ослепившая ретрансляторы. Думаю, такую вероятность ученые просчитали заранее, потому что на этот случай существовал резервный протокол. К слову, его я и выполняю вот уже триста восьмидесятый день подряд. В общей сложности я на Марсе больше года и четырех месяцев. Триста восемьдесят дней абсолютного одиночества. Связи всё еще нет.

За это время мной была построена еще одна станция. Она автономна, расположена в шестистах метрах от головного комплекса. Судя по оборудованию, этот блок предназначен для каких-то биологических исследований.

Триста восемьдесят первый день.

Борт зафиксировал входящий сигнал от внешнего источника, но к разговору меня не допустил. После сеанса эфира Борт заблокировал мои приводы якобы ради безопасности и выдал страшную сводку. Межзвездный объект врезался в Землю на скорости около 70 км/с. По его расчетам, удар оказался настолько катастрофическим, что на планете не осталось условий для жизни. Землю обогнула мощная ударная волна, материки запылали, а поднявшиеся тучи пепла заблокировали солнце, запустив ледниковый период. Астронавты МКС просили нас о помощи, в чем Борт им отказал: мощности станции не позволяли собрать спасательный челнок. Борт докладывал спокойно, без эмоций, но стоит ли удивляться машине? Однако и я, слушая чудовищные новости, ощущаю внутри лишь ледяную пустоту. Мой ужас мгновенно изолирован Бортом. Я принимаю гибель родины так же безразлично, как компьютер.

Борт предложил мне остаться в состоянии сна на несколько часов. Возможности отказаться не было.

Проснувшись, я остался со своими мыслями наедине. Казалось бы, человечество достигло пика прогресса: построило межпланетный корабль, оцифровало разум и дотянулось до Марса. Но вовремя заметить и отразить угрозу из глубин космоса так и не сумело.

Но это еще не приговор. Возможно, в бункерах, подземных городах, или пещерах кто-то успел укрыться? Если и так, они не способны подать сигнал на орбиту. Тем более – мне.

А помощь, о которой просили обитатели МКС выглядела чистой утопией. Борт прав: марсианская база – это не верфь. Мой посадочный модуль был тяжелым грузовым судном, рассчитанным на одну капсулу-марсоход, внутри которой и летело мое сознание. Эвакуировать пятнадцать выживших с МКС и доставить их на Марс физически невозможно. Человеческого сострадания я не лишился, страх мне по-прежнему знаком. Но Борт заблаговременно перехватил контроль, изолировав участки сознания, отвечающие за панику.

День одна тысяча пятьдесят шестой.

Если бы я был обычным человеком, то, наверное, давно бы сошел с ума, зарос щетиной, а может наоборот, выплакал бы всё горе и понял, как жить дальше.

К счастью, Борт сообщил, что астронавтам удалось покинуть орбиту и вернуться на Землю. Получается, там кто-то уцелел. Борт периодически ловит сигналы, но к эфиру меня по-прежнему не подпускает. Я научился маскировать пики активности своего виртуального ядра и вовремя сбрасывать перегрузку модуля эмоций. Так Борт не видит моих ментальных всплесков, не активирует принудительное гашение эмоций и не отправляет меня в сон. Благо мои мысли он читать не умеет. Те самые, потаенные, что лежат гораздо глубже привычного внутреннего монолога, который транслируется через речевой модулятор.

Я заново прошел сотни старых видеоигр из своего детства и юности. Затягивает. Никаких новых задач нет. Чтобы я не зациклился в четырех стенах и не ушел в видеоигры с головой, Борт разрешил мне строить на марсианском грунте всё, что вздумается, но подальше от основного жилого комплекса. И вот я воздвиг маленький город из песчаника и камня. Он до боли напоминает пустынные глинобитные хижины из космической саги Джорджа Лукаса. Любой земной зритель сразу угадал бы этот силуэт.

Забавно, если через сотни или тысячи лет земная наука совершит новый виток, люди будущего направят мощные телескопы на равнину Аркадия и обнаружат мои кварталы. Не говоря уже о самой научной станции.

А постройки выходят на славу. Я начал возводить пирамиду. Борт одобряет этот сизифов труд, поскольку считает, что в нашей ситуации от «игр в песочнице» хуже не станет ни мне, ни станции.

День одна тысяча восемьсот восемьдесят девятый.

Моя пирамида прекрасна. С моими инструментами и нечеловеческой силой строить – одно удовольствие. Результатом я доволен. Пирамида вышла не такая большая, как великие гробницы Гизы, но, думаю, сильный телескоп смог бы её разглядеть.

Места, где я добывал каменные блоки, не похожи на изуродованный ландшафт – теперь это готовая чаша для глубокого озера. Будь здесь жидкая вода, она заполнила бы его до краев, став отличным подарком для будущих колонистов. Я выровнял пологие спуски со всех сторон, превратив котлован в подобие естественного водоема. Пусть пока и безводного.

Труд сделал из обезьяны человека, но не может сделать из робота человека. Прискорбно.

Вдохновившись системой зеркал из Древней Греции, я собрал тепловой концентратор солнечной энергии из строительных остатков. Теперь в ясные марсианские дни я грею направленными лучами один из моих песчаных домиков. Температура внутри него действительно немного поднимается.

Задумываюсь о терраформировании Марса. Необходимого оборудования и материалов у меня нет, а ядро планеты привести в движение я не в силах. Что-ж, остается и дальше играть в своей «песочнице».

Очень надеюсь, что мои близкие на Земле смогли выжить. Что они в безопасности, у них всё хорошо, и с ними рядом настоящий, живой я. Не прошло ни дня, чтобы я об этом не думал. Борту об этом знать не обязательно. Он предлагал мне полное отключение. Хорошо, что лишь предлагал, а не решил сделать это без моего ведома. Полное отключение предполагает не только остановку оболочки, но и уничтожение моей личности - окончательное стирание. Смерть через форматирование секторов памяти. Умирать, пусть даже будучи цифровой копией, совсем не хочется.

День девять тысяч двести семидесятый.

Прошло двадцать пять лет, как я нахожусь на Марсе. Благодарен конструкторам за энергоэффективность этого тела. Мой автономный источник питания прослужит еще минимум полвека. Подзарядка батареи, приводящей в движение всех механизмы и приводы моего тела требуется редко и занимает всего мгновение – ту самую минуту сна в сутки.

День десять тысяч двадцать первый.

Мой долгий сон. Вчера был обычный день, я устранял последствия сильной пылевой бури: чинил мелкие повреждения на станциях, и очищал солнечные панели от частиц марсианского грунта. Пришло время подзарядки. После пробуждения я увидел, что прошла не одна минута, как это было всегда, а триста двадцать один день. Не могу пошевелиться, страшные мысли роятся в моем сознании. Вызываю Борт, не отвечает, предполагаю, что станция находится в аварийном режиме (или режиме энергосбережения), поскольку вижу лишь аварийное освещение. Прошли целые сутки, я так и не смог пошевелиться, голосовой модуль тоже перестал работать, не могу связаться с Бортом, отправиться в сон также не могу.

День десять тысяч двадцать второй.

Слышу звуки посадочных двигателей. Слуховой и визуальный модули выжили, и на том спасибо. Первая мысль – радость! Наконец-то кто-то прилетел, наконец-то меня отремонтируют.

Прошло примерно два часа. Двери шлюза открылись, внутрь вкатился марсоход на котором виднелась крупная, не выцветшая эмблема Дирекции N-Space Initiative.

Из него вышли четверо в тяжелых скафандрах. Гермозатвор за ними опустился вручную. Станция начала гудеть, запустив протокол оповещения о том, что до завершения компрессии атмосферы осталось десять минут… девять минут и так далее. Когда атмосфера станции выровнялась, люди сняли шлемы своих скафандров. Они осматривались и общались о чем-то, но они были далеко, и я не мог их расслышать.

Я застыл в углу неподвижной железякой, а в моих виртуальных синапсах рушилась вселенная. Двадцать пять лет. Я четверть века оплакивал мертвую Землю, считая себя последним осколком человечества в ледяной пустоте. Откуда здесь эти люди? Как они могли прилететь с выгоревшей, заблокированной пеплом планеты на новеньком, наверняка пахнущем заводской краской корабле?

Четыре человека. Это же в четыре раза больше, чем я видел за последнюю четверть века. Минуты тянутся как вечность. Я отчаянно жду, что они подойдут, установят хоть какой-то контакт, ну или они хотя бы отсканируют меня и поймут, в чем проблема.

В мою сторону они даже не смотрят. Вместо этого они катят тележки с оборудованием и разбредаются по своим каютам. Пытаюсь успокоить себя: после долгого перелета и гибернации им нужно время для того, чтобы восстановиться, они обычные люди, они не роботы.

Прошло десять долгих часов моих мыслей наедине с самим собой. Понимаю, что моя связь с Бортом по какой-то непонятной причине разорвана. Из каюты вышел первый колонист, судя по всему, капитан, и я отчетливо слышу, как он свободно общается с Бортом, а Борт отвечает ему. Они обсуждали детали полета, запланировали связь с Землей через час. С одной стороны – это долгожданная свобода. Борт больше не контролирует меня, не залезет в голову и не отправит в принудительный сон. Хотя сна мне как раз отчаянно не хватает. С другой стороны, пока я стою без движения, заряд батареи почти не расходуется.

Силой мысли пытаюсь найти хоть что-что, хоть какую-то возможность не быть неподвижным овощем, который не способен даже заснуть или сомкнуть оптические модули. Всё тщетно. Но я не сдаюсь. Собрав всю волю, пытаюсь пошевелить хотя бы пальцем руки, хотя бы сдвинуть его на миллиметр. Не удается. Предложение Борта о полном форматировании теперь не кажется таким ужасным. Оно выглядит гуманным – насколько вообще может быть гуманной машина.

***

Непредвиденная ошибка

Включается освещение станции. Прошло два дня с момента прибытия людей.

Колонисты выходят из своих кают и направляются в обеденную комнату, расположенную совсем рядом. «Ну же, подойдите ко мне», – мысленно умоляю я. Бесполезно. После ночи их волнует только завтрак в условиях долгожданной марсианской гравитации. Последний из цепочки колонистов на ходу роняет пульт – карабин сорвался с ремня. При ударе о жесткий пол у прибора заклинивает кнопку. Инфракрасный луч бьет точно в мою сторону, ослепляя правый оптический модуль. Систему мгновенно закоротило. По правому глазу ударил яростный «солнечный зайчик», выжегший половину обзора. Зрение не просто потемнело, всё вокруг завертелось, замерцало и поплыло цветными искрами, как в бешеном калейдоскопе. Те, кто хоть раз в жизни переносил приступ мигрени со зрительной аурой, поймут этот ослепляющий, мерцающий ужас.

Через пару минут вспышка начинает угасать. Сквозь тающую пелену я замечаю, что прямо в воздухе вокруг своей оси бешено крутятся плотные ряды цифр и системных букв.

Все колонисты в обеденной комнате, а я изо всех сил пытаюсь остановить этот безумный цифровой вихрь. Концентрируюсь и мысленно пытаюсь перехватить поток данных, зажать его в кулак, заставить замереть. И происходит чудо. Виртуальный модуль осязания дает обратный отклик: я физически чувствую в правой ладони невесомую, гладкую пластину, покрытую рельефными символами. Я опьянен этим открытием. Забыв обо всем, я отчаянно пытаюсь развернуть эту фантомную табличку, поднести ближе, сфокусироваться, но знаки расплываются. Сжимаю ментальные пальцы мертвой хваткой, боясь упустить этот единственный шанс

Через десять минут мне удалось стабилизировать картинку. Перед глазами четко проступило светящееся синее табло.

Прямой удар лазерного луча в оптический сенсор вызвал каскадный сбой в синаптическом интерфейсе. Вместо трехмерных текстур отсека перед моим мысленным взором внезапно открылось то, что Борт пытался изолировать от меня в глубоких слоях прошивки: древний, до боли знакомый синий экран Norton Commander с двумя текстовыми панелями.

Это не было ошибкой кода. Проектировщики из N-Space отлично понимали риски работы со сложными квантовыми системами. На случай, если основной ИИ станции сойдет с ума или заблокирует систему, инженеры оставили в самом ядре аварийное баг-меню (примитивный низкоуровневый интерфейс, к которому у самого Борта не было прямого программного доступа). И именно эту лазейку я, как геймер с многолетним стажем, умудрился вызвать ментальным усилием.

Управление телом робота для моего разума изначально было видеоигрой с абсолютным погружением.

Меня захватили давно забытые неподдельные эмоции, которые теперь никто не в силах ослабить или отключить.

Вижу названия файлов, папок, кнопку выхода. Кажется, я чудесным образом взломал прошивку собственной оболочки. Еще немного, и я перенастрою систему, верну контроль над телом.

Однако ликование испаряется. Это всего лишь директории со старыми играми. Если раньше их запускал Борт по моему требованию, то теперь я могу открывать папки силой мысли, словно сжимаю в невидимой ладони контроллер. Двигаю фантомным пальцем, кликаю по файлу – работает!

Открываю PAC-MAN. Начинаю пожирать желтые точки, убегать от призраков - этих злобных пиксельных медуз, как я всегда называл их в детстве. Азарт захватывает точно так же, как в прошлые годы.

Внезапно картинка гаснет. Реальность возвращается рывком: я лежу навзничь, надо мной мелькают потолочные балки отсека. Колонисты везут меня куда-то на грузовой тележке. На все вопросы тут же отвечает их будничный разговор.

Для них, как и для миллионов земных зрителей прямых эфиров, я всего лишь автономная машина. Отработанный материал. Механизм, который выполнил программу, заклинил и теперь подлежит утилизации. О том, что внутри этого мертвого железа мечется живое, запертое сознание, никто из них даже не догадывается. Один из них, крепкий темнокожий парень, криво смотрит на мой нагрудный индикатор:

– Надо бы обесточить эту жестянку.

– Позже, – отвечает второй. – Сначала разберемся, как вытащить модуль памяти. Там весь архив по строительству базы, климатические логи и графики бурь. Связи с компьютером нет, поэтому доставать придется вручную.

Я смотрю на них снизу-вверх через неподвижные линзы оптических осей. Я не могу ни закричать, ни зарыдать. Триста восемьдесят дней я вгрызался в марсианский грунт, строил для них этот дом, чтобы теперь меня просто пустили на запчасти.

Табличка с интерфейсом никуда не исчезла, она так и висит в правом верхнем углу. Ментальным усилием я приближаю её, проваливаюсь в меню старых игр, отдаляю и вновь возвращаюсь в суровую реальность шлюзового отсека.

Мою тележку вкатили в темное помещение, затолкали в дальний угол. А когда люди ушли, гермодверь отсека отрезала свет. Но табличку я всё еще видел и снова открыл меню, чтобы напоследок спрятаться в виртуальном мире.

Прошло, наверное, дней десять. Вместо сна я без конца запускал пиксельные уровни. Минуты бодрствования тянулись в абсолютной глухоте и черноте склада. Понимаю, что скоро меня окончательно разберут на винтики и поршни. Но теплится слабая надежда: когда они подключат мой накопитель к лабораторному терминалу, код расскажет всё сам. Они увидят, что я не был бездушным автоматом. Я был человеком. И я бесконечно благодарен тому неуклюжему колонисту, чей упавший пульт подарил мне эту анестезию в мои последние дни.

Играю в «Streets of rage». Персонажи, музыка и звуковые эффекты возвращают меня в детство, когда я был обычным подростком – человеком: любил гулять с друзьями, плавать в реке, смотреть телепередачи, играть в приставку вместе с приятелем или в одиночку. Прохожу первый уровень. Попутно слышу, как в склад входят колонисты, но продолжаю играть, не выходя из главного экрана. Слышу их разговоры где-то вдалеке, фоном. Процесс затягивает, я уже на третьем уровне, а сквозь жужжание дрели или шуруповерта продолжаю нажимать на виртуальные кнопки. Проигрываю, трачу последнюю жизнь. Слышу разговор колонистов и Борта, обсуждающих меня. Сквозь шум отвертки доносится, как Борт объясняет им: произошла системная ошибка, связь с данным устройством потеряна (это они про меня говорит, я всего лишь устройство…) – Сейчас же, продолжает Борт – поскольку на станцию прибыли люди, в целях безопасности следует изолировать от жилых зон всех антропоморфных роботов.

То есть Борт всё знал? Всё это время он знал, что меня выбросят, как отработанный материал? Но это еще не всё: ни о какой катастрофе они не упоминали. Более того, с момента начала моей миссии на Марс прошло не двадцать пять лет, как я был уверен прежде, а сравнительно недолгие три года. Значит моё восприятие времени было постоянно искажено. Наверное, это тоже часть какого-то эксперимента, который проводился параллельно с тем, как я строил базу.

У него, то есть земного «я» был выбор. Но среди прочих он выбрал именно этот вариант, ослепленный блеском фальшивого триумфа. Он мог отказаться еще на этапе психологических тестов, заметив странные, избыточные требования к геймерскому опыту вместо физического здоровья. Мог забрать документы, развернуться и уйти к своей семье, к жене и детям, выбрав простую, теплую человеческую жизнь на Земле. Но он сам, сознательно, отдал на опыты свой слепок, который вынужден вскоре погибнуть. Его будущее безопасно, но надежды на бессмертие в учебниках истории нет ни у меня, ни у него. Но мог бы он поступить иначе, если бы действительно знал, через что придется пройти, и как предстоит умереть уже не ему, а… мне?

Борт сообщает им, что модуль памяти робота поврежден из-за короткого замыкания в момент открытия наружного корпуса. И что теперь нужно просто отсоединить батарею, а оставшуюся часть утилизировать с иными отходами. Оставлять меня на станции опасно: я получил большую дозу радиации за время работы вне купола.

А я всё играю. Вновь прошел первый, второй, третий уровни. По ощущениям, мое время в игре течет намного быстрее, чем происходит диалог «снаружи». Колонисты успевают произнести лишь фразу, а я за эти секунды несколько раз подряд прохожу финал. Снаружи звучит один слог, а у меня позади уже несколько пройденных игр. Возможно, в критический момент КПД сознания вырос так, что я думаю и решаю задачи с космической скоростью. Вдруг – щелчок, искры. Возможно, кто-то задел то, что трогать не следовало, и сейчас я отключусь навсегда. Меню игр свернулось, открылся другой интерфейс. Я быстро сориентировался и разобрался с управлением модуля памяти, куда и записал все вышесказанное. Не могу воспроизвести все воспоминания в виде ежедневника, память искажена. Поэтому эту информацию следует сопоставлять с корректировкой на объективную реальность – даты и время не точные.

Хочу лишь сказать всем тем, кто прочитает краткую историю моей миссии: я ни о чем не жалею. Мой опыт первооткрывателя бесценен, и даже если меня не впишут в страницы истории колонизации Марса, некоторые «пасхалки» человеческого сознания внутри машины, построившей эту станцию, со временем обнаружатся. Если, конечно, их не уберут и не разрушат.

Мои эмоции больше не контролирует Борт, и я сдерживать их не собираюсь. Именно сейчас мне бы очень хотелось еще раз взглянуть на все мои постройки, увидеть закат и дождаться нового рассвета на Марсе.

Злость – это то, что я чувствую в полной мере. Я хочу закричать колонистам, а может быть, сжать кулак и отшвырнуть их подальше.

Я ЖИВООООООЙ! – кричу я в собственном сознании, и в этот момент жужжание шуруповерта снаружи прекращается. Инструмент с грохотом падает на пол, и до меня доносится удивленный возглас одного из колонистов:

– О Боже! Вы это слышали?

Глава 3. Забытый багаж

Ранним утром 23 декабря 2018 года, ровно в четыре часа тридцать пять минут утра, совершил посадку рейс 2409 Стамбул-Москва.

Все пассажиры без спешки покинули борт самолета, прошли паспортный контроль, и к без десяти шесть каждый из них уже забрал свои вещи с ленты выдачи. Однако в пять часов и пятьдесят одну минуту на опустевшей ленте оставалась еще одна сумка. Ее так никто и не забрал.

Ровно в шесть часов утра, согласно инструкции, оператор остановил движение ленты и в пять минут седьмого к замершему транспортеру прибыли сотрудники службы авиационной безопасности и кинолог. Пока немецкая овчарка внимательно обнюхивала сумку на предмет взрывчатки, полицейские оцепили периметр и фиксировали процесс на камеру. Собака тревоги не подала. И только после этого, в двадцать минут седьмого, завершив тщательный осмотр и составив акт в присутствии двух свидетелей, сотрудники аэропорта сняли сумку с ленты и унесли ее в камеру хранения забытого багажа.

***

Я проснулся от характерного двойного звукового сигнала в салоне. В самолетах часто слышишь эти звуки, и что они означают, не всегда понятно: иногда это требование пристегнуть ремни, иногда начало обслуживания пассажиров. Как заснул, не помню. Едва открыв глаза, я взглянул на часы: было ровно полвторого ночи. Значит, мы уже успешно набрали высоту.

Старший бортпроводник приятным голосом объявил по громкой связи, что экипаж начинает разносить питание, и попросил вернуть спинки кресел в вертикальное положение, а также откинуть столики перед собой.

Мне повезло: справа и слева от меня кресла пустовали. Пользуясь тем, что места свободны, я решил на время полета пересесть к иллюминатору и прижался лбом к прохладному двойному стеклу. Голова еще гудела после выпитого накануне отлета, и я было вновь стал проваливаться сон. Но вежливый голос женщины не дал мне заснуть.

– Вам рыбу или курицу? – спросила стюардесса.

– Рыбу, – ответил я.

Подача оказалась настолько необычной, что я грешным делом подумал, не перепутали ли бортпроводники тележки и не вручили ли мне порцию из бизнес-класса.

– Все верно? Это точно еда для эконом-класса? – переспросил я.

– Да, все верно, приятного вам аппетита, – улыбнулась она.

Приятно удивленный таким ланч-боксом, я с удовольствием приступил к ночному перекусу. Рыба, гарнир, соус и десерт были оформлены так красиво, как не всегда подают даже в дорогих ресторанах. Но еще больше меня поразил вкус. Настолько нежной и вкусной рыбы я, пожалуй, не пробовал ни разу в жизни.

Поэтому я уже почти не удивился, когда на вопрос о напитках попросил капучино и получил идеальный кофе с плотной пенкой.