ШЕСТИГРАННИК

Дней через двадцать после того самого урока в школе папа принес домой чудесный отголосок ушедшей эпохи – настоящую бумажную газету! Я немного испачкался темно-серой краской, но легко смыл эти следы в нашей ванной при помощи обычного мыла. Благо именно в тот день наконец-то запустили холодную воду (хоть и слабым напором). О горячей пока и речи не было.

Запах газеты оказался для меня совершенно новым, интригующим. Все редкие бумажные документы, которые мне доводилось держать в руках раньше, пахли совершенно иначе, а тут проступил такой резкий, но вовсе не противный аромат: что-то вроде смеси сырой тряпки, смазки от петель школьных ворот с легкой примесью гари.

Первые газеты были напечатаны на грубой, серой оборотной стороне складских бланков, или на рыхлой бежевой упаковочной бумаге, но они несли в себе главное – информацию, отсутствие которой мы воспринимали как вакуум космоса. Постепенно бумага становилась более гладкой и однотонной, а краска – менее маркой и липкой.

Эти буквы, которые не подсвечивались, не увеличивались, и не двигались сами перед глазами, а оставались неподвижными, первое время воспринимались очень тяжело. К тому же, информация была какой-то обобщенной, не настроенной конкретно под меня. Читая поначалу всё подряд, я очень плохо улавливал суть.

Из газет мы узнавали все новости, инструкции по выживанию в новом мире, расположение пунктов выдачи припасов и адреса уцелевших медицинских пунктов. Очень запомнились самые первые газеты, они содержали в себе главное – объяснение того, что и почему произошло. И обещания того, что мы не останемся в каменном веке и скоро всё будет восстановлено.

В ту пору я не особо интересовался природой явления, мне хватило тех первых слов от отца о событии, поэтому никакой новой информации из прессы для себя не вычитывал. Но мне очень понравилась колонка с анекдотами на предпоследней странице и кроссворд на последней. Эти блоки появились относительно недавно, в конце июня. Мама научила меня правилам разгадывания слов, и я втянулся: было увлекательно, сложно, и это затягивало. Я ждал каждый новый выпуск именно ради тех двух притягательных страниц.

Каждая новая газета становилась событием не только для нашей семьи, но и для целого дома! Взрослые собирались группами во дворе, и кто-то один читал статьи вслух для остальных, обсуждали прочитанное и обменивались мнениями.

Все наши бытовые сложности были несравнимы с трагедией людей, у которых в один миг отказали бионические сердца – они погибали практически мгновенно. Те, у кого внутри работали другие жизненно важные органы, вроде искусственных легких или почек, тоже не продержались долго. Разумеется, те, кто просто модернизировал свое тело ради силы мышц или вживлял чипы для лучшего взаимодействия с техникой, смогли адаптироваться и жить дальше. Очень тяжело пришлось тем, кому искусственные глаза и уши позволяли видеть и слышать, и теперь у них это в миг отняла вспышка.

Я больше не увидел некоторых своих соседей, их окна оставались открытыми, но звуки оттуда больше не доносились на улицу. Было тяжело наблюдать, как внезапно ослепшие знакомые учились ходить при помощи трости, либо поддерживаемые под руки соседями, с которыми прежде они даже не здоровались. Их неоновые глаза теперь блекло отсвечивали дневной свет, словно стекляшки.

Теперь мне понятно, что паралич техники принес много мучительных смертей, но одновременно уберег выживших от всеобщей паники. Ни сирен спасателей, ни громкоговорителей, предупреждающих о масштабах этой трагедии, мы не слышали.

Этот изменившийся мир в первые часы, дни и недели после трагедии запомнился тишиной: и не только технологической. Люди старались передвигаться медленно, не шуметь, а на улицах разговаривали шепотом, словно боясь потревожить тех, кто оставался в беззвучных окнах.

Оглядываясь назад из своего взрослого настоящего, я ловлю себя на пугающей мысли: я больше не ужасаюсь всему этому. Время сгладило углы, превратив чужую боль в страницы из учебника истории. Я словно читаю их в своей памяти почти отстраненно. Но тогда, в детстве, меня накрывал первобытный, сковывающий страх от осознания человеческой трагедии, которая разворачивалась совсем рядом, буквально за соседней дверью. Я до дрожи в коленях боялся идти по подъезду, ведь нельзя было понять, уехали ли люди из квартир, или они стали для них последним пристанищем. Апатия, грусть, страх, отчаянье, всё разом нахлынуло в момент прибытия первых тяжелых грузовых машин, которые в первые недели заполонили наши дворы. Хмурые военные вручную грузили в них то, что осталось от бионических систем вместе с их несчастными хозяевами, и увозили куда-то далеко за город. Этот детский ужас перед внезапной смертью, которая ходила по лестничным клеткам нашего подъезда, я не забуду никогда.

Несмотря на ограниченные запасы ресурсов в самом начале новой жизни, в то время, когда все умные системы больше не следили за соблюдением законов и правил, мы не столкнулись ни с мародёрством, ни с ростом преступности. Хочется верить, что дело было не в том, что люди просто отвыкли от преступлений, а в том, что это были искренние поддержка и взаимопомощь, которые и помогли пережить самый сложный – переломный этап.

Постепенно гнетущее траурное настроение постепенно сменялось надеждой. Помню, как в начале той недели временные лари с сухим льдом в магазинах наконец-то стали ненужными. Электричество в холодильные камеры вернули почти одновременно с поликлиниками, аптеками и полицейскими участками. Взрослые говорили, что скоро возобновятся электронные платежи и бумажные талоны на продукты уйдут в прошлое. Для этого всем обещали выдать какие-то карточки. Дома папа объяснял, что те старые устройства, которые массово везут в магазины, технически не позволяют платить по отпечаткам пальцев или сканированию глаза. Их смогли быстро восстановить из складских остатков: схемы и проводники, которые в них использовались, были простыми, а кнопки – обычные механические, поэтому они заработали первыми. К осени свет обещали дать и во все жилые дома, а с ним и горячую воду.

Об этих сложностях я тогда не разговаривал с родителями. Я видел, как им тяжело, хотя они прекрасно справлялись и, наоборот, изо всех сил пытались подбодрить меня, увлечь чем-то полезным. Я не задавал лишних вопросов – просто наблюдал, впитывал разговоры отца с мамой, прислушивался к соседям и случайным людям на улице. Никогда прежде я видел столько людей во дворах, как этим летом. Все как-то разом стали более открытыми, общительными и искренне старались помочь друг другу – кто советом, кто делом. Хочется верить, что, когда в их квартиры вернутся кондиционеры и вентиляция, они не забудут своих новых привычек: быть во дворе, как в большой гостиной для всего дома.

А сейчас, в этот приятный момент, в теплый июльский вечер я сижу рядом со своим отцом, и мы смотрим на прекрасную розу размером чуть больше луны, очертания которой становятся тем заметнее, чем ниже солнце скрывается за горизонтом.

– Папа, а давай с тобой посадим в саду розы? Они такие красивые, и маме будет приятно... – сказал я по дороге домой.

– Так и сделаем, – ответил отец.

Мама встретила нас на пороге. Мы вкусно поужинали. Мой маленький братик мирно спал в кроватке, и наши тихие разговоры под шум ложек никак ему не мешали. Вот уже месяц, как мы сняли со стены огромный погасший экран (он лишь занимал место и напоминал о плохом), зато теперь там висели картины. Взрослые говорили, что скоро начнут восстанавливать технику: вернутся телевизоры, компьютеры и умные помощники, и нам вновь не придется тратить время на уборку или приготовление еды. Вот только фабрики пока не успели произвести нужное количество чипов и схем, которых хватило бы на всех.

Ну а пока этого не случилось, после ужина я ушел в свою комнату. В темной спальне я специально не занавешивал шторы. Стоя у окна провожал взглядом верхние лепестки звезды, которые уже совсем скоро скроются за горизонтом. Вечером она была столь прекрасна и ярка! Говорят, что поздней осенью и зимой в безлунную ночь она раскроется максимально красиво, и её бело-голубое ядро в облаках пыля и газа будет всю ночь сиять глубокими красновато-розовыми оттенками, разворачивая на фоне черного неба и маленьких мерцающих звезд настоящие огненные лепестки.

Обычно мои сны бывали тревожными, иногда даже очень страшными. Но сегодня мне снились волшебные миры, где вместо солнца светили огромные цветы, а под ногами стелилась мягкая пушистая трава. Я шел по ней, наслаждаясь приятным теплом, как вдруг трава легонько укусила меня за большой палец. С коротким криком «Ай!» я проснулся. В ногах сидел мой любимый пушистый кот. Видимо, я разбудил его, двигая ногами во сне, в ответ на что он, шутя меня цапнул.

За окном начинался еще один летний день – уже не такой солнечный, как вчера, но я точно знал: за любыми облаками всегда есть солнце, звезды и, конечно же, она – угасающая космическая роза моего детства.

Глава 2. Миссия

В один момент, раз и словно отрезало: тяжелый, навязчивый гул в голове резко прекратился. Казалось, этот шум длился целую вечность. Это был дурной сон? Или я перебрал с алкоголем?

Силясь открыть глаза, я понимаю, что нахожусь не в своей спальне. А где же я? Обзор искажает мне… какой-то купол, он слишком близко, наверное, сантиметров десять надо мной. Присматриваюсь и фокусируюсь, но это дается с трудом, всё вокруг плывет, как в тумане.

Пробую повернуть голову, поднять руку, хотя бы разомкнуть губы. Безрезультатно, лежу абсолютно неподвижно и безмолвно. Это состояние очень напоминает сонный паралич. То чувство, когда открываешь глаза после пробуждения, но тело еще не проснулось, а в темноте мерещатся ужасные образы и звуки…и сам ты скован по рукам и ногам, не в силах позвать на помощь или хотя бы укрыться одеялом с головой. Одновременно с попытками вернуть подвижность телу, я восстанавливаю из крупиц воспоминаний общую картину произошедшего. Сознание возвращается: я вспоминаю, кто я, где нахожусь и, главное, почему. Я доброволец, который решился в одиночку отправиться в стодневную экспедицию на Марс. Я первопроходец, новый Юрий Гагарин, если хотите, первооткрыватель.

Неприятное ощущение… но нет, не верно. Ощущений нет никаких, мое тело полностью лишилось чувствительности. Становится по-настоящему страшно. Что, если во сне я получил травму? Например, корабль тряхнуло на вираже, мое расслабленное тело качнулось, я ударился головой о купол капсулы и сломал шею? И теперь всё, что мне остается – лишь неподвижно лежать до конца дней?

Стараюсь отогнать эти мысли. Убеждаю себя, что это всего лишь побочное действие препарата, введенного для погружения в анабиоз. Говорю себе: скоро должно пройти. Но как скоро?

Воспоминания уже полностью вернулись. Я отчетливо помню заголовки новостей: Дирекция N-Space Initiative заплатит огромные деньги тому, кто согласится в одиночку, первым из землян, своими глазами увидеть марсианские пейзажи и ступить на поверхность новой планеты. И да, я тот самый счастливчик, который не побоялся поучаствовать в этом опасном эксперименте. Риски были колоссальными, но вознаграждение (если забыть о деньгах) стоило того – мое имя навсегда попадет в учебники истории! Конкурс был жестким, но я оказался лучшим, ведь именно я, а не остальные пятьдесят три кандидата, сейчас нахожусь здесь.

Капсула замигала мягким зеленым светом. Из скрытых динамиков донесся ровный электронный голос, сообщающий о начале гравитационного захвата планеты и штатной работе всех систем. Метеоусловия позволяли совершить мягкую посадку. К языку наконец вернулась чувствительность.

– Борт! – скомандовал я, вспоминая заученные на Земле протоколы общения с искусственным интеллектом.

Из динамиков раздался спокойный, мужской голос. Тон Борта был мягким, но пугающе твердым:

– Слушаю.

– Почему я не могу пошевелиться? Я вообще не чувствую тела, у меня паника.

– Модуль сознания не подключен к оболочке, – баритон Борта обволакивал, усыпляя бдительность. – До момента стыковки посадочного модуля с марсианской базой рекомендуется оставаться в статичном режиме. Не волнуйтесь и засыпайте. Я сделаю всю работу сам.

– Но я не хочу спа…

Договорить я не успел. В голову снова ударил шум (на этот раз короткий, хлесткий) и сознание выключилось. Вторично приходить в себя оказалось проще, мысли больше не плыли.

– Ваш полет завершен, стыковка с базой произведена успешно, – Борт возник в ушах без предупреждения. – Хотите услышать короткий отчет о посадке, чтобы скрасить время ожидания подключения к оболочке?

– Оболочке? – я мысленно зацепился за странное слово. – Ну ладно, давай рассказывай.

– Наш полет завершился спустя двести шестьдесят семь земных дней с момента отправки судна с мыса Канаверал 23 декабря 2026 года. Корабль двигался по эллиптической траектории, нештатные ситуации за время пути отсутствовали. После удачного гравитационного захвата была активирована программа торможения, и модуль совершил посадку на равнине Arcadia Planitia. За пять минут и четырнадцать секунд мы добрались до станции. В настоящее время системы работают исправно. До подключения сознания к системе управления оболочкой осталось десять секунд.

Только сейчас, лежа абсолютно беспомощно и безмолвно, я зациклился над одной мыслью, вспоминая странную деталь отбора. N-Space не смотрела на железное здоровье или физическую подготовку кандидатов. Главными критериями были идеальные психологические тесты и навыки долгого выживания в виртуальных пространствах – проще говоря им нужен был идеальный геймер, который может не только управляться с джойстиком, но и погружаться в виртуальные миры и управлять манипуляторами, словно своими руками. Теперь понятно, почему я обошел остальные пятьдесят три человека. Им не нужно было крепкое тело, им нужен был устойчивый разум, закаленный годами прохождения видеоигр.

Не произошло практически ничего сверхъестественного: ни вспышки, ни резкого разряда электричества, никакой вибрации. Просто спустя минуту я ощутил покалывание в подушечках пальцев, затем слабый ток побежал по бедрам, волна тепла разлилась по лодыжкам, вернулись ощущения лица и торса. Когда капсула поднялась на девяноста градусов, ставя меня на ноги, но я пока не ощущал никакой тяжести, словно вновь пребывая в невесомости. Чувствительность возвращалась, но восприятия были новыми, чужими. Мои ноги будто не принадлежали мне. Не чувствую веса собственного тела. Или… что это, на что похожи мои ощущения? Иная гравитация, тут же понимаю я. Марс весил втрое меньше моей родной планеты.

– Всё готово к отстыковке, – произнес Борт своим спокойным, мягким, но твердым мужским голосом.

Когда я делал первые шаги, первой мыслью было, что мышцы за время гибернации должны были атрофироваться, и я непременно упаду. Поднимаю правую руку и вижу тонкий защитный костюм. Явно не тот, в каком я и другие добровольцы тренировались на полигонах N-Space, и совсем не такой, какие показывают в фильмах. Внезапно накатывает четкое понимание: это не скафандр. Это моя рука. Все сочленения и шарниры скрыты под герметичным защитным кожухом, чтобы марсианская пыль и грязь не забивались в механизмы во время работы вне базы. Моя рука металлическая, как у какого-то робота или манекена из краш-теста. Ощупываю себя, не в силах управлять наклоном головы. Подхожу, пока еще не так элегантно и быстро, на железных ногах к компьютеру. Командую:

– Борт! Включи фронтальную камеру.

Вижу голову, мало отличающуюся от металлических пальцев, и убеждаюсь: скафандра на мне нет. Что же я такое?

– Борт! Что происходит?! Что со мной сделали?! Что это??

После того как я задал эти вопросы (то есть прокричал всё это вслух) казалось, что могу потерять сознание или начать задыхаться от нарастающей паники. И тут же понял, что этого не произойдет. Мои бурные эмоции, порожденные чистым ужасом, начали очень быстро угасать. Но почему так происходит?

– Режим спокойствия активирован, – ответил Борт своим неизменно мягким, но твердым баритоном. – Присядьте. Несмотря на то, что вашей оболочке это не требуется, психике так будет проще.

И я подчинился. Не только потому, что испугался Борта, как строгого наставника или учителя, а потому, что не видел никаких логически обоснованных причин не подчиняться его требованию.

Присесть удалось не быстро и процесс этот со стороны, наверное, выглядел совсем не элегантно. Я не чувствовал пальцев, когда сжимал подлокотники кресла, не чувствовал контакт тела с креслом, когда в него садился. Но я справился, контролируя движения своими… оптическими модулями? Вспомнил, как в свое время делал нечто подобное в виртуальной игре, где на тело были надеты специальные контроллеры.

– Как указано в абзаце 15 пункта 3.76 контракта, который вы подписали до начала Миссии, я могу в любой момент подключаться к вам и корректировать ваши эмоции, управлять включением и выключением режима сна, а также выполнять иные технические функции. Напоминаю, что до прибытия следующей группы колонистов управление станцией остается за мной. Для связи со мной используйте голосовую команду «Борт». Сейчас я подключаюсь к вам и покажу всё, что вам необходимо знать на данном этапе для успешного начала Миссии. Это сэкономит время. Приготовьтесь к подключению. Внимание, данное предупреждение будет разовым, чтобы дать вам возможность подготовиться к процедуре интеграции.

И вот оно – подключение, которое я одновременно чувствую и не чувствую. Это похоже на глубокое погружение в виртуальную реальность, когда надеваешь VR-очки и наушники. Только теперь все слишком по-настоящему. Вот только эту реальность ты не проживаешь, а просто смотришь кино от первого лица. Своего лица. А сама картинка выглядит так, словно поставлена на паузу. Я вращаю головой налево, направо, и изображение поворачивается, но оно замерло.

– Всё готово, демонстрация начинается, – произносит Борт.

«10.12.2026». Обращаю внимание на дату, когда ставлю подпись на последней странице договора. Смотрю на часы – 14:05. Пожимаю руку мужчине в белом халате и в очках в широкой оправе. На его запястье блестят золотые часы, он явно нерядовой сотрудник. Затем прохожу в соседнюю комнату и ложусь на так называемую процедуру копирования сознания. Ученый выходит. Симпатичная девушка-ассистентка густо размазывает по моей голове вязкий гель. Я словно заново чувствую этот холод. Она надевает на меня шлем, вставляет катетер в вену на правой руке и улыбается: «Сейчас введу снотворное, досчитайте до десяти». В систему входит мутная жидкость из шприца. Я считаю вслух: «Раз, два, три, четыре...» В один момент я всё видел и понимал, а затем провалился в белый туман. Точнее, сам стал этим туманом. На этом личные воспоминания обрываются. Дальше я смотрю на себя со стороны, как в кино, через объектив камеры наблюдения. Вижу, как девушка снимает с меня шлем, вытирает мою голову белым полотенцем. Я встаю, обуваюсь, иду к выходу в сопровождении сотрудников. Кадр меняется. Я смотрю на себя прежнего в упор, словно в зеркало. И тот, из прошлого, говорит:

– Ты всё правильно понимаешь. Я – это ты. Мы и есть первооткрыватель. Однако вся работа будет сделана в самом безопасном для нас виде.

«Теперь всё становится понятным», – снова ловлю себя на мысли, не встречая этому умозаключению никакого внутреннего сопротивления. Я человек. Вернее, мое сознание человеческое, а тело – антропоморфный робот. Железная машина, способная выдержать радиацию и вакуум. Ей не нужен кислород. «Прекрасно, что ученые смогли сохранить мои органы чувств», – успеваю подумать я.

Но я заблуждаюсь. Дотрагиваюсь одной рукой до другой. Металл трется о металл. Никакого отклика. Ни в левой ладони, ни в пальцах правой. Я могу этой плотью управлять, но не могу её чувствовать.

– Борт! Куда делись мои ощущения? Я же чувствовал покалывание в пальцах и тяжесть марсианской гравитации!

– Программа синтезировала эти сигналы. Ваше приветственное демо-ознакомление завершено. Дальнейшая симуляция чувств не предусмотрена спецификацией.

Эта машина, этот Борт, умеет доносить информацию так, что вопросы умирают сами собой. Внутри разливается ледяное, безапелляционное принятие. Да, это горько. Да, это, возможно, финал. Но я ничего не могу изменить. Остатки моей человечности сейчас на Земле. А здесь, на Марсе, они заблокированы.

Помню, в детстве многие мечтали стать роботами, как герои фантастических фильмов – суперполицейскими или несокрушимыми машинами из будущего. Реальность оказалась иной. Меня не покидают опасения, что я никогда не вернусь на Землю после обещанных ста дней марсианской смены. Кого, собственно, можно вернуть и в каком образе? Я нахожусь здесь, на чужой планете, пока мой биологический донор живет своей жизнью на Земле. Я лишь его цифровая тень, выполняющая за него всю грязную работу в космосе.

– Борт! Скажи, что будет со мной по завершении Миссии, когда эти сто дней истекут?

– Ответ на данный вопрос содержится в пункте 7.4.2 закрытой части Контракта.

– Я эту часть не читал. Что со мной сделают после этого срока?

– Вы останетесь на планете, как подсобный инструмент для помощи новым колонистам.

Но и эти слова слышать мне было необязательно. Поняв, кем я стал фактически, я и сам догадался: я останусь здесь навсегда. В этот момент я ощущаю лишь удовлетворение от полученного ответа. Сожаление, гнев, апатию и иные эмоции Борт, отключил первым делом. Своего рода анестезия чувств, работает быстро и без побочных действий.

Всё-таки, полагаю, что со мной провернули какую-то махинацию. Я никогда так не думал и уж тем более не выражался вслух. Будто какой-то сухой канцелярский работник. Я знаю ругальства, знаю, где их применять, но... сама возможность быть «живым» и общаться более простым и человеческим языком, кажется, осталась на земле.

Вернемся к миссии. Выполнять её несложно, даже интересно. Мне всё дается легко. Главная задача Миссии - строительство базы из материалов и оборудования, которые ранее, еще до моего прибытия, были доставлены грузовыми кораблями.

Чем была станция в момент моего прибытия? Всего лишь центральным модулем – собранной на Земле кабиной в пятнадцать квадратных метров. И вот именно её переустройство и расширение до трехсот пятидесяти квадратов я и подписался выполнить. Удивительно, как много может сделать один человек, а точнее, копия человека, если он не чувствует усталости, а его сила сопоставима с силой муравья, способного перемещать предметы, масса которых многократно превосходит его собственную.

Эта работа, эта Миссия была единственным, что помогало мне не сойти с ума от отчаяния. От невозможности пользоваться прежними, оставленными на Земле органами чувств: вдыхать запахи, наслаждаться едой, пить воду. Я бесплотный дух, запертый внутри машины. Но я искусно научился ей управлять, а со временем, научился даже ощущать предметы и самого себя. Как объяснил Борт, мое сознание вместе с оболочкой полностью адаптировалось к сигналам встроенных сенсоров.

Вы видели закаты на Марсе? Думаю, да, на фотографиях с марсоходов. Разочарую, видеть своими… скажем, глазами, как поднимается пыль и древние песчинки начинают поблескивать в лучах далекого и холодного солнца, смотреть, как оно скрывается за горизонтом и как меняется цвет неба… и облака. Да, они тут есть, но такие неуловимые, такие невесомые, словно галлюцинация. Я мог видеть не только это, но и саму космическую радиацию. Мне она была не страшна, временами, когда солнце было особенно активно, оптические модули «песочило», и эта зернистость могла бы помещать… если бы не встроенные системы стабилизации и улучшения картинки. Звуки. Звуки – это отдельная история. Тут в разряженной атмосфере они совсем другие. Даже акустика внутри станции совершенно другая, нежели она была бы на земле. Да, кислород в станцию пока не закачен, а зачем? Ни мне не Борту он совершенно не нужен.

За что я благодарен ученым, так это за возможность спать. Полноценный восьмичасовой сон – единственное, что спасает меня от безумия. Мой КПД важен для Миссии, и ученые сделали так, что всего одна минута реального времени воспринимается моим разумом как целая ночь отдыха. Возможно, они искусственно ускоряют работу моего сознания. Я не знаю точных алгоритмов, но это работает. И это позволяет выжить. Иногда закрадывается жуткая мысль: за девяносто пять дней на Марсе я спал всего девяносто пять минут.

Станцию для первых четырех колонистов – настоящих, живых людей – я построил строго в срок. В оставшиеся три дня под руководством Борта я подключил и протестировал все узлы жизнеобеспечения. Всё было готово.

За моей ежедневной стройкой наблюдал весь мир. Однако официально Земле докладывали, что работы ведет запрограммированный андроид под управлением продвинутого эй-джи-ай и под контролем командного центра. Важной частью моего Контракта была абсолютная секретность. Мне строго запрещалось раскрывать правду: что я человек, а не робот. В моменты прямых эфиров я старался действовать максимально механически, чтобы со стороны походить на бездушный автомат. Похоже на движение манекенов из клипа Хёрби Хэнкока «Рокит», забавно, у меня в голове легко включается эта музыка, или это осколки памяти? Понимаю, что при всем желании не сумел бы нарушить протокол. Стоило мне лишь задуматься о саботаже или намекнуть на свою человеческую природу, Борт мгновенно отправил бы меня в гибернацию.