СТРАННИК. Дитя Тихой Воды

Ила проснулась от странного чувства: ей казалось, что само пространство вокруг неё вибрирует. Она открыла глаза и увидела, как стены убежища покрылись тонкой сетью искристого инея. Девушка поплотнее закуталась в плащ, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Рука привычно нырнула под ворот льняной рубахи — Слеза Странника была ледяной, но в самой её глубине, за мутным стеклом, едва заметно теплилась золотая искра, синхронно пульсируя с утренним туманом.

Мастер Даймон сидел на том же месте, где и вечером. Казалось, он вовсе не шевелился, превратившись в часть скалы. Иней серебрил его спутанные волосы и плечи серого плаща, а на лезвии зеркального клинка, лежащего на коленях, застыл причудливый узор из ледяных кристаллов.

— Проснулась? — не оборачиваясь, негромко произнёс воин. Его голос в утренней тишине прозвучал удивительно чётко.

— Да... — Ила поднялась, чувствуя, как затекли мышцы. — Ты совсем не спал, Мастер?

Странник медленно поднял руку и одним резким движением смахнул иней с лезвия. Металл отозвался чистым, певучим звоном.

— Сон — это роскошь, которую я пока не могу себе позволить. Лес выдыхает ночную гниль, пора уходить, пока туман не скрыл тропу.

Ила зябко повела плечами, глядя на причудливые ледяные узоры, ползущие по камням грота. Вчерашний зной Глуши казался теперь далёким сном.

— Мастер Даймон, почему так холодно? — прошептала она, стараясь не касаться инея, который выглядел острым, как битое стекло. — Ведь сейчас самый разгар лета...

Странник медленно поднялся, и ледяная корка на его сером плаще треснула с сухим, костяным звуком. Он посмотрел на свои ладони, которые в предрассветных сумерках казались синеватыми.

— Это не мороз, Ила, — его голос был глухим. — Это след Искажения. Когда мы убили Лиходея, реальность в этом лесу на мгновение «остыла». Разлом забирает тепло жизни, оставляя после себя лишь эту серую изморозь. Для таких, как я, это запах добычи. Для тебя — предупреждение.

Он резким движением стряхнул ледяную пыль с зеркальной стали своего клинка. Металл отозвался коротким, хищным звоном. Воин не спал всю ночь, и под его глазами залегли тяжёлые тени, но движения оставались точными, как у отлаженного механизма.

— Собирайся, — скомандовал он. — Чем выше поднимется солнце, тем злее станет этот холод. Нам нужно выйти на перевал.

Подъём начался без лишних слов. Ила послушно закинула на плечо лямку своей холщовой сумки, стараясь не задевать локтем покрытые изморозью стены грота. Путь к вершине холма оказался изнурительным: тропа, едва приметная среди серых валунов, круто уходила вверх, заставляя девушку цепляться пальцами за выступы камней. Воздух здесь, на высоте, был кристально чистым и колючим, совсем не похожим на тяжёлый, душный дух лесных низин.

Прошло около двух часов, прежде чем они выбрались на широкий каменистый гребень. Ила замерла, тяжело дыша и прикрыв глаза ладонью от яркого утреннего светила. Перед ними открылась панорама долины, и в её центре, у изгиба серой реки, затаился Вербный Посад.

Это место разительно отличалось от её родной деревни. Если Глушь казалась уютным, хоть и бедным гнездом из дерева и соломы, затерянным в зелени, то Вербный Посад выглядел как суровый каменный бастион былого величия. Город не строился — он выживал. Вместо низких изб с резными наличниками здесь высились приземистые, угловатые дома из тёмного речного валуна, крытые тяжёлой, потемневшей от времени черепицей. Высокие, узкие окна напоминали бойницы, а над всем поселением довлела кольцевая стена — почерневшая кладка, сложенная из гигантских блоков, которые не под силу поднять человеку.

Но самым пугающим было не это. Над городом, точно призрачные шатры, дрожали купола холодного пламени. Это было мертвенно-бледное, синеватое сияние, которое пульсировало в такт низкому гулу, идущему из самой земли. Свет этот не грел, он выжигал тени, делая всё вокруг плоским и безжизненным.

— Гляди, Ила... — негромко произнёс Мастер Даймон, вставая рядом. Его рука непроизвольно сжалась на рукояти зеркального клинка. — Видишь эти знаки на главных воротах? Даже отсюда они горят, как свежие раны.

Ила прищурилась, пытаясь разобрать алые росчерки на далёких дубовых створках. Руны не просто светились — они мелко дрожали, размывая контуры ворот в мареве горячего полуденного воздуха. Девушка почувствовала, как Слеза под льняной рубахой отозвалась на этот свет тоскливым, едва уловимым звоном, словно встретила старого, измученного друга.

— Они... они будто плачут, Мастер, — прошептала она, невольно прижимая ладонь к груди.

— Они держат небо, чтобы оно не рухнуло нам на головы, — сухо отозвался Даймон.

Странник первым начал спуск. Он не пошёл по прямой, а повёл Илу зигзагами, выбирая участки, где каменистая почва была утоптана старыми осыпями. Его серый плащ теперь казался белесым от осевшей пыли, а живой доспех под тканью напрягся, чешуйки плотно прижались к телу, защищая хозяина от магического фона, который с каждым шагом становился всё плотнее.

Чем ниже они спускались, тем сильнее менялся мир. Лесная зелень осталась далеко позади, сменившись зоной «мёртвой тишины». Здесь, у подножия холма, земля была серой и ломкой. Редкие кусты терновника стояли голыми, их ветви застыли в причудливых изломах, будто их парализовало в момент испуга. Под ногами больше не хрустели ветки — только мелкая, острая крошка сланца.

— Посмотри на дорогу, — Даймон указал подбородком вниз.

Там, где каменистый склон переходил в ровную долину, вилась широкая серая лента тракта. По ней, медленно и тягуче, словно капли смолы, двигались крошечные фигурки. Одинокие путники, повозки, запряжённые волами, и группы людей, бредущих пешком.

— Почему они все так закутаны? — спросила Ила, заметив, что даже в этот зной люди на тракте носят глубокие капюшоны.

— Пыль, — коротко бросил воин. — Магическая завеса Посада выжигает жизнь, превращая её в прах. Если дышать этим слишком долго, в лёгких вырастут кристаллы Искажения. Дыши через платок, когда выйдем на мостовую.

Они преодолели последний крутой уступ и ступили на обочину тракта. Здесь гул, который на вершине холма казался шёпотом, превратился в тяжёлый, давящий на виски рокот. Вербный Посад теперь возвышался над ними, закрывая собой половину неба. Огромные валуны его стен, испещрённые медными жилами, казались оплавленными — следствие вековых битв с силами Разломов.

Ила почувствовала, как её охватывает робость. В Глуши всё было понятным: лес, дом, Марта. Здесь же всё было чужим, холодным и бесконечно старым. Она сделала шаг ближе к Страннику, ища защиты у его молчаливой, закованной в живой панцирь фигуры.

— Идём, — Даймон даже не обернулся, но его шаг стал чуть короче, позволяя девушке не отставать. — Скоро обед. К этому времени стража на воротах становится злой, а зеркала — особенно зоркими.

Они влились в нестройную вереницу путников, тянущуюся к зеву надвратной арки. Воздух здесь, зажатый между высокими склонами холмов и монолитными стенами, сделался спёртым и едким. От раскалённых на солнце камней исходил сухой, удушливый жар, перемешанный с запахом жжёной меди и едкого дёгтя, которым смазывали тяжёлые цепи подъёмных решёток.

Ила невольно прижала ладонь к груди. Слеза под льняной рубахой вела себя всё беспокойнее: она не просто грела кожу, она мелко дрожала, отзываясь на гул, идущий от испещрённых рунами камней. Кулон стал тяжёлым, словно налился свинцом, и девушке стоило огромных усилий не выдать своего волнения.

Впереди, под сводами арки, замерли фигуры в необычных доспехах. Стража Вербного Посада не походила на деревенских ополченцев. Их тела скрывали многослойные стёганые куртки, обшитые медными пластинами, а лица были спрятаны за глухими масками с узкими прорезями для глаз. В руках у каждого был длинный шест, увенчанный зеркальным диском, который медленно поворачивался, ловя редкие блики света.

— Следующий! — голос стражника, искажённый металлом маски, прозвучал как лай.

Перед Даймоном и Илой осталась лишь одна телега, нагруженная пустыми корзинами. Стражник поднял зеркало, направляя его на возницу. Стекло на мгновение вспыхнуло чистым серебром, и воин равнодушно махнул рукой, пропуская беднягу внутрь.

— Теперь мы, — вполголоса произнёс Странник.

Он выпрямился, и под его серым плащом живой доспех мгновенно отреагировал на угрозу — чешуйки на плечах плотно прижались к телу, имитируя обычную ткань, чтобы не выдать свою истинную природу. Мастер сделал шаг вперёд, закрывая собой Илу, но стражник преградил им путь шестом.

Зеркальный диск качнулся и замер прямо напротив груди девушки. Ила почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной холод. В ту же секунду поверхность зеркала, только что бывшая чистой, начала стремительно наливаться густым золотым сиянием, которое пульсировало в такт её участившемуся сердцебиению.

Стражник под маской замер. Второй охранник, стоявший у рычага решётки, медленно положил руку на рукоять короткого меча.

— Стоять, — проскрежетал металл. — Что это у девки? Зеркало «захлебнулось» светом. Такого не бывает от обычной ворожбы.

Даймон медленно, очень медленно отвёл плащ, открывая пустые ладони, но не отходя от Илы ни на дюйм. Его взгляд, холодный и острый, впился в прорези маски стражника.

— Это семейный оберег, — спокойно, с едва уловимой угрозой в голосе произнёс он. — Напитан силой Ведуний Полыни из Глуши. Чистый дар, никакой гнили. Или в Посаде теперь боятся даже доброй магии?

Даймон медленно, очень медленно отвёл край своего серого плаща, открывая пустые ладони, но не отступая от Илы ни на дюйм. Его взгляд, холодный и острый, впился в узкие прорези медной маски стражника. Странник чувствовал, как живой доспех под тканью плотно сжался, готовясь к рывку, а рука на эфесе зеркального клинка едва заметно напряглась.

Стражник уже потянул короткий меч из ножен, и сухой скрежет металла о медь заставил Илу вжать голову в плечи. Золотое сияние в зеркальном диске за пульсировало яростнее, отражая её нарастающий ужас.

— Отставить сталь! Вы задерживаете очередь, олухи! — зычный, хриплый голос донёсся сверху, с площадки надвратной башни.

Послышался тяжёлый топот кованых сапог, и по боковой лестнице к ним спустился рослый мужчина. Его нагрудник был густо покрыт царапинами, а на плече красовался потрёпанный плащ с вышитой серебряной нитью эмблемой города. Это был офицер стражи — ветеран, чей взгляд выдавал привычку иметь дело с самыми жуткими Искажениями.

Он подошёл вплотную, грубо оттолкнув подчинённого с зеркальным шестом. Его глаза, серые и острые, как битый сланец, впились в лицо Даймона. На мгновение воцарилась тишина, в которой слышался лишь низкий гул магического купола над головами.

— Глазам своим не верю... — пробормотал офицер, и его рука, занесённая было для окрика, бессильно опустилась. — Значит, ты всё-таки не сдох в лесу, Мастер? А комендант уже вписал твой задаток в графу безвозвратных потерь.

Даймон не шелохнулся. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри, за стеной амнезии, что-то болезненно кольнуло. Этот голос — хриплый, пахнущий дёгтем и дешёвым табаком — казался смутно знакомым, словно тень из забытого сна.

— Ты... узнаёшь меня? — голос воина прозвучал сухо, почти бесцветно.

Офицер хмыкнул, горько и коротко, внимательно разглядывая запылённый плащ на плечах Странника.

— Узнаю ли я наглеца, который три недели назад обещал выжечь гнездо Искажений и пропал без вести? Весь Посад решил, что ты либо струсил и сбежал с авансом, либо тебя уже доедают черви в каком-нибудь Разломе. Выглядишь ты паршиво, Даймон. Будто сам из могилы вылез.

Офицер перевёл взгляд на Илу. Она стояла ни жива ни мертва, вцепившись побелевшими пальцами в ворот грубой льняной рубахи. Зеркало в руках стражника не просто мерцало — оно гудело, наливаясь изнутри тревожным, густым золотом, которое слепило даже через узкие прорези медных масок.

Офицер медленно подошёл ближе. Он не стал хвататься за меч, но его рука, затянутая в грубую кожу, властно легла на край зеркального диска, силой отводя его в сторону, к стене арки. Сияние тут же погасло, оставив в глазах прыгающие серые пятна.

— Убери зеркало, дурень, — прохрипел офицер, не оборачиваясь к подчинённому. — Оно у тебя «захлебнулось». Видишь, руны на стенах дрожат? Видимо, Разлом где-то рядом вскрылся, вот медь и сбоит. А девка... просто девка, вон как её трясёт. Обычная деревенская кровь, нечего тут ловить.

Он снова повернулся к Даймону. Его лицо, иссечённое глубокими морщинами, на мгновение смягчилось, но голос остался жёстким, как гранитная крошка.

— А ты, Мастер, — офицер понизил тон, чтобы его слышал только Странник, — лучше сразу пропадай с глаз. Тебя ровно семь дней не видели, и поверь, комендант уже успел трижды проклясть твой аванс и вычеркнуть тебя из списков живых. Семь дней для наёмника — это срок, после которого ищут не героя, а вора. Скажи спасибо, что я сегодня на воротах, а не Малх со своими «псами».

Даймон коротко кивнул, чувствуя, как живой доспех под плащом медленно расслабляет свою хватку на его плечах. Он не помнил этого офицера, но его нутро Странника подсказывало: этот человек говорит правду. Семь дней... для него они слились в бесконечный бой и бред в избе знахарки, а для города стали приговором.

— Иди к старой мельнице, — бросил офицер, отступая и освобождая проход. — Там ещё остались те, кто ждёт твоих ответов. А девчонку прикрой плащом, Мастер. У нас в Посаде не любят тех, кто светится ярче храмовых свечей.

Даймон взял Илу за локоть и, не дожидаясь повторного приглашения, увлёк её вглубь прохода. Едва они миновали толстую тень надвратной башни, на них обрушился Вербный Посад.

Здесь не было лесной прохлады. Улицы, зажатые между высокими домами из тёмного речного валуна, дышали накопленным за утро жаром. Пахло раскалённым камнем, горькой полынью, которой обкуривали углы от заразы, и старой ржавчиной. Повсюду слышался перестук молотов и низкий, вибрирующий гул магической завесы, который здесь, внутри стен, ощущался даже зубами.

— Мастер Даймон... — прошептала Ила, испуганно озираясь на проходящих мимо людей в серых одеждах. — Он тебя знает. Почему он помог нам?

— Он знает того, кем я был семь дней назад, Ила, — глухо отозвался он, надвигая капюшон пониже. — Но для меня он такая же тень, как и всё остальное. Держись рядом и не смотри людям в глаза. Нам нужно найти Аглаю, пока город не учуял твой артефакт. Если зеркала на воротах «захлебнулись», значит, в Посаде магия Слезы будет звучать как набат.

Они нырнули в узкий переулок, ведущий к Нижнему городу, где над крышами домов уже виднелись огромные, заросшие тиной лопасти водяной мельницы.

Даймон и Ила миновали прохладу узкого переулка и вышли на Торговое кольцо — бурлящее сердце Нижнего города. После вековой тишины леса и аскетичной Глуши, на Илу обрушился хаос звуков и красок. Это не был весёлый ярмарочный гомон; здесь царила деловитая, почти лихорадочная суета людей, привыкших выживать под куполом.

Площадь была зажата между высокими каменными фасадами, на которых копоть от сотен кузниц смешивалась с выцветшими магическими печатями. Воздух здесь был тяжёлым и плотным; он пах едким древесным углём, кислым маринадом, в котором вымачивали кожу для доспехов, и странным, приторным ароматом жжёного сахара — так пахли дешёвые алхимические притирки, согревавшие горожан в «мёртвые» ночи.

Ила во все глаза смотрела на лавки, которые здесь называли «складами искр». В открытых павильонах алхимиков рядами стояли мутные стеклянные сосуды, в которых едва заметно колыхалась серая взвесь — крохи магической энергии, собранные из затухающих Разломов. Рядом ремесленники предлагали амулеты из «пустого камня», способные на пару часов обмануть нюх низшего Искажения.

— Гляди, Мастер... — прошептала Ила, указывая на прилавок, где старик в медных очках бережно пересыпал мерцающую пыль. — Это и есть та самая магия, о которой говорила бабка?

— Это лишь прах от неё, Ила, — глухо отозвался Даймон, надвигая капюшон так, чтобы тень скрывала его лицо. — Город перемалывает эти остатки, чтобы продержаться ещё один день. Истинная сила сейчас пульсирует у тебя под рубахой.

Они ускорили шаг, стараясь не привлекать внимания хмурых мастеров в кожаных фартуках. Взгляды прохожих скользили по ним с подозрением, но обнажённая рукоять зеркального клинка на бедре Даймона служила лучшим пропуском.

Наконец, гул толпы начал перекрываться иным звуком — тяжёлым рокотом и ритмичным плеском. Огромные, поросшие тиной лопасти водяной мельницы мерно загребали мутную речную воду, вращая скрытые в глубине здания механизмы. Прямо за мельницей, на самом берегу, стоял приземистый дом. Его стены были сложены из речного валуна, а на дубовой двери красовалась искусно вырезанная плакучая верба.

На пороге стояла женщина. Высокая, с прямой, как струна, спиной и волосами цвета первого инея. Она не была похожа на Марту; в её облике сквозила холодная решимость и сталь. В руках она сжимала тяжёлый дубовый посох без навершия — идеально отшлифованное дерево, ждущее своего часа.

Её серые глаза впились в лицо Даймона ещё до того, как он ступил на мостки.

— Семь дней, — произнесла Аглая, и её голос перекрыл шум воды. — Семь дней я ждала вестей от того, кому доверила золото города и безопасность наших границ. Семь дней без единого вестника из Каменной пади. Ты опоздал, Мастер Странник.

Она перевела взгляд на Илу, и её брови едва заметно дрогнули. Она сразу почувствовала то, что не смогли разглядеть зеркала стражи.

— И я вижу, ты вернулся не с трофеем, а с тем, что гораздо опаснее любого Грохотуна.

Даймон замер, прижав ладонь к виску. В голове, словно вспышки дальних молний в грозовом небе, промелькнули обрывки: эта самая дверь, запах опилок и холодный голос женщины, отсчитывающей золотые монеты. Он вспомнил, как семь дней назад сжимал рукоять своего зеркального клинка, давая клятву очистить Каменную падь от Грохотуна.

— Задание выполнено, — голос воина прозвучал глухо, перекрывая мерный рокот водяного колеса. — Искажение высшего порядка мертво. Разлом захлопнулся.

Аглая медленно опустила свой дубовый посох, и её суровый взгляд чуть смягчился, хотя рука по-прежнему крепко сжимала дерево. Она сделала шаг навстречу, внимательно вглядываясь в бледное, иссечённое новыми шрамами лицо Странника.

— Ты выжил там, где пали десятки до тебя, — произнесла она, и в её голосе впервые прорезались живые нотки трепета. — Но я вижу, что Каменная падь забрала у тебя не только силы. Твои глаза... они смотрят так, будто видят этот город впервые.

Она перевела взгляд на Илу, которая испуганно жалась к плечу Даймона. Аглая прищурилась, и её ноздри хищно затрепетали, улавливая тонкий, едва различимый аромат озона и чистого света, исходящий от девушки.

— Заходите, — Аглая резко развернулась и толкнула тяжёлую дверь мастерской. — На набережной у стен слишком много ушей, а комендант Малх не любит, когда его «золотые мечи» возвращаются без доклада.

Едва тяжёлая дубовая створка захлопнулась, отсекая рокот водяного колеса и суету набережной, в мастерской воцарилась гулкая, пахнущая смолой и сушёной вербой тишина. Аглая стремительно прошла к массивному верстаку и, не оборачиваясь, швырнула на него свой гладкий посох. Дерево отозвалось коротким костяным стуком.

Она резко развернулась, скрестив руки на груди, и вперила колючий взгляд в Илу.

— А теперь говори, Странник, — её голос стал тихим и опасным, как шелест змеи в сухой траве. — Кто эта девчонка и почему от неё фонит силой так, что у меня инструменты на полках звенят? Я ждала тебя одного, с докладом и чистым клинком.

Даймон медленно стянул капюшон. В полумраке мастерской его живой доспех под плащом едва заметно расслабился, чешуйки на плечах перестали топорщиться, чувствуя древнюю защиту этих стен.

— Её зовут Ила, — сухо ответил он, придерживая девушку за плечо. — Она из Глуши. Внучка твоей сестры.

Аглая замерла. Её брови поползли вверх, а в серых глазах мелькнуло недоверие.

— Из Глуши? От Марты? Мы не обменивались вестями годами... Моя сестра всегда была упрямой и не стала бы посылать ко мне родную кровь без крайней нужды.

Мастерица сделала шаг к Иле, и та инстинктивно сжала воротник своей льняной рубахи. Аглая прищурилась, её ноздри хищно затрепетали.

— Марта ничего не присылала, — продолжала она, качая головой. — Ни писем, ни вестников. Я и не чаяла, что наша связь оборвётся вот так — появлением девчонки в разгар великого Искажения.

Она перевела взгляд на грудь Илы, где под тканью едва уловимо пульсировал золотистый свет, скрытый кожаной оправой.

— Так вот оно что... — прошептала Аглая, и её лицо из сурового стало почти испуганным. — Значит, время пришло. Не по расписанию, не по планам коменданта, а по велению самой земли.

Она снова посмотрела на Даймона, и в её взгляде появилось мрачное понимание.

— Ты ведь не просто так потерял память, Мастер. Ты стал проводником для того, что не должно было проснуться ещё сотню лет. Покажи мне её, Ила. Покажи мне Слезу. Я должна видеть, насколько глубоко она вплелась в твою суть.

Ила посмотрела на Даймона, ища поддержки, а затем медленно, дрожащими пальцами начала развязывать кожаный шнурок на шее. Ила медленно, затаив дыхание, вытянула кожаный шнурок из-под ворота. Как только Слеза Странника покинула тесную темноту льняной рубахи, мастерская Аглаи преобразилась.

Золотистое сияние, густое и чистое, как расплавленный мёд, ударило в потолок, разогнав тени по углам. Но это был не просто свет — это была волна энергии, которая заставила всё вокруг ожить. Медные иглы на столах начали мелко дрожать и звенеть, выстукивая безумный ритм; заготовки посохов на стеллажах отозвались низким, утробным гулом, а вода за стеной, вращающая мельничное колесо, на мгновение замерла, прежде чем с удвоенной силой обрушиться на лопасти.

Аглая невольно отшатнулась, прикрыв глаза ладонью.

— Предвечный свет... — выдохнула она, и её голос дрогнул от благоговейного ужаса. — Она не просто проснулась. Она поёт.

Слеза в руках Илы пульсировала так мощно, что пальцы девушки начали светиться изнутри, обнажая тонкие контуры костей. Камень внутри мутной сферы вращался с неистовой скоростью, выбрасывая снопы золотых искр, которые медленно таяли в воздухе мастерской.

Даймон стоял рядом, прищурившись от нестерпимого блеска. Его живой доспех под серым плащом пришёл в движение, чешуйки на груди начали раскрываться, жадно впитывая эманации артефакта, словно изнурённый путник, добравшийся до колодца. И в этом сиянии стена его амнезии на мгновение дала трещину.

Он снова увидел эту комнату, но семь дней назад. Тогда здесь было сумрачно, пахло только пылью, а Аглая выглядела ещё более суровой. Даймон стоял перед ней, и Слеза Странника лежала на этом самом верстаке — просто мутный шар в потрёпанном кожаном мешочке.

«Ты носишь Сердце Мира как обычный булыжник, Даймон», — её голос в воспоминании звучал сухо, со скрытым упрёком. — «И каждый раз, когда ты используешь его мощь, чтобы закрыть Разлом, он выжигает твой разум. Твой меч и доспех — лишь костыли. Иди к Каменной пади, убей Грохотуна и запечатай ту дыру. А когда вернёшься, я вплету твою Слезу в этот посох. Я создам для неё оправу, которая станет фильтром между твоей душой и этой силой. Тебе больше не придётся платить памятью за каждый удар твоего клинка».

Даймон вздрогнул, возвращаясь в реальность. Синее сияние его зеркальной стали теперь казалось ему чужим, почти враждебным. Семь дней назад он уходил отсюда хозяином камня, уверенный, что вернётся за своим спасением — за оправу, которая прекратит его медленное угасание. А вернулся — никем. Память стёрта, а артефакт, который должен был спасти его разум, теперь пульсирует на груди девчонки из Глуши.

— Ты знала, что она меня убивает, — прошептал Странник, не отрывая тяжёлого взгляда от Аглаи. — Ты обещала, что этот посох спасёт мой рассудок.

Мастерица не отвела глаз, хотя в их серой глубине и мелькнула тень горького сожаления. Она крепче сжала тёмное дерево заготовки.

— Я обещала это тебе, Даймон. Но Слеза сама выбрала, в чьём ритме ей биться. Ты выполнил свою часть — Разлом у Каменной пади закрыт. Но теперь я должна выполнить свою: вживить артефакт в древо, иначе он сожрёт Илу так же, как до этого жрал тебя. Смирись. Пророчество свершилось. Ты больше не Хранитель. Ты — его меч и его тень.

В этот момент дубовая дверь мастерской содрогнулась от мощного удара кованого бревна. Засов заскрипел, посыпалась каменная крошка.

— Именем Коменданта! Открывай, ведьма! Мы знаем, что Странник у тебя! — проревел голос Малха за дверью.

— Пора! — Аглая рывком положила посох на верстак. — Если не вложим её сейчас, город превратит артефакт в бездушное топливо для своих стен, а девчонку — в пустую оболочку! Ила, на верстак! Живо!

Девушка, бледная как полотно, шагнула к столу. Она чувствовала, как Слеза под рубахой бьётся в неистовом восторге, узнавая своё новое «тело».