СТРАННИК. Дитя Тихой Воды

— Ишь, расшумелись, — проворчала она, поправляя выцветший платок. — Один из Бездны только вынырнул, другие — уши развесили. А ну, живо за стол! Живот пустой — разум сонный, а нам сегодня ещё до заката дожить надо.

Даймон опустился на массивную дубовую скамью, чувствуя, как регенерация Странника жадно поглощает остатки сил после короткой вылазки к порогу. Бабка Марта, ворча под нос заклинания вперемешку с ругательствами, принялась за накрывание стола. Каждое её движение было отточенным, лишённым суеты, словно она совершала древний ритуал.

Она водрузила в центр стола закопчённый чугунок, и по горнице поплыл такой густой и дурманящий аромат, что у Мики звонко заурчало в животе. Это была похлёбка, настоянная на диком вепре, сдобренная сушёными кореньями и щедрой горстью пепельника. Рядом на стол лёг каравай грубого тёмного хлеба, ещё хранивший тепло печи, и плошка с крупной серой солью.

— Ешьте, — коротко бросила Марта, разливая варево по глубоким деревянным мискам. — В этом мире пустой желудок — лучший друг утопа.

Даймон принял миску. Горячий пар приятно коснулся лица, выбивая испарину на лбу. Первый же глоток обжёг горло, но тут же разлился по жилам живительным теплом. Похлёбка была наваристой, с привкусом хвои и земли; корень пепельника придавал ей едва уловимую горечь, которая мгновенно проясняла разум. Он ел молча, чувствуя, как магия трав и честная крестьянская еда латают его изнутри, возвращая «искре» былое сияние.

Мика уплетал за обе щеки, то и дело вылавливая из своей миски самые крупные куски мяса, а Ила ела медленно, чинно, изредка бросая на Даймона изучающие взгляды. В полумраке избы, под аккомпанемент мерного постукивания ложек, всё происходящее казалось Страннику странным сном. Ещё три дня назад он бился в когтях Грохотуна, а теперь сидел за одним столом с теми, кто вырвал его у смерти.

Когда с обедом было покончено, Марта решительно отодвинула свою миску и кивнула внукам.

— Всё, набили утробу — и будет. Пора и честь знать. Ила, Мика — забирайте корзины и ступайте к матери. Путь по главной улице хоть и недолог, а сумерки уже на пятки наступают. Лесная нечисть нынче чует слабость Грани и наглеет с каждым часом, нечего по темноте шастать.

Мика, всё ещё сияя как начищенный пятак после своей «победы» над Ваткой, важно выпятил грудь.

— Мы быстро, бабушка! Я теперь «хранитель костей», мне никакой Лиходей не страшен!

— Я тебе дам «хранитель», — пригрозила Марта ухватом, но в уголках её губ промелькнула тень улыбки. — Язык за зубами храни, вот твоя главная служба. Ступайте.

Ила, помедлив секунду у самой двери, тихо обернулась. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в ставнях, подсветил её русую косу.

— Берегите себя... Мастер Даймон. Мы заглянем, как только сможем.

Дверь за ними закрылась, и в избе воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только в домах, хранящих опасные тайны. Марта подошла к окну и задвинула кованый засов. Даймон, чувствуя, как по телу разливается живительное тепло после еды, медленно подошёл к стеклу.

Изба знахарки стояла на самом краю поселения, отделённая от остальных домов Глуши широким пустырём. Вокруг дома колыхалось море высокой, седой травы, которая под вечерним ветром серебрилась, напоминая неспокойное море. Вдали, точно исполинская стена, темнел древний лес. Воздух за окном застыл, не колыхалась ни одна ветка — природа вокруг замерла, затаив дыхание. Небо на горизонте наливалось тревожным багровым цветом, а над самой кромкой деревьев Даймон заметил едва уловимое фиолетовое марево. Это был знак того, что где-то там реальность всё ещё кровоточит, а Разломы не затянулись до конца.

Марта подошла к полке и бережно сняла свёрток с Слезой Странника. Она положила артефакт на стол, и его сизое сияние, холодное и чуждое, пробилось сквозь охристую ткань.

— Ну, Странник, — она повернулась к нему, и её лицо в сумерках снова стало похожим на суровую восковую маску. — День к вечеру клонится. Пора нам с тобой о деле потолковать. Рассказывай всё, что помнишь, Даймон. Ибо тень, что ты принёс с собой, длиннее, чем ты думаешь.

Даймон не ответил. Он смотрел на Слезу, и в его изломанной памяти всплывали образы пылающих хуторов и разорённых поселений. Он чувствовал, как навыки выживания, сохранившиеся вопреки амнезии, заставляют его мышцы напрягаться.

— О какой тени ты говоришь, старая? — хрипло спросил он. — Я помню только бой и холод Разлома.

Марта медленно протянула руку к артефакту, но не коснулась его, а лишь замерла в дюйме от охристой ткани.

— Этой ночью, когда ты метался в бреду, а Ила меняла тебе повязки, случилось то, чего я не видела за все свои семьдесят зим. Стоило девчонке коснуться края стола, как твоя Слеза... она запела.

Марта медленно опустила руки на колени, и её лицо, изрезанное морщинами, в пляшущем свете Слезы показалось ликом древнего идола.

— Мой род, Даймон, пришёл в эти земли ещё до того, как первая тень Разлома коснулась этой земли, — начала она, и её голос стал глубоким, вибрирующим. — Мы были Ведуньями Полыни. Нас гнали, нас жгли на кострах в больших поселениях, называя ведьмами, но мы знали истину: земля — это живое тело, а мы — её кровь. — В нашем роду из поколения в поколение передавалось Пророчество Оборванной Нити. В нём говорилось, что наступит время, когда небо расколется, точно гнилой орех, и из трещин потечёт фиолетовая желчь иного мира. Странники будут биться, пока их мечи не затупятся, а память не превратится в пепел. Но победа не придёт от стали.

Марта сделала паузу, и Даймон почувствовал, как в избе стало неестественно тихо. Даже сверчок за печью умолк.

— Пророчество гласит: «Когда последний Странник падёт на колени, а его камень замолчит, явится Дитя Тихой Воды. Она не будет знать заклятий, но её кровь отзовётся на крик земли. Она возьмёт Слезу и согреет её своим дыханием, и тогда холод мироздания отступит».

Даймон нахмурился, его рука непроизвольно сжалась в кулак.

— Дитя Тихой Воды... — прошептал он. — Ты хочешь сказать, что Ила и есть та самая, о ком шептали твои бабки в полнолуние?

— Я не просто хочу сказать, я это видела, Даймон! — Марта подалась вперёд, и её глаза блеснули фанатичным огнём. — Когда она коснулась стола, Слеза не просто потеплела. Она признала её. Это итог всего нашего рода, Даймон. Века мы прятались в этой Глуши, передавая искру от матери к дочери, чтобы в самый тёмный час привести в мир ту, кто сможет закрыть Разломы навсегда.

Даймон посмотрел на артефакт. Сизое сияние теперь перемешивалось с золотистыми нитями, которые тянулись в сторону двери, за которой недавно скрылась девушка.

— Если Ила — итог пророчества, — Даймон поднялся, превозмогая боль, — то её жизнь теперь стоит дороже, чем все королевства этого мира. И мой долг как Странника теперь не просто закрывать дыры в реальности, а стать тенью этой девчонки.

Он посмотрел на Марту в упор.

— Но ты понимаешь, что пророчества часто пишутся кровью тех, о ком в них говорится? Она ещё ребёнок, Марта. Она боится утопов и верит в сказки. Как ты можешь обрекать её на это?

Марта горько усмехнулась, и по её щеке, похожей на пергамент, скатилась одинокая слеза.

— Судьба не спрашивает разрешения, Странник. Она просто наступает, как ночь. И теперь нам обоим придётся с этим жить.

Даймон долго молчал, вглядываясь в сизое марево, проступающее сквозь охристую ткань на столе. Слова знахарки упали в его сознание, как массивные камни в тёмную воду, окончательно пробивая брешь в «сером тумане» его памяти. Он не помнил имён королей, но Пророчество Оборванной Нити отозвалось в его груди глухим, вибрирующим эхом. Это было то, к чему его готовили всю его жизнь, даже если детали обучения стёрлись.

— Завтра, — Марта прервала тишину, и её голос обрёл стальную твёрдость, не свойственную старухе. — Завтра на рассвете я соберу здесь всю свою семью. Дочь мою, мать Илы, и самих детей. Настало время выложить все карты на этот дубовый стол.

Даймон нахмурился, чувствуя, как инстинкт Странника противится лишним свидетелям.

— Ты хочешь раскрыть правду обычным людям, Марта? Это может сломать их. Или превратить в мишени.

— В моём роду, Даймон, «обычных» людей не бывает, — отрезала она. — Мать девочки знает о тяготах нашей крови не меньше моего. Она всю жизнь прожила под сенью этого ожидания. Мы соберёмся, чтобы принять нелёгкое решение. Пришло время сказать им, что судьба дала знак: это именно тот случай. Это время Илы. Девочке пора познавать мир, принимая свою участь. Ибо если она не пойдёт навстречу своей доле, Разломы придут за ней сами.

Даймон молча кивнул. Он понимал: завтрашний рассвет разделит жизнь этой семьи на «до» и «после». Он чувствовал, как в воздухе избы сгущается магия, переплетаясь с запахом горького пепельника.

— А пока... — Странник медленно поднялся, чувствуя, как регенерация наконец-то вернула ему контроль над изломанным телом. — Мне нужно проверить снаряжение. Завтра мне понадобится не только слово, но и сталь.

Марта молча указала на дверь, ведущую во двор, и протянула ему кованый ключ.

Даймон вышел на крыльцо. Ночь в Глуши была неестественно тихой. Вокруг избы колыхалось море высокой, седой травы, которая в лунном свете казалась серебристой и мёртвой. Он пересёк двор, чувствуя, как обострились его чувства — он ощущал настороженное дыхание древнего леса и присутствие утопов в низинах, привлечённых пробудившимся светом Слезы.

Он толкнул массивную, скрипучую дверь сарая. Внутри пахло сухим сеном, пылью и озоном. Даймон отбросил слой соломы под старым вязом, обнажая своё добро. Его универсальный меч лежал прямо на сухой земле, но ни пыль, ни влага не коснулись его поверхности — магическая сталь сама отторгала любую грязь. Даже в полумраке сарая клинок испускал едва уловимое сизое мерцание, вторящее пульсации Слезы в избе.

Он коснулся рукояти. Холод металла был привычным, родным, и в этот миг он почувствовал, как меч отозвался на его прикосновение лёгкой, почти живой вибрацией. Рядом лежали его доспехи, изрубленные когтями Грохотуна, но всё ещё способные держать удар. Даймон начал методично проверять каждое сочленение, каждый кожаный ремешок, восстанавливая связь со своим прошлым через холодный металл.

Дверь сарая тихо скрипнула, и внутрь, кутаясь в шаль, вошла бабка Марта. Огонёк её масляного фонаря выхватил из темноты блеск стали и суровое лицо воина.

— Проверяешь своего «друга»? — негромко спросила она, останавливаясь у порога. — Я слышала, как он запел, когда ты его коснулся. Раньше он так не делал.

Даймон не обернулся, его пальцы продолжали ощупывать выщербины на нагруднике.

— Он изменился, Марта. Стал весомее и будто... злее. Будто бой в Каменной пади не закончился, а просто затих на время.

Марта подошла ближе, и её тень на стене сарая вытянулась, став похожей на скрюченное дерево.

— Искажение коснулось и его, Даймон. Магия Разлома — это яд, она пропитывает всё, до чего дотянется. Но твоя сталь выстояла. Это добрый знак для завтрашнего дня.

Даймон наконец поднял взгляд на знахарку. В его глазах, отражавших свет фонаря, не было ни страха, ни сомнений — только холодная решимость Странника.

— Иди в избу, Марта. «Тебе нужно отдохнуть перед рассветом», —произнёс он, и в его голосе снова прорезались властные нотки. — А я останусь здесь.

Старуха нахмурилась, собираясь возразить, но Даймон качнул головой.

— Так будет надёжнее. С моим мечом и доспехами я — часовой на стене. Если утопы или кто похуже решат заглянуть в Глушь, привлечённые светом Слезы, я встречу их первым. В избе я — раненый гость, здесь я — воин на посту.

Марта внимательно посмотрела на него, понимая, что спорить бесполезно. Навыки выживания и долг Странника были сильнее любой лихорадки.

— Твоя правда, соколик. Сталь к стали, а кости к костям. Спи на сене, оно нынче душистое, пепельником отдаёт.

Марта молча кивнула, оставила масляный фонарь на старом ящике и вышла, притворив массивную дверь. Скрежет засова прозвучал в тишине сарая как окончательный разрыв с миром живых и тёплых изб. Даймон остался один.

Он опустился на ворох сена, пахнущего сухим летом и горьким пепельником, но не закрыл глаза. Его рука привычно легла на холодную сталь универсального меча, который в полумраке едва заметно пульсировал сизым светом, будто дышал в унисон с его собственным сердцем.

— Значит, пророчество... — негромко произнёс Даймон, и его голос потонул в шуршании соломы. — Дитя Тихой Воды.

Он посмотрел на свои ладони, огрубевшие от бесконечных схваток с монстрами, и почувствовал, как по жилам разливается гнетущая, свинцовая ответственность. Судьба, которую он почти забыл в тумане амнезии, теперь навязывала ему новую роль. Он больше не был просто воином-одиночкой, закрывающим разломы по всему свету. Теперь он становился щитом для девчонки, которая ещё вчера боялась собственной тени в лесу.

— Ила... — он произнёс её имя вслух. Оно звучало мягко, совсем не так, как имена героев из тех обрывков памяти, что ещё метались в его голове. — Ты даже не представляешь, какую ношу на тебя взвалили твои предки. И каким неразрывным узлом стянули мою судьбу с твоей.

Даймон понимал: впереди их ждут не просто дороги через хутора и заброшенные поселения. Их ждёт путь через саму преисподнюю, где реальность крошится под ногами, а твари из враждебного мира чуют свет Слезы за сотни вёрст. Ему придётся учить её убивать, прятаться и не доверять никому, кроме него самого. Он должен будет стать её глазами там, где магия ослепляет, и её рукой там, где рука дрогнет от страха.

— Ила, я — тот замок, который придётся взломать всему этому проклятому миру, чтобы добраться до тебя.

Он поудобнее устроился на сене, чувствуя, как регенерация окончательно довершает свою работу, превращая боль в тупое нытьё. Навыки выживания подсказывали ему: завтрашний рассвет принесёт не только правду, но и начало конца его спокойной, хоть и забытой жизни. Он готов был встретить любые приключения, будь то орды утопов или коварные игры богов, лишь бы сталь в его руке не подвела в самый ответственный миг.

Ночь в сарае тянулась медленно, наполненная шорохами и далёким, едва слышным гулом Грани. Даймон заснул чутким сном часового, сжимая рукоять меча, готовый вскочить при первом же подозрительном звуке.

Рассвет прорезал щели сарая тонкими золотыми спицами. Даймон открыл глаза за мгновение до того, как первая птица подала голос в Глуши. Его тело, напитанное магией знахарки и усиленное регенерацией Странника, отозвалось привычной, сухой готовностью. Сон не принёс забвения, но вернул телу былую власть над мышцами.

Он поднялся с сена, и сталь его универсального меча, лежащая рядом, негромко звякнула, приветствуя хозяина. Утро началось не с молитвы, а с работы. В душном полумраке сарая Даймон заставил свои мышцы вспомнить всё: серию резких выпадов, обманных движений и глухих блоков. Раны на груди ещё подвывали, напоминая о когтях Грохотуна, но с каждым движением кровь разгоняла остатки слабости. К тому времени, как яркое летнее солнце полностью выкатилось из-за стены древнего леса, тренировка была закончена.

Даймон нашёл во дворе бадью с водой, стоявшую в тени старого вяза. Вода была прохладной, пахнущей деревом и прелой листвой. Он долго умывался, чувствуя, как влага окончательно стирает следы лихорадки и ночных кошмаров. Глядя в тёмное зеркало воды, Даймон просто привёл себя в порядок, жёстко огладив лицо ладонями и убрав со лба спутанные после сна волосы. Его лицо, чистое и резко очерченное, теперь выражало лишь холодную решимость воина.

Когда он вошёл в избу, он больше не напоминал того изломанного мертвеца, которого привезли дети. Собранный, с жёстким, прямым взглядом, в подпоясанной крестьянской рубахе, под которой угадывалась мощь тренированного бойца, он был готовый к дороге.

В горнице уже кипела жизнь. Бабка Марта, суетясь у печи, копошилась, расставляя на столе массивные глиняные кружки и раскладывая свежий хлеб. Её движения были резкими, нервными — она готовилась к самой важной встрече в своей жизни. Слеза Странника на полке была плотно укрыта охристой тканью, но Даймон кожей чувствовал её нетерпеливую пульсацию, которая, казалось, усиливалась с каждой секундой.

— Проснулся, соколик... — Марта мазнула по нему взглядом и замерла, поражённая переменой. Теперь перед ней стоял не «больной», а настоящий Странник, чья искра разгорелась в полную силу. — Вижу, сталь твоя окрепла. Негоже воину в тени прятаться, когда Пророчество на пороге стоит.

Она на мгновение замерла, вглядываясь в суровое лицо Даймона, а затем её взгляд смягчился.

— У меня для такого случая кое-что припасено. Ждало своего часа дольше, чем я живу на этом свете.

Старуха, натужно кряхтя и опираясь на низкую притолоку, ушла в дальний угол избы, где под старым пологом скрывался глубокий, обитый медью сундук. Даймон слышал массивный скрежет замка и возню, а через минуту Марта вернулась, неся в руках длинный предмет, бережно обёрнутый в серую мешковину.

— Вот, — она протянула свёрток воину. — Это ножны для твоего меча. Настоящие, из времён былых побед и великих походов, когда Странники не прятались по лесам, а в открытую входили в города.

Даймон принял подарок. Под грубой тканью оказалась старая, но невероятно крепкая кожа, усиленная пластинами из тёмного, матового металла. Конструкция была сложной: широкие кожаные ремни позволяли надёжно крепить их за спину, как раз так, как привыкли те, кто проводит в пути долгие месяцы.

— Эти ножны не простые, — прошептала Марта, пока Даймон примерял обновку. — Старые мастера знали своё дело. Они отведут лишние взгляды, помогут спрятать меч и от людской зависти, и от не людской злобы. Для обычного глаза это будет просто старая железка за плечом бродяги, а не гроза монстров.

Даймон вложил свой универсальный меч в ножны. Оружие вошло в них без единого звука, словно сталь вернулась домой после долгого изгнания. Вес меча распределился идеально, не стесняя движений и оставляя руки свободными.

— Подарок, кстати, Марта, — глухо произнёс Даймон, поправляя ремень на груди. — Перед долгим путешествием такая защита стоит дороже золота. Спасибо.

Марта не спешила возвращаться к столу. Она снова зашуршала чем-то в недрах своего сундука, и на этот раз, когда она выпрямилась, в её руках был старый увесистый мешочек из потёртой кожи, перетянутый пеньковой верёвкой. При каждом её движении изнутри доносился глухой, приятный сердцу любого путешественника металлический звон.

— И вот ещё, возьми в дорогу, — проскрипела она, вкладывая мешочек в мозолистую ладонь Даймона. — Дед мой, царство ему небесное, копил когда-то. Собирал монету к монете, всё думал — пригодится на чёрный день.

Даймон прикинул вес на ладони. Сумма была неважной для того, кто привык распоряжаться судьбами миров, но для беглецов в диких землях это была цена многих недель сытой жизни.

— Нам здесь они без надобности особо, — Марта махнула рукой в сторону окна, где за пустырём начиналась Глушь. — Лес кормит, земля поит, река рыбой делится. Хватает нам. Да и деревня наша от больших торговых дорог далеко стоит, тратить эти кругляши здесь особо некогда, да и не на что. А вам в долгом путешествии ох как сгодятся. У каждого трактирщика и паромщика за Гранью совесть только золотом да серебром отмывается.

— Спасибо, Марта, — негромко произнёс он. — Ты даёшь мне больше, чем просто сталь и монеты. Ты даёшь нам шанс.

Даймон убрал увесистый кошель во внутренний карман новой куртки и поправил ремень ножен за спиной. Весомость меча теперь ощущалась иначе — как естественное продолжение его собственного тела. Он стоял у окна, наблюдая, как утреннее солнце золотит кроны старых вязов.

Дверь избы, которую Даймон оставил незапертой после возвращения из сарая, тихо скрипнула и распахнулась шире. В горницу вошли двое. Ила шла первой, её русая коса была переплетена туго, по-дорожному, а взгляд, обычно мягкий, теперь светился странной, лихорадочной решимостью.

Следом вошла её мать — Елена. Она куталась в тёмный плат, и её лицо, хранившее следы былой красоты, казалось бледной маской в утреннем свете.

Мику оставили дома. Мать настояла на этом: не дело десятилетнему «горе-герою» видеть слёзы и слышать тайны, которые могут раздавить детское сердце.

Даймон, стоявший в тени у окна, сразу почувствовал перемену. В избе запахло не только пепельником, но и солью выплаканных за ночь слёз. Всю ночь Елена рассказывала дочери о древнем роде Ведуний Полыни, о пророчествах, которые они хранили веками, и о том, что их тихая жизнь в Глуши была лишь долгим ожиданием этого самого утра.

— Мы пришли, мама, — тихо произнесла Елена, обращаясь к Марте, но её глаза невольно метнулись к Даймону.

Женщина вздрогнула, увидев его при полном снаряжении. В её взгляде смешались первородный страх и обречённое понимание: судьба дала знак, и этот знак вооружён и готов к путешествию.

Ила же, вопреки ожиданиям, не плакала. За одну ночь она повзрослела на целую жизнь. Страх перед монстрами и неизвестностью всё ещё жил в глубине её зрачков, но осознание того, что теперь она будет путешествовать, странным образом брало верх над непониманием предстоящих приключений. Она смотрела на Даймона уже не как на раненого бродягу, а как на проводника в новый мир с его суровыми законами и порядком.

— Я готова, Мастер Даймон, — голос Илы прозвучал на удивление твёрдо. Она подошла к столу, где под охристой тканью пульсировала Слеза Странника. — Мама всё рассказала. Если я — та, кого ждал этот камень, то я приму свою участь.

Даймон вышел из тени, и солнечный луч ярко осветил его шрамы и холодную сталь за плечом.

— Познавать мир — это не сказка, Ила, — негромко произнёс он. — Это холодные ночи, голод и постоянное ожидание удара из Разлома.

Ила подняла голову, и её взгляд встретился со взором Странника.

— Я знаю. Но я лучше встречу свою долю в пути, чем буду ждать, пока тень сама придёт в наш дом.

Марта оперлась о край стола и обвела взглядом притихшую семью. Напряжение в избе стало почти осязаемым, плотным, как смола старого бора.

— Хватит речей на пустой желудок, — проскрипела старуха, указывая на скамьи. — Садитесь. Перед долгим путешествием нужно тело напитать, а не только дух.

Они сели. Даймон ел быстро и сосредоточенно, восстанавливая силы — навыки выживания не позволяли ему пренебрегать пищей перед выходом в неизвестность. Елена почти не притрагивалась к еде, лишь молча смотрела на дочь, будто пытаясь запомнить каждую черту её лица в слабом утреннем свете.

— Слушай меня внимательно, Мастер Даймон, — Марта подалась вперёд, понизив голос до шёпота. — Путь ваш из Глуши должен лежать на север, в соседнее поселение — в Вербный Посад. Там, в уединённом доме у старой запруды, живёт моя младшая сестра Аглая.

Даймон перестал жевать и поднял на знахарку взгляд своих глаз цвета штормового неба.

— У неё хранится наше семейное сокровище, — продолжила Марта, и её лицо в тенях горницы стало похожим на восковую маску. — Старинный магический посох, передающийся в нашем роду именно для такой нужды. Аглая знает: когда время придёт и она увидит на пороге таких нежданных гостей, как ты и Ила, она поймёт — час настал.

Даймон нахмурился, поправляя ремень новых ножен на груди.

— Посох? Девчонка и так будет мишенью из-за Слезы, а ты хочешь вручить ей ещё и заметный артефакт?

— Слушай и не перебивай, Странник, — отрезала Марта. — Сам по себе этот посох — лишь верный помощник для путника в пути, крепкая опора из морёного дуба, не привлекающая лишних глаз. Но он был создан как оправа. Если вставить в него твою Слезу, он превратится в мощное магическое оружие. Он поможет Иле направить её пробуждающуюся силу и защитит там, где обычная сталь бессильна. Без камня он скроет её дар, с камнем — станет грозой для любого монстра из Разлома.

Ила посмотрела на свои ладони. Осознание того, что её ждёт не просто бегство, а обретение силы, заставило её сердце биться чаще. Любопытство к приключениям теперь боролось в ней с пониманием ответственности.

— В Вербный Посад, — повторил Даймон, запечатлевая маршрут в своей памяти. — Значит, выступаем, как только соберёмся.

Бабка Марта внезапно замерла, хлопнув себя сухой ладонью по лбу.

— Ох, старая я корюшка, память совсем утопы проели! — заворчала она, сердито ругаясь на саму себя и прихлёбывая остывший отвар. — Всё в кучу свалила, а про главное чуть не забыла.

Она снова заковыляла к своему медному сундуку, гремя ключами и что-то бормоча под нос о «дырявой голове». Через минуту Марта вернулась, сжимая в кулаке тонкую, но невероятно крепкую вещицу. Это была оправа-плетёнка (или, как называли её в старину, колыбель для камня), сработанная из тончайших полосок сыромятной кожи, переплетённых с серебряной нитью.

— Вот, — Марта протянула Иле кулон на длинном шнурке. — Чтоб артефакт по карманам не совать и в посох по привычке сразу не вставлять. Вставишь Слезу сюда, затянешь узлы — и на шею.