СТРАННИК. Дитя Тихой Воды

— Мастер Даймон, помоги ей! — крикнула Ила, умоляюще глядя на воина.

Даймон перехватил рукоять своего зеркального клинка, и синее сияние рун на доле вспыхнуло с неистовой силой, откликаясь на золотой жар, исходящий от Илы. Странник приставил остриё к тёмному древку посоха, и в тот же миг за дверью раздался оглушительный треск — кованое бревно стражи пробило верхнюю петлю.

— Режь! — выкрикнула Аглая, прижимая ладони к дереву.

Даймон с силой провёл мечом вдоль рунической линии. Зеркальная сталь вошла в дуб, как в тёплый воск, вскрывая древесные вены, по которым тут же потёк чистый свет. Ила, зажмурившись, выхватила Слезу из-под рубахи и с силой вдавила её в живой разрез.

— Прими... свяжись... стань единым! — сорвалась она на крик, вкладывая в слова всю свою жизненную искру.

В ту же секунду произошла Вспышка Единения. Из мастерской во все стороны ударила волна «абсолютного порядка». Это не был взрыв — это была стена тишины и кристальной чистоты. Золотое сияние на мгновение сделало стены дома прозрачными, а время внутри комнаты будто застыло. Тяжёлая дубовая дверь, уже готовая рухнуть под ударами, вмёрзла в проём, объятая янтарным маревом.

Но тишина длилась лишь мгновение. Свет втянулся в посох, который теперь лежал на верстаке, мерцая изнутри глубоким золотом. В ту же секунду дверь с грохотом вылетела из петель, и в облаке пыли в мастерскую ворвались «псы» коменданта во главе с самим Малхом.

— Взять их! Артефакт — ко мне! — прорычал Малх, его бледное лицо исказилось от жадности при виде сияющего древка.

Даймон мгновенно оказался перед верстаком, заслоняя собой Илу и Аглаю. Его живой доспех под серым плащом пришёл в ярость: обсидиановые чешуйки на плечах вздыбились, а на предплечьях выросли острые шипы.

— Семь дней назад, Малх, я обещал тебе голову чудовища, — голос Странника был холодным, как лёд Разлома. — Сегодня я принёс тебе нечто иное. Но ты этого не коснёшься.

— Ты — вор и предатель, Даймон! — Малх выхватил свой офицерский палаш, по лезвию которого пробегали грязные, фиолетовые искры — следствие использования «нечистой» энергии города. — Ты присвоил имущество Посада! Взять вора!

Даймон не стал ждать, пока стража сомкнёт кольцо. Его живой доспех под серым плащом мгновенно отреагировал на жажду крови: обсидиановые чешуйки на плечах вздыбились, а на предплечьях выросли короткие, бритвенно-острые шипы, разрывая ткань рукавов. Странник сделал резкий выпад вперёд, и его зеркальный клинок описал в воздухе идеальную лазурную дугу.

Первый стражник даже не успел вскинуть свою пику. Универсальный меч с сочным хрустом перерубил древко из закалённого ясеня, словно сухую солому, и вторым, возвратным движением, Даймон плашмя ударил врага в медную маску. Раздался звонкий металл о металл, и воин Посада отлетел к стене, сползая по ней бесформенной кучей.

— Взять его! Живым не брать! — проревел Малх, отступая в тень дверного проёма, чтобы не попасть под размашистые удары Странника.

Трое оставшихся «псов» бросились одновременно. Мастерская Аглаи превратилась в тесную камеру пыток: звон стали, грохот опрокинутых верстаков и едкий запах озона, смешанный с ароматом свежей стружки. Даймон двигался неестественно быстро — доспех предугадывал траектории вражеских клинков, направляя тело воина в мёртвые зоны.

Один из стражников попытался достать Даймона коротким мечом снизу. Странник принял удар на предплечье — фиолетовые искры бессильно рассыпались, встретившись с непробиваемой чешуёй доспеха. В ту же секунду зеркальная сталь меча Даймона сверкнула вертикальным росчерком. Послышался скрежет разрываемого металла — нагрудник стражника разошёлся, как пергамент, обнажая поддоспешник. Воин рухнул, обливаясь тёмной кровью, которая моментально впитывалась в сухие опилки на полу.

— Ила, за меня! — крикнул Даймон, уворачиваясь от тяжёлого топора третьего нападающего.

Лезвие топора вошло в массивный дубовый стол Аглаи, завязнув в дереве. Даймон не упустил шанса: он перехватил свой клинок обратным хватом и вогнал рукоять в сочленение доспеха врага на шее. Раздался хрип, и последний из рядовых «псов» повалился на пол, судорожно хватаясь за горло.

В мастерской на мгновение воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Даймона и мерным скрипом мельничного колеса за стеной. Странник медленно выпрямился, стряхивая с зеркальной стали капли чужой крови. Его доспех медленно «успокаивался», укладывая чешуйки обратно под изорванный плащ.

— Теперь ты, Малх, — негромко произнёс воин, переводя ледяной взгляд на коменданта. — Посмотрим, чего стоит твоя «грязная» сталь против настоящего Странника.

Малх вышел из тени, его палаш гудел, окутанный нездоровым, пульсирующим фиолетовым маревом. В его глазах не было страха — только фанатичная жажда власти и ненависть к тому, кто посмел вернуться из мёртвых.

— Ты — всего лишь обломок прошлого, Даймон, — прошипел комендант, вскидывая оружие. — Город принадлежит тем, кто может им управлять. А ты... ты просто мешаешь нам выживать.

Он сделал стремительный выпад, и два клинка встретились в центре комнаты. Вспышка синего и фиолетового пламени осветила перепуганное лицо Илы, которая, прижимая к себе сияющий Посох Хранителя, медленно отступала к потайному люку.

Малх двигался не как обычный человек. Каждый его выпад сопровождался сухим треском, а фиолетовое марево на его палаше оставляло в воздухе вонючие полосы озона. Это была грязная магия Посада — выжатая из городских накопителей энергия, грубая и беспощадная.

Клинки встретились в центре мастерской с оглушительным звоном. Зеркальная сталь Даймона на мгновение побледнела под натиском фиолетового пламени, но тут же отозвалась яростным лазурным сиянием. Странник почувствовал, как вибрация от удара прошла сквозь рукоять прямо в его кости.

— Ты слаб, Даймон! — прошипел Малх, наваливаясь всем весом. — Твой Орден сдох, и ты сдохнешь вместе с ним!

Комендант резко крутанулся, нанося серию быстрых, рубящих ударов. Даймон уходил от них в миллиметрах, слыша, как фиолетовые искры шипят, касаясь его серого плаща. Живой доспех под тканью пришёл в неистовство: чешуйки на груди воина начали светиться тусклым багровым светом, перекачивая остатки внутренней энергии в мышцы.

Даймон улучил момент. Когда палаш Малха в очередной раз взметнулся для сокрушительного удара, Странник сделал короткий шаг в сторону и, перехватив меч двумя руками, нанёс мощный восходящий удар. Зеркальная сталь с визгом прошлась по гарде противника, высекая сноп искр.

Малх пошатнулся. Его «грязная» магия начала давать сбои — фиолетовый огонь на лезвии замигал, обнажая изъеденный коррозией металл палаша. Комендант тяжело дышал, его бледное лицо пошло красными пятнами ярости.

— Ты... ты не понимаешь... — прохрипел он, вскидывая левую руку. Из его ладони вырвался сгусток тёмной энергии, целясь Даймону в лицо.

Воин среагировал мгновенно. Он не стал уворачиваться. Вместо этого он подставил под удар предплечье, закованное в живую чешую. Обсидиановые пластины доспеха на мгновение раскрылись, поглощая враждебную магию, как губка воду, и тут же захлопнулись с сухим щелчком. Даймон почувствовал обжигающую боль, но не отступил.

Одним рывком он сократил дистанцию. Рукоять универсального меча врезалась Малху в челюсть, отбрасывая его к стене, прямо под лопасти огромного мельничного вала, который мерно вращался за тонкой перегородкой.

Комендант рухнул, его палаш со звоном отлетел в угол. Даймон сделал шаг вперёд, приставив остриё своего светящегося клинка к горлу поверженного врага. Синие искры на лезвии едва не касались бледной кожи Малха.

— Убей... чего ждёшь? — выплюнул комендант вместе с кровью. — Завтра сюда придёт весь гарнизон. Ты не выйдешь из города живым.

Даймон посмотрел на него сверху вниз. В его глазах не было ненависти — только холодная, бесконечная пустота человека, потерявшего всё, кроме чести. Он медленно отвёл меч, оставляя на шее Малха тонкую царапину.

— Смерть — слишком лёгкий выход для того, кто предал доверие своего народа, — негромко произнёс воин. — Живи, Малх. Смотри, как рушится твой фальшивый порядок.

Даймон медленно отвёл остриё зеркального клинка от горла коменданта. Синее сияние рун на доле чуть пригасло, отражая тяжёлое, прерывистое дыхание Странника. Он не знал, что произойдёт в следующую минуту, но нутро подсказывало: убийство официального лица, даже такого гнилого, как Малх, окончательно отрежет им с Илой путь к спасению.

Универсальный меч со знакомым веским щелчком вошёл в кожаные ножны. В ту же секунду снаружи грохнули десятки подкованных сапог. Мастерская Аглаи наполнилась звоном меди и железа — подкрепление ворвалось внутрь, мгновенно заполнив тесное пространство. Комнату оцепили закованные в металл стражники. Они выставили щиты, но к удивлению Даймона медлили с нападением.

Вперёд вышел рослый офицер — тот самый, что утром дежурил на воротах. Его взгляд, серый и холодный, как битый сланец, скользнул по разгромленной мастерской и замер на Малхе, который пытался подняться, отплёвываясь кровью.

— Взять его! — коротко скомандовал офицер, указывая на коменданта.

Малх оскалился, хватаясь за край верстака:

— Ты что творишь, капитан?! Арестуй этого вора! Он украл достояние Посада!

Офицер медленно подошёл к Малху и вместо меча достал из-за пазухи свиток с тяжёлой сургучной печатью герцога — правителя всего северного региона.

— Комендант Малх, — голос офицера прозвучал сухо, как приговор. — Пять месяцев назад я был прислан сюда его светлостью не для того, чтобы просто охранять твои стены. Герцог давно подозревал, что в Посаде магия течёт мимо казны, а люди голодают ради твоего обогащения. Я вёл расследование твоих взяток и преступлений против народа всё это время. Твоя власть закончилась. Прямо сейчас.

Стражники подхватили Малха под руки. Тот пытался дёргаться, выкрикивая проклятия, но хватка ветеранов была железной.

— Вы все сдохнете без этой силы! — бесновался Малх, пока его тащили к выходу. — Купол рухнет, и я посмотрю, как вы запоёте в лапах Лиходеев!

Когда крики коменданта затихли на набережной, офицер обернулся к Даймону. Его суровое лицо на мгновение смягчилось. Офицер стянул жёсткие кожаные перчатки и обернулся к присутствующим. Теперь, когда маска рядового служаки была сброшена, в его осанке проступила властная уверенность человека, привыкшего не подчиняться, а вести за собой. Он не стал проверять раны героев или рассыпаться в любезностях — его взгляд был сух и деловит.

— Меня зовут Вард, — представился он, переводя взгляд с Даймона на Илу. — Пять месяцев назад я был прислан в Вербный Посад лично герцогом. Моя задача была предельно ясной: расследовать факты взяточничества и преступления против народа, которые Малх творил под прикрытием завесы.

Он мельком глянул на выбитую дверь, за которой скрылся конвой с бывшим комендантом.

— Комендант заигрался в бога, решив, что Искажения спишут всё — и пустую казну, и жизни тех, кто не мог заплатить «налог на свет». Но герцог не прощает тех, кто торгует безопасностью его подданных. Семь дней назад, когда ты уходил к Каменной пади, я не мог тебе открыться — в гарнизоне было слишком много «глаз» Малха. Сегодня ты лишь ускорил финал его правления.

Вард подошёл к верстаку, на котором всё ещё лежал Посох Хранителя. Ила инстинктивно прижала оружие к себе, но офицер лишь коротко кивнул ей. В его серых глазах, холодных, как битый сланец, промелькнуло нечто похожее на облегчение.

— Мастер Аглая, — Вард обратился к женщине, — теперь ваш дом под моим личным присмотром. У входа останутся мои люди. Отдыхайте. Посаду нужно время, чтобы осознать: тирания закончилась.

Даймон посмотрел на свои руки — обсидиановые чешуйки его доспеха под изорванным плащом окончательно улеглись, превращаясь в гладкий панцирь. Он перевёл взгляд на Илу. Она крепко сжимала дерево, и Слеза, вживлённая в дуб, пульсировала теперь ровным, почти ласковым золотистым светом.

Вард ещё раз окинул взглядом разгромленную мастерскую. Его рука в тяжёлой латной перчатке легла на плечо Даймона — не как угроза, а как жест признания между двумя солдатами, оказавшимися на одной стороне.

— Завтра в Цитадели будет много шума, Странник, — негромко произнёс офицер. — Малх оставил после себя клубок змей, который мне придётся распутывать. Но сегодня... сегодня вы под моей защитой. Отдыхайте. Посад задолжал вам этот покой.

Он резко развернулся и вышел, отдавая короткие команды своим людям. Вскоре топот кованых сапог за дверью стих, сменившись мерным, успокаивающим рокотом водяного колеса за стеной. Мастерская погрузилась в сумерки, разбавляемые лишь мягким, янтарным свечением, исходящим от Посоха Хранителя.

Аглая медленно подошла к выбитой двери и, приложив ладонь к истерзанному дереву, что-то тихо прошептала. Створка, повинуясь её воле и остаткам магического резонанса в комнате, тяжело поднялась и встала в проём, временно закрывая проход. Мастерица устало опустилась на скамью, глядя на свои дрожащие руки.

— Ушли... — выдохнула Ила, и её голос прозвучал совсем по-детски в этой внезапной тишине.

Она осторожно положила посох на верстак. Слеза, теперь надёжно укрытая внутри дубового древа, пульсировала в такт её собственному сердцу, наполняя комнату ощущением глубокого, первобытного покоя. Девушка почувствовала, как на неё наваливается свинцовая тяжесть — всё напряжение последних семи дней, весь ужас лесного перехода и городского боя вышли наружу.

Даймон стоял у окна, не снимая капюшона. Его живой доспех под серым плащом окончательно «уснул», обсидиановые чешуйки стали гладкими и холодными. Он смотрел на свои ладони, на которых ещё не остыл жар боя, и в его голове медленно оседала пыль забытых воспоминаний. Справедливость Варда, золото Малха, пророчества Марты — всё это казалось сейчас бесконечно далёким. В центре этого изломанного мира была лишь эта комната, запах стружки и тепло артефакта, который больше ему не принадлежал.

— Мы живы, — глухо отозвался он, оборачиваясь к спутнице. — Это всё, что имеет значение в первый день в Посаде.

Аглая подняла голову, и в её серых глазах отразилось золото посоха.

— Мы не просто живы, Даймон. Мы сохранили то, что Малх собирался скормить стенам. Но теперь... теперь начинается самое трудное. Нам нужно научить Илу не просто носить этот свет, а командовать им.

Она встала и, подойдя к очагу, начала раздувать угли, чтобы согреть чай. Мастерская, ещё недавно бывшая полем битвы, снова начала превращаться в дом. Тишина, наступившая после бури, была хрупкой, но целительной.

Сумерки опустились на Вербный Посад внезапно, словно кто-то набросил тяжёлое серое сукно на каменные плечи города. За окнами мастерской призрачно за пульсировало холодное пламя защитного купола, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени.

Вард сдержал слово: у входа замерли двое часовых в тяжёлых нагрудниках, а шум на набережной стих, сменившись лишь мерным, убаюкивающим плеском воды под лопастями мельницы.

Аглая молча возилась у очага. На огне в помятом медном котелке закипала густая похлёбка из вяленого мяса и кореньев, наполняя комнату простым и честным ароматом еды, который на миг вытеснил запах боя и жжёной меди. Ужин прошёл почти в полном молчании. Ила ела медленно, её веки отяжелели, а руки всё ещё подрагивали после первого соприкосновения с мощью Посоха Хранителя. Артефакт лежал рядом с ней на лавке, и даже в полумраке сквозь дубовую плоть пробивалось мягкое янтарное свечение, пульсирующее в такт её дыханию.

— Иди, девочка, — негромко произнесла Аглая, забирая у неё пустую миску. — За той ширмой — кровать. Спи. Сегодня твоя жизненная искра выгорела дотла, ей нужно время, чтобы напитаться заново.

Ила лишь послушно кивнула. Она бережно подхватила посох — теперь он казался ей не тяжелее сухой ветки — и скрылась в глубине комнаты. Спустя несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким.

Даймон и Аглая остались у огня. Странник сидел на низком табурете, вытянув гудящие ноги к пламени. Под серым плащом его живой доспех окончательно остыл, обсидиановые чешуйки плотно прижались к телу, восстанавливая повреждённые в схватке участки. Он смотрел на огонь, и в его глазах отражались пляшущие языки пламени.

— Она справилась лучше, чем я ожидала, — Аглая подсела напротив, подливая в кружки крепкий травяной отвар. — Марта всегда умела находить золото там, где другие видели только грязь.

Даймон долго всматривался в багровое нутро очага, где с сухим стоном оседали прогоревшие поленья, и негромко спросил:

— Семь дней назад, — его голос почти тонул в треске углей, — ты ждала меня одного. Каким был наш план, когда я уходил к Каменной пади?

Аглая долго молчала, вороша кочергой тлеющие поленья. Золотистые искры взлетали вверх и гасли в дымоходе.

— Я хотела излечить твой клинок, Даймон. Твоя зеркальная сталь изголодалась по силе, она выпивала твою память, чтобы резать Искажения. Я планировала вплавить артефакт в эфес твоего меча. Это дало бы тебе вечную ясность и мощь, способную гасить Разломы одним взмахом.

Она горько усмехнулась, глядя на ширму, за которой спала девочка.

— Но Слеза не захотела становиться частью меча. Она предпочла живую кровь и чистое сердце. Вместо грозного оружия мы получили... это.

— Значит, моё время как Хранителя вышло? — уточнил Странник.

— Оно не вышло, оно изменилось, — Аглая отставила кочергу и посмотрела ему прямо в глаза. — Раньше ты был пламенем, теперь ты — очаг, который его защищает. Посад сейчас похож на рану, которую только что вскрыли. Малх в цепях, но город не привык к свободе. Вард — солдат, он удержит стены, но он не удержит страх людей.

Она подлила в кружки густой травяной настой.

— Завтра Ила проснётся другой. Посох начнёт менять её, учить видеть то, что скрыто за пеленой реальности. Тебе придётся учиться заново вместе с ней. Не как хозяину силы, а как её единственной опоре. В этом городе за золото продают даже воздух, а за такую искру, как у неё, Малх — не последний, кто захочет купить твою голову.

Даймон кивнул. Он чувствовал, как в груди, за стеной амнезии, рождается странное спокойствие. Ему не нужно было помнить своё имя, чтобы знать — это его бой.

— Мы останемся в тени, — произнёс он. — Пока дерево не привыкнет к камню, а девочка — к дереву.

Они просидели у огня ещё долго. В тишине мастерской, среди запахов стружки и старой меди, два ветерана изломанного мира просто слушали дыхание спящей Илы. Сегодня Вербный Посад был тихим, и эта тишина была единственной наградой, которую они могли себе позволить. Ночь брала своё, укрывая Вербный Посад саваном из тишины и несбывшихся надежд.

Конец 3 главы.

Глава 4. Резонанс стали и дерева

Прошло два дня, но Вербный Посад всё ещё лихорадило. Защитный купол над городом, лишившись «грязных» вливаний коменданта Малха, теперь пульсировал неровно, и в его синеватой дымке всё чаще проскакивали мертвенно-серые сполохи. Город затих в ожидании того, что принесёт новая власть капитана Варда.

На заднем дворе мельницы Аглаи, у самой кромки реки Серая Быстрица, воздух казался густым от водяной пыли и запаха мокрого камня. Живой доспех Даймона лежал на плоском валуне, подсыхая после чистки. Он выглядел как набор матовых чёрных пластин, соединённых невидимыми швами. Обсидиановые чешуйки едва заметно шевелились, когда воин, по пояс обнажённый, несмотря на сырость, отрабатывал базовые связки Ордена.

Даймон вращал универсальный меч, и каждое движение отдавалось в предплечьях привычной, честной мощью. Блестящая сталь клинка, выкованная из сплава метеоритного железа и «звёздной кости», сейчас не пульсировала светом, но её лезвие по-прежнему могло рассечь падающий волос. Без резонанса со Слезой меч перестал быть продолжением воли, превратившись в совершенный, идеально сбалансированный инструмент. Даймон чувствовал его баланс каждой точкой ладони, вкладывая в каждый взмах десятилетия мышечной памяти, которую не смогла стереть даже амнезия.

С каждым размеренным выпадом его мышцы перекатывались под бледной, покрытой мелкими шрамами кожей. Гнетущий летний зной застаивался у воды, и капли пота медленно стекали по спине Даймона, блестя на солнце и смешиваясь с водяной пылью от Быстрицы.

Живой доспех, аккуратно сложенный на валуне, не выглядел брошенным. Его матовые чёрные пластины поглощали солнечный свет, оставаясь холодными на ощупь. Обсидиановые чешуйки едва заметно вибрировали — доспех «слышал» свист клинка и узнавал ритм своего владельца. Когда Даймон резко уходил в нижнюю стойку, сегменты наручей на камне синхронно раскрывались и закрывались, словно жабры крупного хищника, уловившего запах добычи. Ему не нужно было сочувствие; он ждал искры, готовый в любую секунду облечь тело хозяина и превратить его в несокрушимую машину смерти.

Даймон замер, и в ту же секунду мир вокруг него утратил остатки летнего тепла. Массивные валы Серой Быстрицы перекатывались у самых ног с глухим, костяным рокотом, словно река была наполнена не водой, а расплавленным свинцом. Мелкая взвесь магического сланца, поднятая со дна Разломами, окрашивала брызги в мертвенно-серый цвет, и, оседая на камнях, они мгновенно превращались в колючий, похожий на изморозь налёт.

Здесь, на заднем дворе, реальность Посада обнажала свои изъязвлённые края. Старая верба, в честь которой был назван город, склонилась над потоком в мучительном изломе. Её ветви, лишённые гибкости, не трепетали под порывами ветра, а медленно, с едва слышным сухим скрипом, изгибались сами по себе, словно слепые змеи, пытающиеся нащупать источник живого тепла. Воздух застоялся, пропитанный едким запахом озона и горькой полыни — вечных спутников Искажения, которое незримой стеной наползало с того берега.

Площадка для упражнений, вымощенная грубым плитняком, была единственным местом, где хаос отступал перед волей человека. Древние руны покоя, высеченные Аглаей прямо в граните, удерживали хрупкий барьер, внутри которого каждый звук обретал пугающую чёткость. Свист полированной стали, рассекающей эту густую пелену, звучал как удар бича, а ритмичный плеск мельничного колеса казался биением сердца самого города, из последних сил сопротивляющегося угасанию защитного купола.

В этом безмолвии, под тусклым диском солнца, вязнущим в серых всполохах магической завесы, Даймон ощущал себя единственным стержнем, на котором ещё держалось равновесие этого изломанного места.

Этот хрупкий покой был нарушен мягким, едва уловимым сиянием, шедшим из глубокой тени мельничного дверного проёма. Ила стояла там, прислонившись к косяку, и в её руках Посох Хранителя казался затаившим дыхание существом. Вековой дуб, в который Аглая вплавила Слезу Странника, перестал быть просто деревом — по его волокнам, словно по венам, пробегали золотистые искры, пульсируя в такт девичьему сердцу.

Девочка смотрела на Даймона с тихим благоговением, смешанным с пугающей серьёзностью, несвойственной её летам. Она видела не просто воина, а ту самую сталь, о которую должен был опереться её зарождающийся дар. Каждый раз, когда холодный клинок Странника разрезал воздух, Слеза в навершии посоха отзывалась коротким, мелодичным звоном, который слышала только она. Это был резонанс — тонкая, невидимая нить, связывающая древний артефакт и его защитника.

— Хватит за ним подглядывать, малявка. Сталь не любит лишних глаз, она от них тупится, — раздался из темноты мастерской низкий, властный голос Аглаи.

Старая мастерица вышла на свет, и вескость её шагов по плитняку была созвучна ритмичному удару мельничного колеса. Она вытирала свои широкие, мозолистые ладони об изношенный кожаный фартук, в складках которого застряла металлическая стружка. Её голос, привыкший перекрывать гул воды и лязг металла, прозвучал над двором сухо и уверенно. Хрипота в нём была следствием долгих лет, проведённых у горна и в сыром подвале мельницы, где воздух всегда пропитан едкой окалиной и запахом речного ила. Она подошла к Иле и бесцеремонно взяла её за подбородок своей узловатой рукой, пахнущей гарью и сырым деревом.

— Ну и чего ты дрожишь? Посох чувствует твой страх, Ила. Это не просто палка, чтобы на неё опираться. Если не приручишь его сейчас, пока Слеза ещё «притирается» к дубу, он выпьет твою искру раньше, чем вы доберётесь до первого настоящего Разлома.

Аглая медленно разжала пальцы, оставляя на бледной коже девушки багровые пятна. Она не отвернулась, как прежде, а сделала грузный шаг вперёд, выходя из густой тени дверного проёма. Её приземистая, мощная фигура на фоне яркого солнца казалась вылитой из тёмного чугуна. Мастерица долго всматривалась в лицо Илы, и в её колючем взгляде вдруг что-то надломилось. Суровая маска, выкованная десятилетиями одиночества у горна, дрогнула, обнажая старую, глубоко запрятанную тревогу.

Глядя на тонкую фигуру внучки, сжимающей дубовое древко, в котором пульсировала чудовищная мощь иного мира, Аглая внезапно увидела в ней не «инструмент» и не носителя артефакта, а продолжение собственной крови.