СТРАННИК. Дитя Тихой Воды

— Подойди ближе, Ила, — голос Аглаи стал тише. Он утратил командный рокот, обретя пугающую, почти шелестящую глубину.

Когда девочка послушно сделала шаг, мастерица положила руку ей на плечо. Её ладонь, огрубевшая от жара горна и вечной работы с металлом, легла плотно и уверенно, словно припечатывая Илу к этой земле, не давая ей раствориться в сиянии посоха.

— Эти два дня, пока ты была здесь, я смотрела на тебя и не могла поверить, — негромко произнесла она, глядя прямо в расширенные зрачки внучки. — Мы с Мартой выросли на этих преданиях, хранили этот посох поколениями, но я до последнего надеялась, что он так и останется просто мёртвым деревом в углу моей мастерской. Дитя Тихой Воды. Пророчество Ведуний Полыни, которое должно было явиться в час великой беды. Я старая дура, Ила. Я всю жизнь думала, что сталь и руны — это единственный предел силы. Но Слеза... она не выбрала мой молот. И даже сверкающий меч Странника для неё — лишь временные ножны. Она выбрала твою искру.

Аглая горько усмехнулась, и эта гримаса прорезала её лицо ещё более глубокими морщинами.

— Быть той, о ком поют легенды — это не дар богов, девочка. Это приговор, который заставляет мир вращаться вокруг тебя, выжигая всё остальное. Свитки говорят, что тихая вода может поглотить любое пламя и укротить Искажение, но они молчат о том, как страшно и холодно бывает в её собственной глубине. Тебе придётся научиться быть этой бездной прежде, чем ты успеешь понять, что такое быть просто человеком.

Она потянулась к поясу, сорвала небольшой кожаный кисет с защитным порошком из растёртого пепельника и почти грубо вложила его в свободную руку Илы, накрыв её пальцы своими, твёрдыми и горячими.

— Слушай меня. Не пытайся бороться с посохом, когда он начнёт «петь». Не пытайся подчинить его волей — у тебя её пока меньше, чем у этого камня. Просто... стань этой водой. Позволь силе течь сквозь тебя, не задерживая её. Понимаешь? Не сокрушай тьму, а дай ей утонуть в себе.

Ила молча кивнула, чувствуя, как слова бабки оседают в ней свинцовым грузом. Это было первое настоящее признание её новой, пугающей роли. Аглая не просто давала совет — она признавала, что отныне Ила стоит выше неё в этой иерархии выживания.

— Твоя мать и Марта хотели для тебя другой доли, — тише добавила Аглая, и в её глазах на миг отразилось небо, затянутое серым туманом купола. — Но судьба — это металл. Можно плакать над ним, а можно ковать, пока он горяч.

Солнце медленно вползло в зенит, но вместо полуденного жара принесло лишь густую, липкую духоту. Небо над Вербным Посадом окончательно утратило лазурь, затянувшись белесой хмарью, сквозь которую свет пробивался тусклыми, мертвенно-бледными пятнами. Полуденный зной не освежал, а лишь заставлял озоновую взвесь у реки вибрировать ещё сильнее.

Ритмичный стук мельничного колеса, прежде казавшийся надёжным пульсом этого места, теперь тонул в глухом гуле, доносившемся со стороны леса. Птицы, ещё утром щебетавшие в прибрежных зарослях тёрна, смолкли, словно почуяв незримую угрозу, наползающую на город. Время завтрака давно миновало, и короткие тени от валунов начали медленно прятаться под сами камни, оставляя героев один на один с нарастающим напряжением.

Даймон, к этому моменту уже полностью облачённый в свой обсидиановый панцирь, казался неподвижным изваянием. Живой доспех больше не вибрировал — он застыл в ожидании команды, поглощая скудный свет обеденного солнца. Странник перевёл взгляд с бурлящей Серой Быстрицы на Илу.

Девочка всё ещё сжимала в кулаке подарок Аглаи. Слова бабки о «тихой воде» и бездне, в которой должна утонуть тьма, резонировали в её сознании громче, чем шум воды. Обед в мастерской так и остался нетронутым на столе: хлеб подсох, а пар над котелком давно истаял. Теперь единственной пищей для них была решимость, а единственным путём — дорога в Вербный лог.

— Тени стали короче, — глухо произнёс Даймон, нарушая затянувшееся молчание. — Искажение больше не прячется в оврагах. Оно вышло на охоту.

Аглая лишь коротко кивнула, её лицо в зенитном свете казалось вырубленным из древней скалы. Она медленно отступила к кузнечному горну, давая понять, что время разговоров истекло вместе с утренней прохладой.

Тишину двора, прерываемую лишь ленивым рокотом Серой Быстрицы, внезапно разрезал сухой, дисциплинированный звон подкованных сапог по плитняку. Калитка мастерской со скрипом отворилась, и на пороге возник капитан Вард. Его доспехи, в отличие от живого обсидиана Даймона, были честной имперской сталью, густо покрытой дорожной пылью и свежими зазубринами. Лицо офицера, обычно непроницаемое, сейчас хранило печать глубокой усталости, а в углах глаз залегла тревожная тень.

— Странник, — Вард коротко кивнул Даймону, даже не пытаясь скрыть облегчения. — Аглая. Простите, что без приглашения, но город дышит мне в затылок.

Он остановился, переводя дыхание, и его взгляд на мгновение скользнул по Иле, сжимающей посох. Офицер нахмурился, но тут же вернулся к делу, чеканя слова по-военному сухо:

— Новости паршивые. Купол на северной стороне пошёл трещинами. Твари из Разлома уже не просто скребутся в него, они лижут стекло. Малх оставил после себя не только пустую казну, но и решето вместо защиты. Город на грани паники, Даймон. Если полыхнёт внутри стен, я не удержу ситуацию одними стражниками. Нам нужно обсудить план обороны, и сделать это быстро.

Вард указал в сторону вывески «У кривой вербы», что едва виднелась в конце улицы, подрагивая в дрожащем воздухе полуденного зноя.

— Пойдём, перехватим по чарке эля. Мне нужно доложить тебе расклад по гарнизону и тому, что мои дозорные засекли в лесу сегодня на рассвете. Здесь слишком открытое место для таких разговоров.

Даймон медленно отделился от валуна, и сегменты его доспеха отозвались едва слышным шелестом. Он молчал несколько секунд, оценивая ситуацию, а затем коротко взглянул на Аглаю. Мастерица поняла его без слов. Она подошла к Иле и положила руку ей на плечо, возвращая себе привычную жёсткость.

— Идите, — бросила Аглая. — У нас с внучкой полно дел. Нужно проверить затворы на мельнице и перебрать запасы. Я ещё вчера подвесила сушиться корень черноцвета, а волчью ягоду пора перетирать с солью, чтобы смазать засовы. Если купол рухнет, я не собираюсь встречать гостей с пустыми руками.

Ила проводила мужчин долгим взглядом. Она видела, как чёрная сталь Даймона и тусклый блеск доспехов Варда скрываются за поворотом, уходя в сторону таверны. В воздухе, насыщенном озоном и близкой грозой, повисло предчувствие: этот разговор офицеров станет началом большой битвы за Посад.

Даймон и Вард покинули двор мельницы, и плотный стук водяного колеса за их спинами быстро сменился вязким, липким шумом затихающего города. Путь к «Кривой вербе» лежал через Нижний Посад — район, который всегда первым принимал на себя дыхание Искажения, стекающее с гор.

Улицы здесь были узкими, зажатыми между приземистыми домами из серого камня, чьи стены покрылись белёсой солью от магических испарений. Под ногами хрустела всё та же едкая пыль, но здесь она смешивалась с гнилой соломой и нечистотами, создавая крепкое амбре упадка. Обычной городской суеты не чувствовалось. Ремесленники не зазывали покупателей, а редкие прохожие, завидя блеск доспехов Варда и пугающую обсидиановую фигуру Даймона, торопливо вжимались в подворотни или захлопывали ставни.

— Видишь? — Вард кивнул на глухо запертые двери лавки кожевника. — Город затаился. Люди чуют, что купол перестал петь ровно. Раньше его гул успокаивал, а теперь от него только зубы ноют.

Они миновали Рыночную площадь, которая сейчас выглядела как поле после битвы: брошенные телеги, обрывки холстины и пустые прилавки. В центре площади стоял старый колодец, об обрубленный край которого кто-то неосторожно разбил стекло — осколки сверкали на солнце, словно россыпь мелких Разломов, напоминая о недавней панике, когда стража проверяла горожан на предмет «тени» в глазах.

Над крышами домов, в зенитной дымке, защитная завеса города выглядела совсем призрачной. Сквозь неё пробивались серые сполохи, похожие на грязные разводы на стекле. Даймон чувствовал, как его доспех едва заметно вибрирует, реагируя на каждый такой всплеск — Искажение больше не сдерживалось монолитной волей Маяков, оно просачивалось внутрь, отравляя сами камни мостовой.

Таверна «У кривой вербы» показалась впереди как последнее прибежище. Это было приземистое здание с покосившейся крышей, подпёртой толстыми дубовыми балками. Прямо перед входом росло то самое дерево, давшее название заведению — старая, изломанная верба с мертвенно-белыми ветвями, которые бессильно свисали до самой земли, почти касаясь грубой, обитой железом двери.

— Пришли, — Вард толкнул створку, и изнутри пахнуло кислым элем, застарелым потом и тем самым особенным холодком, который всегда царит в местах, где люди пытаются залить страх хмелем.

Таверна «У кривой вербы» встретила их гулким полумраком, который не мог разогнать даже жидкий свет полуденного солнца, пробивающийся сквозь мутные, засиженные мухами окна. Воздух здесь был спёртым, словно его можно было резать ножом: он пах кислым, дешёвым элем, застарелым потом, гнилой соломой на полу и слабым, едва уловимым ароматом жжёного сахара — дешёвой алхимической притирки, которой мазали ставни для отвода мелкой нечисти.

Народу было мало. Редкие посетители сидели за покосившимися столами, вырезанными из грубого дуба. Это были измождённые горожане в серых, засаленных одеждах, чьи лица хранили печать постоянного страха и нужды. Никто не смеялся; разговоры велись вполголоса, прерываясь нервными взглядами на дверь или на мутное окно, за которым пульсировало бледное марево купола. Обстановка внутри полностью отражала дух города — мир упадка и выживания.

Даймон и Вард выбрали самый дальний угол, где тень была особенно густой, и устроились за столом, вдавленным прямо в стену. Приземистые балки над головой скрипели под натиском давящей тишины.

— Эй, хозяйка! — хрипло окликнул Вард. — Две кружки эля и похлёбки горячей, да поживее! У нас времени в обрез.

Из-за стойки, сложенной из таких же неровных камней, как и городские стены, вышла полная женщина с лицом, похожим на печёное яблоко. Её глаза были пустыми и равнодушными. Она не задавала вопросов и не приветствовала гостей — просто кивнула, исчезая в проходе за стойкой, откуда тут же донёсся аромат варёного мяса и кореньев.

Даймон опустился на скрипучую скамью. Его живой доспех под плащом наконец «уснул», обсидиановые чешуйки застыли, став холодными и гладкими. Он положил руки на грубый стол, а Вард, сняв свой шлем и поставив его на лавку, откинулся назад, растирая уставшие глаза. Они ждали еду, но в воздухе уже повисло напряжение предстоящего разговора, который должен был пролить свет на истинное положение дел в гибнущем городе.

Хозяйка таверны вернулась быстро, не проронив ни слова. Перед мужчинами опустились две массивные глиняные миски с густым варевом, от которого валил пар, пахнущий чечевицей и копчёным салом, и две кружки с мутным, почти чёрным элем. Даймон молча принял еду. Его пальцы, огрубевшие от вечных тренировок и рукояти меча, уверенно обхватили большую ложку. Движения были скупыми и точными — движениями солдата, который привык дорожить каждой минутой затишья.

Вард сделал долгий, жадный глоток из своей кружки, вытер пену с губ тыльной стороной ладони и наклонился вперёд. В тусклом свете таверны его лицо казалось жёлтым, а тени в глазницах стали ещё глубже.

— Дозорные вернулись на рассвете. Половина — в крови, двое — без рассудка, — начал он шёпотом, который едва перекрывал треск поленьев в очаге. — К северу от Вербного лога, у Старых Копей, Грань не просто треснула. Там разверзлась Чёрная Прореха. Это не обычный прорыв, Даймон. Пространство там пузырится густой, маслянистой тьмой, которая медленно пожирает сами камни и высасывает цвет из листвы.

Даймон замер, не донеся ложку до рта. Под серым плащом послышался едва уловимый сухой шелест — это сегменты доспеха на его плечах пришли в движение, почуяв упоминание о Прорехе. Пластины плотнее прижались к телу, словно хищник, припавший к земле.

— Местная шваль вроде утопов на такой запах слетится со всех болот, — глухо произнёс Странник. — Но они лишь падальщики. Что за тварь пробила саму Грань? Грохотун?

— Если бы, — Вард горько усмехнулся. — Утопы по сравнению с этим — щенки. Мои ребята назвали его Костеглотом. Это не просто зверь из Бездны, Даймон. Это оживший кошмар, собранный из обломков старых доспехов, раздробленных костей и застывшей магической смолы. Он не просто убивает — он вплавляет в себя металл и плоть павших, становясь всё больше с каждым сожранным солдатом. Он — «якорь» этой Прорехи. Пока он дышит своим могильным холодом, язва не захлопнется, а будет только расширяться, пока не сожрёт северный сектор нашего купола.

Офицер замолчал, вглядываясь в лицо Даймона. В таверне стало ещё тише; даже редкие посетители, казалось, перестали жевать, инстинктивно чувствуя холод, исходящий от этого разговора.

— Я собираю рейд на закате, — Вард ударил кулаком по столу, заставив посуду жалобно звякнуть. — У меня есть десяток надёжных ребят и пара алхимиков с «солнечным порошком». Но нам нужен тот, кто умеет резать саму ткань Искажения. Нам нужен Странник. Если мы не вырвем это сердце тьмы сегодня ночью, завтра защищать Посад будет уже некому. Купол просто лопнет, как перезрелый гнойник.

Даймон посмотрел в свою миску. Он понимал: его долг — идти туда, где рвётся реальность. Но теперь он был не один.

— Ты просишь меня оставить девчонку одну, чтобы пойти на Костеглота? — его голос прозвучал как скрежет стали о камень. — После того, что случилось в мастерской Аглаи, я не спущу с неё глаз ни на миг.

Вард замер с поднесённой к губам кружкой, и в его взгляде мелькнуло раздражение, быстро сменившееся горьким пониманием. Он поставил эль на стол, даже не пригубив.

— Оставить её? Даймон, ты же понимаешь, что в этом городе сейчас нет места безопаснее, чем мельница Аглаи под прикрытием моих ребят. Но если ты пойдёшь со мной к Копям, я дам тебе ещё пятерых лучших ветеранов для охраны дома. Костеглот не ждёт, он жрёт купол прямо сейчас.

Даймон медленно отодвинул нетронутую похлёбку. В полумраке таверны его фигура казалась высеченной из той самой тьмы, о которой говорил офицер. Живой доспех под плащом отозвался коротким, едва слышным вибрирующим гулом — предчувствием близкой крови и Искажения.

— Нет, Вард, — голос Странника прозвучал негромко, но так веско, что пара сидевших неподалёку горожан инстинктивно втянули головы в плечи. — Никаких рейдов. Никаких алхимиков и твоих «надёжных ребят».

Вард нахмурился, собираясь возразить, но Даймон поднял руку, и обсидиановый блеск сегментов на его запястье заставил капитана умолкнуть.

— Твои солдаты хороши против людей и лесной швали вроде утопов. Но против Прорехи и Костеглота они — лишь свежее мясо и новый металл, который эта тварь вплавит в своё тело. Ты только сделаешь его сильнее, — Даймон заглянул офицеру в самые зрачки. — Оставь гарнизон в городе. Укрепляй стены, латай дыры в куполе и не давай людям впасть в безумие. Это твоя работа.

Странник медленно поднялся, и серый плащ плотными складками опал до самого пола, скрывая его броню.

— А Костеглот — это моя работа. Я пойду один. На то я и Странник. Я вырву этот «якорь» и захлопну Прореху прежде, чем луна скроется за тучами. Но ты дашь мне слово, Вард: пока меня не будет, ни один волос не упадёт с головы Илы. Если с ней что-то случится... Посаду не понадобится Разлом, чтобы превратиться в пепел. Я сам об этом позабочусь.

Вард долго молчал, вглядываясь в холодную пустоту глаз Даймона. Наконец он коротко, по-военному кивнул.

— Твоё право, Странник. Мельница будет крепостью, клянусь своей честью и сталью. Но Костеглот... Говорят, он помнит каждого, кто пытался его сразить. Не стань его очередной деталью.

Вард медленно поднялся, и его доспехи отозвались глухим, веским лязгом. Офицер в последний раз посмотрел на Даймона — не как на наёмника, а как на единственную преграду между городом и бездной. В его взгляде читалось невольное уважение, смешанное с горьким облегчением человека, с чьих плеч сняли непосильный груз.

— На том и порешили, Странник, — Вард коротко, по-военному кивнул, надевая шлем. Металлическое забрало скрыло его усталое лицо, оставив лишь холодный блеск глаз в узкой прорези. — Мои люди уже занимают посты у мельницы. Грызись с этим Костеглотом сам, раз такова твоя воля. Но если к полуночи Прореха не захлопнется... я выведу гарнизон на стены. Последний бой Посад встретит с честью.

Офицер развернулся и размашистым шагом направился к выходу. Мощная дверь таверны захлопнулась за ним с пушечным грохотом, заставив пламя свечей на столах испуганно дрогнуть. Немногие посетители, сидевшие в зале, проводили его взглядами и тут же уткнулись в свои кружки, стараясь не смотреть на оставшегося в тени Даймона.

Странник не спешил. Он допил остатки горького эля, чувствуя, как хмель оседает внутри холодной решимостью. Живой доспех под плащом едва слышно вибрировал, словно предчувствуя близость «якоря» Искажения. Даймон поднялся, бросил на стол медную монету и вышел в душную пелену Нижнего города.

Путь обратно к мельнице Аглаи казался короче. Город окончательно замер: улицы опустели, и даже бродячие псы забились в глубокие подворотни. Лишь серые сполохи над головой напоминали о том, что защитный купол Вербного Посада продолжает истончаться.

Когда Даймон ступил на знакомые мостки, звук водяного колеса встретил его как старого друга. У калитки уже стояли двое стражников Варда — неподвижные, закованные в железо фигуры с огромными алебардами. Они молча расступились, признавая право Странника войти.

На заднем дворе всё было по-прежнему: Серая Быстрица катила свои свинцовые волны, а старая верба скрипела под порывами озонового ветра. Даймон остановился у входа в мастерскую. Он знал, что внутри Ила пробует свои силы, а Аглая следит за каждым её вздохом. Ему нужно было забрать универсальный меч и уйти в сумерки, к Старым Копям, чтобы сделать то, ради чего он был создан.

Даймон переступил порог мастерской, и запах разогретого металла и сушёных трав на мгновение заглушил едкую озоновую дымку города. Ила стояла в центре комнаты, сжимая Посох Хранителя. Золотистое сияние Слезы внутри древесины пульсировало мягко, но уверенно, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Аглая сидела у верстака, правив оселком короткий нож, и её взгляд сразу впился в лицо Странника.

— Новости от Варда пахнут гарью, — глухо произнесла мастерица, не прекращая работы. — Я слышу, как купол стонет под натиском севера. Что там, Даймон?

— Чёрная Прореха у Старых Копей, — отозвался он, подходя к валуну, где лежал его универсальный меч. — И Костеглот. Якорь Искажения, который нужно вырвать, пока он не сожрал город.

Ила резко обернулась, и её глаза, отражающие золото артефакта, расширились от пугающей решимости.

— Я пойду с тобой, Мастер! — выпалила она, делая шаг вперёд. Посох в её руках отозвался коротким, гулким звоном. — Слеза... она поёт, когда я думаю о Разломе. Она хочет помочь! Я смогу «отравить» почву, как тогда в лесу с Лиходеем!

Даймон медленно повернулся к ней. В полумраке мастерской его живой доспех под серым плащом пришёл в движение: матовые обсидиановые пластины плотно прилегли к телу, подготавливаясь к выходу. Воин замер, глядя на яркое золотое сияние, которое исходило от посоха. В этом сумраке такой свет казался слишком вызывающим, почти кричащим.

— Скрой его, Ила, — негромко, но властно произнёс Странник. — Слеза не должна сиять в ночи Вербного Посада. Костеглот чует такую мощь за версту. Если он повернёт свою морду к мельнице до того, как я доберусь до его сердца, стены Аглаи не устоят.

Девочка послушно кивнула и потянулась к поясу. Она достала чехол-оправу, подаренный Мартой — плотную, прошитую магическими жилами кожу, способную удерживать внутри даже самое яростное свечение. Ила бережно обернула чехол вокруг навершия посоха. Золотистые сполохи мгновенно погасли, сменившись лишь едва заметным, приглушённым теплом.

— Нет, Ила. Тебе ещё рано входить в истинную Бездну, — продолжил Даймон, его голос прозвучал сурово, но без злобы. — Вспомни наш путь через лес. Голос твоей матери, корни Лиходея... Ты едва не сгорела от одного только прикосновения к его тени. Костеглот — это не лесной паразит. Это воплощённая смерть, которая питается металлом и плотью.

Девочка хотела возразить, но Странник положил свою грузную руку ей на плечо, заставляя замолчать.

— Послушай меня, — он чуть смягчил тон, глядя ей прямо в зрачки. — Твой свет сейчас — как первая свеча на ветру. Если я возьму тебя к Прорехе, она погасит тебя прежде, чем я успею обнажить клинок. Твоя задача — оставаться здесь, с Аглаей. Учись слушать посох, а не подчиняться ему. Твоё время придёт, но не в эту ночь.

Ила понурила голову, и тепло посоха чуть пригасло, отражая её разочарование. Даймон едва заметно коснулся её волос.

— Спи спокойно. Пока я в доспехе, ни одна тень не переступит порог этой мельницы.

Аглая поднялась со скамьи, её лицо снова стало непроницаемым, как гранит. Она подошла к Даймону, протягивая ему пояс с несколькими склянками, наполненными мутной, светящейся жидкостью.

— «Солнечный пот» алхимиков, — коротко пояснила она. — Брось в сочленения этой твари, если сталь не возьмёт.

Затем она отставила оселок и взяла с полки узкий флакон из тёмного стекла, запечатанный воском. Внутри перекатывалась вязкая жидкость цвета ночного неба, усеянная серебристыми искрами.

— Стой смирно, Странник, — велела она.

Когда Даймон замер, мастерица резким движением сорвала печать и начала окроплять его походный плащ. Капли, едва коснувшись серой ткани, не впитывались, а расплывались тусклыми, призрачными пятнами, которые тут же гасли, оставляя после себя лишь едва уловимый запах соли и старой магии.

— Это «Слёзы Глубин», — пояснила она, и её голос в полумраке мастерской прозвучал особенно глухо. — Этот состав не сделает тебя невидимым, но он размоет твой контур для глаз Искажения. Для Костеглота ты станешь не живым человеком, а просто ещё одной серой тенью в лесу. Это выиграет тебе пару секунд для первого удара.

Даймон почувствовал, как плащ стал едва ощутимо тяжелее, а воздух вокруг него словно уплотнился, отсекая лишние звуки города. Он коротко кивнул Аглае, принимая этот дар.

Она помогла ему закрепить ремни поверх окроплённого плаща, проверяя каждый узел с той же тщательностью, с какой проверяла свои механизмы. В этой тишине мастерской, под мерный стук водяного колеса, Даймон окончательно превращался в оружие, готовое к удару.

Молча окинув взглядом полумрак мастерской, где в отсветах горна замерли Аглая и Ила, Даймон развернулся и вышел в сырую синеву наступающего вечера. Дверь за его спиной закрылась с веским, окончательным стуком, и звук задвигаемого засова прозвучал как начало долгого отсчёта.

Странник миновал мостки, где двое стражников Варда вытянулись во фрунт, провожая обсидиановую фигуру опасливыми взглядами. Город к этому часу окончательно вымер. В Нижнем Посаде, который Даймон проходил днём вместе с офицером, теперь не горело ни единого огня. Улицы, зажатые между приземистыми каменными домами, казались глубокими колодцами, наполненными липким серым туманом. Под ногами хрустела едкая магическая пыль, но теперь она не просто осела на мостовой — она медленно поднималась вверх, закручиваясь в призрачные спирали.

Он шёл к северным воротам, единственным, что вели к Старым Копям. Чем дальше он удалялся от мельницы, тем сильнее ощущалось давление Искажения. Воздух стал сухим и колким, вызывая металлический привкус на языке. Защитный купол над головой, который ещё днём пульсировал синевой, теперь выглядел как мутное, треснувшее стекло, сквозь которое просачивались мертвенно-серые сполохи.

Миновав Рыночную площадь с её брошенными телегами и разбитым зеркалом у колодца, Даймон вышел к городской стене. Крепкие кованые ворота были заперты, но по приказу Варда дозорные на стенах, не задавая вопросов, приоткрыли для него узкую калитку.

Как только Даймон шагнул за калитку северных ворот, гул купола за его спиной мгновенно сменился оглушительной мертвенной тишиной Вербного лога. Здесь сама почва под сапогами казалась изъязвлённой: чахлая трава не пригибалась к земле, а рассыпалась в серый пепел при каждом шаге. Воздух стал настолько плотным, что состав «Слёзы Глубин» на плаще начал слабо мерцать серебром, размывая силуэт Странника в густеющих сумерках и скрывая его от глаз Иного мира.

Он миновал заброшенную сторожку лесника, чьи стены были оплетены чёрным вьюном с пульсирующими багровыми венами. Его живой доспех под плащом вёл себя беспокойно: обсидиановые пластины на груди то сжимались, затрудняя дыхание, то расходились с сухим шелестом, улавливая малейшие колебания магического поля, как жабры хищника под водой.