Шейбани-номад. Книга вторая. Имам времени

— Да благословит Всевышний твои замыслы! — Якуб-бий опрокинул в сою глотку очередную чашу с вином.

— Мы всех поставим на колени, в том числе и несчастного тимурида — вторил ему кто-то от соседнего костра.

— Нам некого боятся, мы всех победим…— кто-то внезапно забыл, что это всего лишь первая значительная победа Мухаммеда Шейбана.

— Завтра мы разделим обоз на три части. Припасы и табуны заберём с собой, они нам понадобятся в долгой дороге. Пятьдесят воинов с большей частью обоза отправятся в Сыгнак. Остальную добычу я отправлю к своей бабушке Рабие Султан-беким. — В этом месте раздались недовольные возгласы. У Рабии трое сыновей, и ни одного из них не было рядом с победителями, зачем же делиться? Лишь только Махмуд и Канбар-бий поняли далеко идущие планы своего старшего брата.

Не поделишься удачей с близкими или союзниками сегодня, завтра она от тебя отвернётся и никогда больше не заглянет в твою опустевшую юрту. Мухаммед давно это понял и грозно цыкнул на джигитов, недовольных его решением. Мало он им передал добычи, чтобы они начали спорить с султаном и своим наибом? Мог бы совсем не делиться, но тогда от него ушли бы самые жадные и нестойкие. Их везде хватает. Махмуд-султан закивал головой, потом лениво поднялся от дастархана и подошёл к соседнему костру, где недовольные орали громче всех. Он ткнул камчой в одного из воинов, и грозно сдвинув брови, спросил:

— Ты сколько раз сегодня в обоз сходил? Считать можешь? Если можешь, то ответишь. Ты ещё не женат, я это знаю, а сегодня без калыма и подарков несколько раз сходил туда-обратно. И, думаю, каждый раз выбирал новую женщину. А теперь больше всех орёшь. Я не говорю про твою совесть. Судя по всему её нет, и никогда не было! Я спрашиваю, чем ты недоволен? Я тебя в сражении не видел, но ты сидишь за богатым дастарханом. Жрёшь свежую баранину и пьёшь вино, которое правоверному мусульманину должно быть противно. Не хочу говорить то, что понятно любому из пятисот воинов — сегодня вы победили благодаря нашему предводителю, но вместо того, чтобы славить его и благодарить, вы выражаете неприкрытое недовольство. Глупцы!— спорить с братом султана никто не решился. Не потому, что боялись Мухаммед-султана, боялись самого Махмуда-багатура. Многие видели, что именно он зарубил предводителей вражеского войска.

— Простите, наиб! Я потерял голову от изобилия. И мне кажется не совсем справедливым… — заблеял униженным голосом незадачливый любитель женских прелестей.

— Тебя не касается делёжка добычи! Также она не касается ни одного воина, кроме родственников и приближённых славного Мухаммеда Шейбана. Всем понятно? Или для наиба требуется ваше особое позволение в распределении захваченных богатств? — ни голос, ни взгляд Махмуда не предвещал ничего хорошего для недовольных пирующих.

Одно дело участвовать в сражении, другое, пытаться влезть в делёжку добычи. Добычу всегда делили главы племён, простые воины довольствовались тем, что им перепадало от щедрот вождей и предводителей. Но в таком составе аргуны и другие племена впервые собрались вместе. Мало кто хорошо знал Мухаммеда и его брата. Их почти три года не было в Великой степи, вот и решили простые воины — была не была, вдруг дадут слабину эти, почти пришлые, студенты медресе. Почему-то у некоторых была твёрдая уверенность в том, что мужчина, держащий калам* в руке, не может держать саблю, а под их напором, отступит от своих прав. Но попытка переиначить вековые традиции не удалась. Все притихли.

Мухаммед встал из-за дастархана вслед за своим братом. Пирующие, на всём протяжении стоянки, у каждого костра насторожились, ожидая решения вождя.

— Кто недоволен моим решением, может тут же встать от дастархана, погрузить на свою лошадь, с которой пришёл, свои пожитки и отправиться восвояси. Он уже получил от меня всё, что ему причитается. Остальные впредь будут слушать не только мой голос, но и мой шёпот. Если кто забудет это, лишится головы. Противоречий не потерплю. Я внук Абулхайрхана, которому никто не перечил. Запомните, и передайте тем, у кого уши залиты даровым вином и воском разудалых утех!

Зимнее солнце с высоты своего положения разглядывало три каравана, где один двигался строго на запад, другой на восток, а третий на северо-восток.

Глава четвёртая

Чуть больше семи лет минуло с тех пор, как Хусейн Байкара, сын Гияс-ад-Дин Мансур Мирзы и его жены, Фирузы Султан бегим, стал безраздельным правителем всего Хорасана и славного города Герата. Этот город был сверкающей жемчужиной среди городов Востока и Запада, да что там говорить — всего подлунного мира. Чего стоил комплекс зданий — мечеть, медресе и мавзолей, построенный по приказу Гаухаршад-бегим, жены тимурида Шахруха! Эти грандиозные сооружения вызывали острую зависть у нового правителя, несмотря на её горестную судьбу. Женщина, построившая это великолепное сооружение, была казнена на восьмидесятом году жизни своим двоюродным внуком Абу-Саидом. Султану Хусейну хотелось повторить подвиг убитой женщины и он, вроде бы, взялся за дело с нужной стороны. Однако полученные результаты пока были довольно плачевные и почти незаметны окружающим.

Тимуриды, едва дождавшись смерти эмира, начали бесконечно враждовать друг с другом, хотя довольно трудно было понять истоки этой ненависти. Первого же наследника, сына Джахангира Пир-Мухаммада, назначенного правителем, незабвенным предком Тимуром, убили его приближенные по указу кого-то из братьев или дядюшек. Тайна сего гнусного преступления была покрыта непроницаемым слоем мрака! Ни единый луч правды не пробивался сквозь него. Сын мог убить отца, брат покушаться на брата, да чего далеко ходить — даже старые женщины мешали правителям вольготно жить! Сам Байкара воевал с Абу-Саидом не на жизнь, а на смерть. Но только гибель врага дала возможность Хусейну захватить Герат. В день коронации, близкий друг султана Байкары, Алишер Навои, произнёс прочувствованную речь и подарил ему касыду «Хилалийа».

«Как только оранжевое солнце скрыло свое сияющее лицо.

Небосвод показал в кольце своей небесной сферы

отражение подбородка моей возлюбленной.

Нет, это был только отблеск мечты, по ней,

но такой на редкость светлый и яркий,

Что взоры очей то замечали, то не замечали

деликатность света луны.

И луна показалась так, что заметившие ее люди сравнивают

Начертание ее то с бровями моей возлюбленной,

то с моим станом, согнувшимся для поклона,

Или это петух небосвода отразил в нем

начертания своих перьев,

Или Бахрам отразил на небе отблеск своего меча,

Или упала на небо золотая (букв, «сверкающая».

подкова с наконечника знамени,

Когда сверкающее солнце перевернуло свое знамя,

Или для кисти Меркурия не хватило золотых красок,

так что он на небе

Или небосвод, согнув свой стан, принес целую связку луков

И желает служить в войске у великого царя Дария.3[3]

Такое поэтическое сочинение привело в восторг всех окружающих. С этого дня, Султан Хусейн, стремился окружать себя не только поэтами, но художниками, зодчими, каллиграфами и другими людьми искусства. Байкара смог не только удержать в Герате Камалиддина Бехзада, он даже умудрился не мешать его продвижению. Этот талантливый юноша рано остался сиротой, но под покровительством Миракома Наккашема Хорасани — главы местной придворной библиотеки с мастерской по переписыванию и украшению рукописей, усвоил его уроки и стал практически незаменимым. Едва достигнув двадцати лет, молодой художник по праву стал занимать весьма почётное место среди местных живописцев. Хусейн Байкара решил ничего не менять в сложившейся ситуации и поддерживать людей искусства всеми силами.

Ему удалось начать строительство медресе, дабы не отставать от своих предшественников. Чтобы никто не посмел сказать, что Хусейн Байкара пришёл на всё готовое. Но при его правлении, науки и искусства захирели и пришли в упадок. Нет, он старательно вникал во все детали искусства, вплоть до того, что сам продолжил писать газели и касыды. Нельзя сказать, что они отличались от многих других особыми достоинствами, но уж точно были не самыми худшими.

В повседневной жизни Хусейн, лишённый в юности не только роскоши, но даже обыденных удобств и достатка, окунулся в изобилие одного из самых блестящих дворов Востока. Дворец, доставшийся Байкаре от его предшественника, он не стал перестраивать или сносить, как делали многие до него. Султан каждодневно старался украшать его и доводить до совершенства. Хусейн, возраст которого приближался к сорока годам, был полон сил и грандиозных замыслов. Помешать ему никто не мог. Правители Самарканда, последние тимуриды, несмотря на свою молодость, были беззубыми шакалами, не способными ни на какие подвиги. Они выросли в неге, под защитой своего отца, грозного Абу-Саида. В настоящее время они нежились на коврах его наследия, ничего не предпринимая для укрепления своей власти.

Дети Абу-Саида расселись в Мавераннахре на престолы разных вилоятов и городов, уверенные в своей несокрушимости. Байкара под шумок, потихоньку-полегоньку, оттяпывал вроде бы бесхозные куски земель, лежащие между Джейхуном и Гирканским морем. Там издавна селились воинственные и никому не подчиняющиеся тоурменские племена, тесно связанные с хорезмийцам и иранцами. При Тимуридах они отчаянно сопротивлялись нашествию с востока и при первой же возможности скинули ненавистное ярмо завоевателей. Именно поэтому Хусейн Байкара решил, что следует восстановить правление тимуридов на этой территории, уж если правители Самарканда не хотят смотреть в ту сторону. Попытка усмирить тоурмен удалась и вплоть до Хорезма и Гурганджа установилась его законная власть.

Но совсем недавно прискакал гонец со странным донесением, посланный хакимом Ургенча. Из небытия выскочил внук Абулхайрхана, Шахи-Бехт. Именно у этого кочевника Хусейн безуспешно просил помощи в борьбе с Абу-Саидом. Но напыщенный, хотя изрядно помятый своими же соплеменниками, Абулхайр витиевато, но гордо и наотрез отказал ему в такой малости. Какую же смешную отговорку придумал — он-де женат на тимуридке, а его дочь замужем за Абу-Саидом? Да кому и когда такие мелочи мешали ввязаться в битву, сражение или войну? Просто не хотел…Эти грустные воспоминания о былых невзгодах не сразу позволили уловить то, о чём доносит гонец Абдалхалик-бека, хакима Ургенча.

В своё время этот бек не отличался особенными талантами полководца или хотя бы значительной родовитостью, но Хусейн вовремя вспомнил, что его предок Тимур, тоже вышел почти из народа. Однако Тимур всячески пытался подчеркнуть своё мнимое, ничем не доказанное родство с Чингизханом. Смешно и грустно. Для чего великому человеку присваивать себе то, что и так появилось у него в силу открывшихся возможностей. Так и Абдалхалик-бек. Если в Герате его затирали громкоголосые и разодетые в пух и прах придворные, то в Ургенче, далеко от дворцовых интриг и сплетен, ему удалось показать свои скрытые до времени способности.

Абдалхалик-беку удалось укрепить стены города и если не создать боеспособное войско, то по крайней мере не клянчить без конца нукеров и припасы на их содержание. Купцы и простые ремесленники, под его управлением, не роптали на большие налоги и поборы. Правда, в других городах случались волнения. Но простые обыватели всегда недовольны. Ищут любого случая, чтобы не работать, а веселиться и бездельничать. Когда из Ургенча добрался гонец, то Хусейн в силу своей загруженности, не обратил внимания на содержание донесения. Поскольку само сообщение было довольно расплывчатым и совсем не угрожающим.

«С именем Аллаха, Милостивого и Милосердного!

Великий хан и повелитель дня и ночи!

Здоровья вам и благополучных дней на многие годы вперёд и сладостных мгновений на протяжении всей жизни! На просторах ваших владений, простирающихся от солёного Арала на севере до горячих песков Мазендарана на юге и с востока на запад от Китая до Гиркана всё спокойно и благополучно! В городе, который вы со всей щедростью и великодушием передали под моё ничтожнейшее управление всё спокойно! На протяжении нескольких лет и благодаря вашему покровительству ремёсла и торговля процветают, а простые дехкане с утра до ночи благословляют ваше правление!

Но позвольте мне огорчить вас и привлечь ваше благосклонное внимание к тому событию, которое хотя и недостойно вас, но я со всей своей предусмотрительностью должен о нём поведать. Из даштикипчакских степей выполз на свет и проявил себя как злобный и дерзкий завоеватель, внук давно почившего и отправившегося в сады Всевышнего Абулхайрхана его внук, Шахи-Бехт. Давно о нём никто не слышал, но вот год назад это порождение ада оказалось невдалеке от ваших владений. Мне доподлинно известно, что прошлой зимой в год огненной обезьяны и обосновался в местности Кылыч-Чабани. Это одно из отдалённых от изобильных и приятных мест ваших владений. Но спешу донести до вашего благословенного внимания, что люди, пришедшие с Шахи-Бехтом, бесчинно ведут себя на пограничных территориях и устанавливают свои порядки.

Мы не пытались без вашего участливого благословения начинать против них военные действия, но некоторые лазутчики доносят мне, что кочевые узбеки, захватившие Кылыч-Чабани, собираются двинуться дальше, в сторону крепости Тирсак. Очень прошу разъяснить мне дальнейшие действия по отношению к пришлым воинам, поскольку сам не располагаю соответствующими и нужными для их разгрома силами.

С бесчисленными пожеланиями благополучия и здоровья хаким Ургенча Абдалхалик-бек. Писано в год Петуха на пятый день месяца бугу».

Послание Абдалхалик-бека, прочитанное Хусейном, не произвело на него никакого впечатления. Мало ли кто кочует по приграничным территориям? Обращать на всех внимания никаких сил не хватит. У него не самые лучшие отношения со старшим сыном, да и многочисленные наложницы покоя не дают. То одна на другую покосилась, то места возле бассейна не поделили. То младшей, любимой на тот момент жене, показалось что другая получила больше подарков. От этого голова шла кругом, но Хусейн нашёл очень простой выход из положения. Он закрывался в своих покоях, якобы на совет со своими визирями и сановниками, и напивался запрещённым вином. Это занятие приносило ему умиротворение. Вскоре Байкара заметил, что некоторые его приближённые ждут момента его опьянения, чтобы подсунуть на подпись какой-либо несуразный документ.

Именно из-за этой скверной привычки султана, подал в отставку его друг и соратник Алишер Навои. Несколько раз визирь начинал занудные разговоры о том, что не нужно уходить в пьяную нирвану от повседневных занятий. Если регулярно так поступать, то когда-нибудь все эти действия доведут правителя до гнусного преступления! Тогда Хусейн окажется один на один со всем жутким миром, окружающим его. Но султан, высоко взлетев, падать не собирался. Он не слушал неприятных речей. Мрачными и грубыми были слова старшего сына Бади-аз-Заман Мирзы и друга Алишера. Сына он отослал на юг, а Алишера удалил от двора. Но звания не лишил. Последнее время султан не любил долго думать о каком-то одном деле. Необоснованно надеялся на то, что для повседневных дел у него полно людей. Именно они, визири, наибы, эмиры и даже писцы, должны думать обо всех мелочах. А он должен думать и беспокоиться о великих, значительных делах. Он плохо понимал, что именно из мелочей и крохотных делишек складывается система управления. Что иногда маленькая песчинка вызывает в горах грандиозный обвал, приносящий страшные бедствия окружающим.

Именно такой песчинкой впоследствии оказался, совершенно никому не нужный и почти забытый, Шахи-Бехт. Почему-то окружающие начали называть его Мухаммедом Шейбани. Байкара помнил те несчастные полгода, которые он провёл у своего, якобы друга и союзника Абулхайрхана, но он совершенно не помнил его внуков. Сыновей ещё как-то научился различать, было их около десятка, а вот внуков было намного больше. Все они роились возле своего деда, мелькали надоедливыми мошками перед глазами, но в памяти нынешнего правителя Герата не остались. Именно в такое несчастливое время для Абдалхалик-бека, пришло его послание в Хорасан и осталось без внимания не только султана, но и тогдашнего визиря и даже начальника всех писцов, ответственных за государственные послания. Никто не удосужился ответить ретивому хакиму.

Абдалхалик-бек, подождав определённое время, получил сообщение. В нём ни единым словом не упоминался внук Абулхайрхана. Хаким решил больше не беспокоить по данному ничтожному поводу, занятого сверх меры, большими делами, султана. Какими неисповедимыми путями пролагает себе дорогу история стран, государств и великих людей, никто не может предположить. Никто не знает, какая песчинка даст ход той или иной линии в истории…

Путь через высохшее русло великого Джайхуна, по воле Чингизхана, несущего свои величественные воды не в Окситанское озеро, а Гирканское море, породил у Мухаммеда Шейбана невесёлые размышления о бренности всего сущего. Он размышлял о том, что даже великая река, веками текущая по своему пути, может пойти другой дорогой. Следует только приложить к этому силы. Каждый путь, каждое действие — это разные силы. Да и результат будет разный. С какой целью Чингизхан развернул эту реку к Гирканскому морю? Ответа на этот вопрос Мухаммед не знал.

— Алибек-ата, ты всё знаешь! — пытаясь разрешить противоречивые мысли, начал разговор султан. Он уверенно сидел на спине своего неизменного Барбариса. Справа и слева шагом ехали его соратники. — Ответь мне на такой вопрос. Зачем Чингизхану понадобилось уводить русло Джейхуна в сторону Гирканского моря? Или в этом был стратегический смысл?

— Мой султан! Кто же может знать мысли великого правителя, жившего почти триста лет назад? Кое-что я читал в старых книгах, что-то сохранилось из рассказов стариков и передаётся из поколения в поколение. Но чаще всего такие рассказы чистый вымысел и верить им нельзя. — Алибек-ата, неизменный спутник Мухаммеда во всех походах, лениво пожевал губами и затих на некоторое время, ожидая нового приказа правителя.

— Мне не нужны волшебные сказки или нелепые домыслы акынов, мне нужна хотя бы половина правды. Надо же знать, чего можно ожидать от природы и от этой бешеной реки. Правда, её пока не видно.

— Не думаю, что мы её скоро увидим. Она давно разбита на множество каналов и арыков. Полноводная река расползлась по огромной территории, орошая поля дехкан и насыщая окружающие земли живительной влагой. Хотя основное русло делиться на два рукава — Дарьялык и Даудан. Они впадают в Сарыкамышское озеро. Его восточная часть пологая, а западная скалистая и возвышенная…

— Мне не нужно знать про Сарыкамышское озеро, я хочу знать, каким образом Джейхун, эта бешеная и полноводная река, превратилась в массу арыков и ручейков. — Продолжал упорно гнуть свою линию Мухаммед.

— Разговор предстоит долгий и на ходу трудно объяснить все перипетии, которые перенесли жители Ургенча и предки хорезмийцев, во времена захвата этих земель Чингизханом. Вот остановимся на отдых и на привале я всё подробно расскажу. Даже покажу примерную карту того, как всё происходило. — Отговорился Алибек-ата. Не потому, что не хотел рассказывать. Он надеялся вспомнить все, даже незначительные детали, связанные с изменением русла полноводной реки.

Недолго думая и надеясь на познавательный рассказ и пополнение своих знаний о народах и государствах, которые он собирался захватить, Мухаммед скомандовал. Все обрадовались очередному привалу, незапланированному отдыху, до завтрашнего утра. Вдалеке, на расстоянии половины фарсага, возвышался высокий холм со странными развалинами на гладкой вершине. Справа тянулся арык, выложенный по дну голышами. Вдали, на расстоянии видимости, вырисовывались очертания невысоких строений. Мухаммед знал, что у них достаточно провизии и есть вода. Поэтому он не разрешил своим нукерам трогать несчастных дехкан. Иногда он бывал великодушным. Всё зависело от его настроения и наполненности походных хурджунов. Предыдущему селению не так сильно повезло. Мухаммед обобрал его до нитки. Хорошо, что с женщинами своим воинам шалить не разрешил. Сейчас он хотел знать всё о Джейхуне, о блуждающей, бешеной реке.

За обильным дастарханом Алибек-ата начал свой длинный рассказ, перемежая его показом карты и вставками из легенд. Куда же во время привала без них? Но начал свой рассказ летописец с простого вопроса:

— Кто из вас, многоуважаемые беки, прочитал труд великого Джувейни, «История завоевателя мира», о предке вашем Чингизхане и его потомках?

— Стыдно нам, Шейбанидам, не знать о тех людях, кто является нашим прародителями. — Мгновенно отозвался султан. — Вы все знаете, почему я решил назвать себя Шейбанидом. Это не совсем правильно, Джувайни называет его Шибакан. Хотя я считаю, что лучше так, чем считаться непонятно кем. И мы, и все главы узбекских племён, чингизиды. А спроси их, кто их прародитель, мало кто ответит. А мы — Шейбаниды и никто с этим спорить не станет.

— Но чем Шибан отличался от других внуков великого Чингиза?— продолжал настаивать Алибек-ата.

— Как чем? Воинственностью, успехами в военных походах и множеством потомков. Особо отличился Шейбан, когда его, брат Бату, послал против келаров* и башгирдов*, с которыми он успешно воевал. У Шейбана было восемь сыновей, однако Джувайни о них не пишет подробно. Он говорит лишь о том, что его сын Ибрагим, стал основателем нашей ветви в родстве. Но если перечислять всех внуков, правнуков и остальных родичей, то в Великой степи места не останется для других славных батыров. Алибек-ата, сколько я не роюсь в своей пустой голове, но так и не могу вспомнить, писал ли Джувайни о взятии Ургенча и о перекрытии русла Джейхуна?

— Вы правы, мой султан! Об этом есть только легенды и сказания. У Джувайни об этом сказано вскользь, как о событии, не имеющем никакого значения для дальнейшей войны. А всё от того, что людям, живущим на территории Хорезма, было наплевать, кто стоит у них над головой, поскольку налоги надо было платить всем подряд — хоть мусульманам, хоть язычникам, поклоняющимся Тенгре. — Разгрызая крепкими зубами нежные бараньи косточки и хрящики, летописец сыто рыгнул и потянулся к большой пиале с наваристым бульоном.

— Так куда делась река? — Канбар-бию тоже стало интересно, куда могла запропаститься бурная и широкая река:

— А вы слушайте. — Вытирая грязным рукавом рот, продолжил Алибек-ата, сощурив и без того узкие глаза. — Жители Ургенча так яростно защищали свой город, что Чингизхан велел соорудить плотину из брёвен и веток. Но даже отсутствие воды не испугало защитников. Как-то так случилось, что Джучи, старший сын Чингиза, самовольно приказал разрушить плотину, чтобы затопить мятежный город. Но случилось то, чего никто не ожидал. Водный поток, бурный и сметающий всё на своём пути, ринулся не по старому руслу, а на запад, в каналы и арыки, прорытые усердными дехканами.

— Неужели всё так и случилось? — недоумение Якуб-бека было неподдельным.

— Не веришь — оглянись назад, мы прошли по глубокому ложу реки. Оно пустое, нет даже крохотного ручейка. Ты видел, что там когда-то были дома, но они уже давным-давно разрушены. И только степной ветер выдувает остатки уюта из брошенных жилищ.

За дастарханом все притихли. Кто-то думал о родстве с великими правителями мира сего, кто-то размышлял о людях, ушедших в неизвестность, поскольку место превратилось в безводную пустыню. Мухаммед думал о жалком человечке, повернувшем реку вспять и перевернувшем жизнь нескольких поколений с ног на голову. Он помнил, как они проходили по обжитым местам, где двести лет назад даже перекати-поле стремились убраться подальше. Теперь в этих местах рос виноград, цвели сады и колосились поля ячменя, проса и пшеницы. Изобильные огороды давали морковь, репу, редьку и многое другое. В кишлаках были и кузнецы, и гончарные мастерские. Даже богатые дома, в которых путники могли остановиться на ночь. Торговля процветала.

— Учитель, как вы думаете, возможно ли, что люди придут обратно, если вернётся река? — неуверенно спросил Махмуд-багатур.

— Это будет ещё одна трагедия для всех живущих здесь. Вы только посмотрите вокруг. Всё, что сделано за двести лет, придётся бросить и переселиться на новое место, а там всё начинать сначала. Кто знает, на какой год дают плоды урючина, яблоня и виноградник? — никто на такой вопрос ответить не мог. Хотя все ели абрикосы, лакомились виноградом и пили сладкое вино.