Шейбани-номад. Книга вторая. Имам времени

Я могу оказать тебе помощь в этом справедливом деле и приглашаю тебя для переговоров в город Бухару, где тебя встретят с почётом и уважением. Здесь ты встретишься со своими соратниками и преданными не только мне, но и тебе людьми. Поспеши, ибо враги наши не спят и мечтают о захвате всех городков, в том числе и тех, где размещаются близкие тебе люди. Подумай о них и помни, что я не держу камня за пазухой.

Благослови тебя, Всевышний во всех твоих делах и начинаниях.

С пожеланиями успехов брат твой и покровитель Ахмад Мирза».

Долго вымучивал он эти строки и каждое мгновение взглядом и словом советовался с Абдулали. Тот кивал головой и поддакивал. Что ему оставалось делать, если на первое же крохотное замечание по поводу обращения, унижающего молодого чингизида, Ахмад вскинулся, словно ужаленный роем пчёл? Поэтому хаким Бухары кивал и думал про себя, как на это послание отреагирует гордый и злопамятный Мухаммед Шейбан? Ахмед же был доволен собой и своим посланием. Хотя в послании ни словом не упомянул, что в Ташкенте сидят не казахи, а моголистанцы. Мирза приказал отправить письмо немедленно. Почта, какая существовала при чингизидах, напрочь отсутствовала, и все послания передвигались со скоростью улитки с торговыми караванами. Положение ещё осложнялось тем, что никто не знал, где находится Мухаммед. То ли в Хорезме, то ли на Мангышлаке. Но и Хорезм и Мангышлак были не крохотными городками, а большими территориями, принадлежащими Хусейну Байкаре.

Послать на поиски неуловимого Мухаммеда Шейбана решили трёх человек. Ахмад-мирза хотел ограничиться двумя, но здесь Абдулали настоял на том, что меньше троих посылать никак нельзя. Эти посланники должны присоединиться к каравану, идущему в сторону Ургенча и Мангышлака. А чтобы не вызывать подозрений караванщиков, должны наняться в охрану каравана. Они же воины. Воинам удобнее заходить в чайханы и расспрашивать о тех людях, что живут в городке или караван-сараях. Так и платить им не придётся, на дорогу сами заработают. Ахмад Мирза довольно улыбался. Но Абдулали-тархан понимал, что такое откровенно убогое посольство сильно оскорбит Мухаммеда, почитавшего своё происхождение от самого Чингиза, за божественное предназначение. Попытка придать хоть какую-то торжественность и значимость посольству не увенчалась успехом. Тимурид Ахмад закусил удила удачи!

Абдулали не был уверен в успехе предприятия. Уж очень письмо Ахмада Мирзы было насыщено высокомерием, а посольство откровенно бедным. Он сам на такое письмо никак бы не отреагировал. Мухаммед не был подданным Ахмада Мирзы, да и родство было призрачным, как прошлогодний дым над очагом. Все эти размышления никак не отражалось на его лице, которое продолжало не просто вежливо, а почти угодливо улыбаться правителю Самарканда. Но мысли находятся глубоко в голове, и Ахмад даже не подозревал о таком направлении размышлений своего почти друга.

Письмо Ахмад Мирзы нашло Мухаммеда Шейбана в Хорезмской крепости Тирсак, на краю пустыни. На это место Мухаммед наткнулся во время кочёвок по почти ненаселённым районам между Гирканским морем и остатками Джейхуна. По какой причине эта приметная возвышенность оставлена жителями было непонятно. У подножья обширного холма протекал канал, берега которого беспорядочно зарастали вездесущим камышом, ивами и тополями.

Покинутую в незапамятные времена крепость султан восстановил из руин и обустроил по своему вкусу и запросам. Местные жители, которых было немного, обходили это место десятой дорогой. Но Мухаммеду оно почему-то понравилось. Именно здесь, между пустыней и обжитыми местами решил обосноваться султан. С Мангышлака ему удалось перегнать несколько отар овец и привести несколько десятков семей из гонимого племени абдалов*, которых время от времени грабили тоурмены или хорезмийцы. Они были благодарны Мухаммеду, что их не заставляют работать, как рабов, не волокут их женщин в шатры для бесконечных утех и позволяют молиться своим богам. Для своей собственной безопасности, эти две сотни мужчин, постарались восстановить стены из пахсы и соорудили несколько мастерских. Полгода спокойной жизни и возможность избежать голода превратила этих людей из гонимых беженцев в благодарных и преданных подданных Мухаммеда.

Никто из его окружения не ожидал, что в молодом человеке заложены способности, позволяющие ему не только воевать, но и что-то созидать. Если не большой город, то это было место, где можно укрыться от врагов и переждать смутное время. За полгода, проведённые сторонниками султана Шейбана в Тирсаке, караванщики привыкли, что в крепости могут найти не только приют и безопасность, но еду и воду. В жизни Мухаммеда и его сторонников любой отрезок времени был смутным. Ни одно мгновение он не был уверен в том, что в следующий момент его не убьют враги. Или не предадут верные друзья. Такое в Великой степи случалось сплошь и рядом. А крепость давала возможность передышки. Внутри крепости абдалы отстроили несколько десятков убогих кибиток и пять-шесть более значительных домов. Среди них была чайхана, место для ночлега караванщиков и навесы для наров и вьючных лошадей.

Письмо Мухаммеду доставили с проходящим караваном люди Ахмада Мирзы. Их было трое молодых джигитов, один из которых был постарше и выступал за главного. Двое других сопровождали и вроде бы охраняли посланца. Султан, по своей давней привычке, жил в юрте в окружении своих братьев. Остальные воины располагались за стенами крепости, охраняя её. Шатры, юрты, палатки и навесы вольно раскинулись вдоль неширокого канала, почти арыка. Когда посланники наконец-то попали в крепость и поняли, что миссия выполнена, они были уверены, что встречающие их люди будут благословлять их до конца своих дней.

Гонцов привели к Мухаммеду. Тот поначалу не понял, что три человека из очередного каравана это доверенные люди Ахмад Мирзы. Султан нахохлился при виде столь скудно одетого молодого десятника. Поначалу не хотел брать письмо, но любопытство взяло верх. Он приказал Алибек-ата принять послание. Тот сломал печать, нехотя развернул плотную кожаную обёртку и раскрыл лист белой бумаги. По знаку султана начал громко читать. Близкие друзья и родственники Мухаммеда поначалу не поняли, в чём заключается суть послания, а поняв, подняли неумолчный гвалт. Первым, в обход султана, высказал своё мнение Канбар-бий. Десятник Амир-бек однажды видел этого джигита и знал, что немногословный молодой мужчина — кукельдаш султана Мухаммеда. Тот настолько редко говорил, что некоторые никогда не слышали звука его голоса. Здесь же голос кукельдаша прозвучал не просто резко, а почти грозно!

— Как можно расценить это неуважительное, да что там неуважительное, унизительное послание узурпаторского выкормыша к истинному чингизиду? Как плевок в лицо, не иначе. Он не предлагает нам союз, он вас даже не нанимает, а приказывает явиться в его город, а затем пойти отвоевывать Ташкент, который его джигиты попусту просрали? — Ноздри его носа разошлись крыльями и глаза сверкали если не молниями, то уж яркими светильниками. Руки кукельдаша сжимали камчу с такой силой, что побелели ногти. В такт его слов задёргалась изуродованная щека султана Мухаммеда.

Незадачливые вестники, ничего не знавшие о содержании письма, во время его чтения державшиеся заносчиво, к концу поняли, что едва ли им удастся унести восвояси голову и ноги из этой крепости. Амир-бек, глава куцего посольства, в долгой дороге надеялся на награду за приятные вести. Как-никак приглашение от великого Ахмада Мирзы какому-то бродяге. Но посмотрев на крепость, на справных лошадей, на сытых и упитанных воинов, на многочисленные отары, он понял, что не к простому наёмнику в гости попал, а к военачальнику, уважающему себя и своих людей. От тоски и непонимания своего будущего у него защемило сердце. Но сказать он ничего не мог, поскольку на словах ему ничего не требовали передать. И тут глаза Мухаммеда Шейбана остановились на Амир-беке.

— Скажи, джигит, ты знал, с какой целью тебя послали в такую даль, чтобы найти меня? — у Амир-бека перехватило дыхание. Но, сглотнув плотный комок, застрявший в горле, он постарался честно ответить.

— О лучезарнейший из воинов! От меня, вашего раба, было скрыто содержание послания. Но мне дали понять, что вы будете очень довольны, когда его получите.

Громкий, раскатистый смех, нет, хохот был ответом на эти правдивые слова. Ни Амир-бек, ни его сопровождающие этого не ожидали. Они были уверены, что этот беватан, как его называли при дворе Ахмад Мирзы, сломя голову помчится на зов их повелителя. Но то, что они увидели, привело их в расстройство и беспокойство. Они не выполнят приказа Ахмада Мирзы и будут за это жестоко наказаны. Если, конечно, смогут вернуться в Бухару после такого приёма. Отсмеявшись, Мухаммед оглядел своё окружение и весело протянул:

— Ты видишь, посланник, как мы все рады этому письму. Так рады, что готовы бегом бежать по приказу твоего правителя и выполнять все его указания без промедления. Даже не натянув штанов! — установилась тишина. Не ласковая и приятная, а грозная, готовая вновь разразиться негодующими возгласами.

— Да-да, мы здесь целый год только и мечтали о том, чтобы получить такое приглашение и кинуться исполнять приказы вашего правителя, забыв про молитвы и омовения. — Джигит, похожий на Мухаммеда, но чуточку моложе, хотя и более грозный на вид, явно издевался над гонцами. Поддержкой этих язвительных слов были перешёптывания и едва слышный лязг оружия.

Султан махнул рукой, приказывая посланникам отойти от них. Развернувшись к своему окружению, он начал тихо с ними переговариваться, теребя в руках простые чётки. Амир-бек, наблюдая за этой картиной, очень удивился тому, что каждый говорил что-то своё, а султан не перебивал и внимательно слушал своих людей. Удивительная картина. Амир-бек редко бывал в пиршественных залах Ахмада Мирзы или на его совещаниях, но точно знал, что Мирза никогда и никого не слушает. А если слушает, то до какого-то момента, а потом начинает сам говорить. Слово это он придумал, удачный выход из ситуации. Разговор ничем не закончился. Видимо султану не удалось убедить своих друзей в предположениях, а те, недовольные его решением, продолжали что-то говорить.

— Мы не будем торопиться с принятием необдуманного решения. Мы должны посоветоваться и рассмотреть предложение твоего правителя со всех сторон. Только потом, по зрелому размышлению, мы примем решение по поводу приглашения. А пока вы будете моими гостями. Чухара проводит вас в ваши покои, побеспокоиться о вашем омовении и после дневной молитвы приведёт вас к нашему походному дастархану. Не обессудьте, мы люди простые, всего-навсего исконные чингизиды и по заветам наших предков, еда у нас без изысков, но сытная. — Султан махнул рукой.

Сбоку подскочил мальчишка лет тринадцати, поклонился гонцам и вывел их из юрты. Затем, повернувшись к ним, весело проговорил:

— Ваш султан нас повеселил, но и мы постараемся в пыли лицо не испачкать. Только наш повелитель живёт в юрте внутри крепости, все остальные нукеры за стенами. Там удобно и для всех безопасно. Бани ещё нет, но большое омовение можно совершить в предназначенном для этого месте. Если у вас нет сменной одежды, я распоряжусь, чтобы вам её принесли. — У Амир-бека от этих слов глаза полезли на лоб. Дарить одежду было принято лишь дорогим гостям, но по тому приёму, что им оказали, их отнести к дорогим гостям никак нельзя. — В вашей комнате вас будет ждать чай, лепёшки, сладости и сушёные фрукты. Наши сады пока не выросли.

Пройдя несколько шагов, потолкавшись среди погонщиков верблюдов и караванщиков, заполнивших большую площадь, посланцы добрались до чайханы. Широкая веранда, опоясывающая значительное строение, была заполнена людьми из пришедшего каравана. Но чухара повёл гостей не через центральный вход, а в боковую дверь. Лестница вела на болахону. Через две двери был вход в комнаты, заваленные курпачами и подушками. Ковров не было, но кошмы на полу были довольно плотные. Скудные пожитки нашли своё место возле порога, но чухара решил, что задерживаться не стоит.

— С другой стороны чайханы есть небольшой хауз, вы можете там смыть дорожную пыль. — Кинув понимающий взгляд на тощие хурджуны посланников, чухара продолжил: — Я принесу вам одежду и обувь, там вы можете переодеться. А женщины постирают ваши пожитки.

Мальчишка с тоской смотрел на пропылённую, пропахшую потом и дымом походных костров, одежку путешественников и никак не мог понять, является ли это убогое посольство изощрённым унижением его султана или они сами по себе такие убогие? Ничего не придумав, отвёл джигитов к хаузу, а сам отправился подбирать одежду для этих несчастных. В том виде, в котором они явились на глаза султану, приходить на пир было просто неприлично.

В шатре Мухаммед, сосредоточенно сдвинув брови, внимательно слушал, что ему говорят Алибек-ата, Канбар-бий и Махмуд-султан. Остальные разбрелись по крепости и вышли за ворота, чтобы не мешать своему султану в принятии важного решения, от которого зависти их жизнь и благополучие. Чухара осторожно просунул голову в юрту, не наступая на порог, утвердительно кивнул. Это означало, что сменной одежды у гостей нет, как нет и денег. Султан усмехнулся. Как можно отправлять послов за тридевять земель без денег и должного сопровождения? Прав его кукельдаш, это унижение. Но не умышленное. Оно сделано правителем Самарканда исходя из легкомысленной самоуверенности Мирзы, считающего себя центром вселенной, а всех остальных — никчёмными придатками к этой вселенной. Интересно, а каким образом они добрались до него по степи? Возможно, нанялись в караван погонщиками? А что, занятие достойное. Нет, не погонщиками, в охрану нанялись, они же воины, со справным оружием и кое-какими навыками!

Хотя если подумать, то охранников никогда не нанимают поодиночке, нанимают сразу большую группу, которая подчиняется своему наибу. Мухаммед часто посылал своих людей наниматься в охрану караванов. Это была одна из статей его регулярных доходов. Но ломать голову над этими вопросами султану не хотелось. Его больше занимало то, что говорит его кукельдаш.

— Мухаммед, ты пойми, нам нужно когда-то начинать вникать в то, что твориться в Мавераннахре. В Великой степи для нас места нет. Там столько потомков Бурундука и Джанибека, что среди них потеряться можно! Место, где мы сейчас сидим, тоже не наше. Опомнится Байкара, прикажет хакиму Ургенча выкинуть нас из Тирсака, придётся уходить, куда глаза глядят. Не нам с его войсками тягаться. А в Мавераннахре каждый сам за себя. Власти у правителей отдельных владений меньше, чем мышиный глаз. Не понравится то, что будет говорить Ахмад, развернёмся и уйдём. — Канбар-бий говорил как всегда очень обстоятельно. Ни одного лишнего слова или цветистых выражений. Его поддержал Махмуд-султан. Тому лишь бы подраться да саблей помахать.

— Брат, до каких пор мы будем убегать от наших врагов? Мы должны при помощи тех людей, которых даст Ахмад Мирза, разбить оставшихся сыновей Джанибека, чтобы им пусто было, и доказать самим себе, что мы ещё живы! — довольный своими словами, он откинулся на подушку и посмотрел на женскую половину юрты. Там три женщины, молодые и вполне привлекательные, готовили богатый дастархан. И как это брату удаётся держать всех троих в одном месте? Его две наложницы давно друг на друга зубы точат. Второй юрты у Махмуда нет, и не скоро появится.

— Я не того боюсь, что не справлюсь со своими врагами. Мне жаль оставлять здесь всё то, что мы успели обустроить. Я нигде не чувствовал себя столь покойно, как в Тирсаке. Даже в Сыгнаке! Наверное потому, что мы всё здесь сделали своими руками… — Мухаммед вроде бы и забыл уже, что ни одного кирпича в кладку стены не положил и ни одну овцу не остриг. Но он тщательно, зорким хозяйским взглядом, следил за хозяйством и за возведением построек. Ни один караван без определённого сбора из крепости не уходил. — Если мы отсюда уйдём, кто-то наложит на крепость свою загребущую лапу.

— Никто не наложит ни лапу, ни даже ноготок от своей лапы, — подхватил беседу Алибек-ата. — Я могу остаться здесь с сотней нукеров. Вы же вернётесь? Но если решите остаться в каком-то городе Маверанахра или присырдарьинских городках, я тоже здесь не буду лениться. Дело всегда можно найти.

— Нет, учитель, вы должны быть рядом со мной. Здесь я оставлю Якуб-бека. Он младший брат моего учителя Карачин-бека, прижимистый и довольно воинственный. Несмотря на то, что он завзятый зубоскал и пересмешник, Якуб хорошо владеет саблей. Уверен, что с небольшими группами каракчи* он справится довольно легко. Оставшиеся воины могут сопровождать караваны. Тоже прибыль.

Мухаммед решился на отъезд. Время весеннее, но в пустыне это уже жаркие дни и относительно прохладные ночи. Добраться до Бухары можно будет за две-три луны, а там как Всевышний рассудит. Бусины чёток в руках султана неустанно двигались, глаза полузакрыты, он даже вроде задремал. Но все сидящие рядом хорошо его знали и понимали, что решается один из главных вопросов их дальнейшей жизни — пойти под руку бухарского правителя или оставаться самостоятельным, но совершенно незаметным мелким беком на краю мира? Не такими были характер и стремления молодого султана, чтобы пойти под руки ненавистных тимуридов за просто так, без далеко идущих планов. Однако, надо показать посланникам, что они тоже себя не за юртой нашли, а принадлежат к великому роду, безраздельно правившему на этой земле в силу божественного предначертания. Долог путь на вершину горы, а катиться с неё вниз Мухаммед Шейбан не собирался.

Глава шестая

Чистые, пахнувшие райхоном и мятой, отмытые от пота и грязи долгой дороги, незадачливые гонцы, в сопровождении чухары, появились в юрте Мухаммеда, с видом смиренным и скромным. Отмокая в хаузе, они договорились только слушать и соглашаться со всеми словами хозяина крепости, поскольку от скромного и покладистого поведения теперь зависит их жизнь. Но за дастарханом никто о делах не говорил. Мужчины ели варёное мясо, пили сладкое виноградное вино, кислый кумыс, смеялись удачным шуткам, но ни одного слова о цели посольства сказано не было. Амир-бек, оголодавший за время поисков Мухаммеда, с аппетитом ел мясо. В который раз он подумал, что вот такому человеку служил бы с удовольствием. Султан не кричит, выслушивает своих людей, судя по всему, не бьёт их. Как же десятнику Амиру надоело всё время ходить по краю, ждать окрика, тычка или затрещины. Старшие на них не скупились, подтверждали каждое распоряжение оплеухами, словно у молодого десятника мозги и уши напрочь отсутствовали.

Пиршество было не столько изысканным, сколько простым и удобным для любого человека — что для чужаков, что для приближённых молодого султана. Никто не злословил, не пытался поддеть едкой шуткой сидящего рядом джигита. Не выспрашивал у приятеля о достоинствах его наложницы или жены, а уж тем более не хвастался ими. Интересным для Амир-бека было присутствие в юрте женщин. Они прислуживали пирующим без раболепия и боязни, почти как равные равным. Это удивило воина. В Кок-сарае женщины жили на женской половине и на глаза посторонним не показывались. Здешние женщины ходили в скромных платьях, но с многочисленными украшениями. Однако волосы их покрывали странные платки. Глазеть на них посланцы старались не слишком упорно, но задавали себе вопрос — это наложницы султана, его жёны или простые служанки?

С гонцами хозяева заговаривали, но разговор был самый обыденный — о тяготах дороги, о городах и кишлаках, встречавшихся на пути, о пище и особенностях передвижения по степи в разную погоду. Амир-бек удивлялся вопросам, но старался отвечать по мере возможности подробно. Он заметил, что чем больше времени проходит с момента выхода из Самарканда, тем больше недовольства у него копиться в душе по поводу его убогого вида. Почему его сотник и приближённые Ахмада-мирзы не подумали, в каком виде он предстанет перед кочевниками? Он даже начал морщиться, словно новые ичиги жали ему пальцы. Но не в ичигах было дело, они довольно удобно сидели на ноге. Да и остальная одежда пришлась впору. К слову сказать, сама одежда была не в пример богаче, чем та, в которой он приехал из Самарканда.

Сам Амир-бек, помня договорённость, ни о чём не спрашивал и первым разговоры не начинал. Он отдавал должное сытной пище и очень надеялся, что при таком ласковом приёме с ними ничего плохого не случиться. А если Мухаммед не пойдёт в Самарканд, то хотя бы их отпустит живыми и невредимыми.

Немного погодя, между женской половиной юрты и мужской, расположился мужчина средних лет и стал наигрывать на кобызе*. Под ненавязчивые звуки музыки разговоры не затихали, время от времени раздавался смех, но посланцы лишь улыбались, не понимая и половины шуток. Видимо, эти люди настолько хорошо друг друга знают, что могут шутить так тонко. Рядом со стариком присел мальчишка-чухара с дагырой* в руках. После того, как хозяева и гости насытились, подали чай. Настоящий чай, с молоком и почти сладкий.

На женской половине из-за разноцветного сюзане появилась девушка в траурном наряде. Всё на ней было чёрным, неприкрытые густые длинные волосы, распущенные по плечам и спине, показывали глубину её скорби по ушедшему в сады Всевышнего человеку. Амир-бек поёжился от неприятного предчувствия. Судя по всему, совсем недавно кто-то умер и он присутствует на поминальной трапезе! Хотя как же все остальные, они-то смеялись, чуть-чуть не пели, пили вино и шутили? Что происходит?

— Мои братья и соратники! Десять лет прошло с кончины моего незабвенного дедушки, Абулхайрхана ибн Давлет-шейх ибн Ибрахим-султан ибн Пулада, из рода Чингизидов, потомка Шайбана, пятого сына Джучи! — голос Мухаммеда, полный печали и скорби, перечислял свою родословную так, как будто сам пел погребальную песню. Амир-беку опять стало стыдно: его повелитель не мог похвастать таким знаменитым родством.

Все склонились, старший из сидящих за дастарханом прочитал поминальную молитву. Видно было, что этой молитвой люди не только вспоминают давно ушедшего за кромку человека, но и дают ему обещание следовать его заветам и указаниям. Амир-бек пытался вспомнить хоть малую крупицу сведений об Абулхайрхане. Но ничего, кроме того, что троюродная сестра его правителя была за ним замужем, вспомнить не мог. Эту женщину при дворе Ахмад-хана старались не упоминать, словно её никогда не было.

— Моя бабушка Рабия-Султан беким, дай Всевышний ей здоровья и долгих лет жизни, на смерть своего любимого мужа и нашего деда, сочинила прекрасное жоктау*, которое мы все услышали на третий день после его смерти. С тех пор, каждый год, не обязательно в день его смерти, но близко к этому дню, мы проводим поминальный обряд и слушаем это жоктау. Этим мы отдаём дань уважения и памяти нашему незабвенному предку. — Молодой, похожий на Мухаммеда джигит сделал знак рукой.

Музыканты заиграли, а девушка в траурном наряде запела. Звуки, которые время от времени доносились извне, внезапно стихли. Не было слышно ни криков женщин, ни детских воплей, ни конского ржания, ни звона оружия или разудалых возгласов нукеров. Кроме чистого, но безумно печального голоса девушки, в мире не осталось ни единого звука. Слова жоктау, переполненные истинным чувством невосполнимой утраты, приводили в неописуемую печаль всех сидящих за дастарханом. У некоторых мужчин на глазах появились слёзы. Но воины, несмотря на то, что плакать им должно быть стыдно, не стеснялись солёной воды, текущей из глаз. С ужасом Амир-бек понял, что на его глазах тоже появились предательские слёзы.

Он не плакал с раннего детства, но слушая жоктау, представил себе своего отца. Десятник лишился его в раннем детстве. Он вспомнил свою мать, которая ушла почти сразу же вслед за отцом. Затем он потерял остальных близких, дедушку и бабушку, те воспитывали несчастного сироту. Слова, прозвучавшие почти в самом начале жоктау, заставили вспомнить одинокое, голодное детство и печальную юность. Если бы не его дальний родственник, так бы и сложил несчастную голову неизвестно где.

«В пепел превратил дни и ночи.

Камнями покрыто моё ложе,

Пустым стал мой дастархан.»

Амир-бек понял, что певица олицетворяет собой Рабию-беким. Судя по всему, Мухаммед уважает свою молодую бабушку, если жоктау поёт девушка, одетая подобающим образом. Никогда молодой джигит не слышал ничего подобного. Это обычаи не осёдлых жителей города, а «диких кочевников», о которых с таким презрением говорят в Самарканде. Но чем они, эти кочевники хуже? У них такие славные и достойные обычаи. Они почитают своих предков, помнят о них и не дают забывать окружающим. Тишина, кроме звуков кобыза и донгыра, да берущего за душу пения, ничего в мире не осталось. Амир-бек, продолжая слушать печальный напев, думал о жизни великого Абулхайрхана и тосковал, что никогда его не видел. Вот можно было бы поговорить с Мухаммедом Шейбаном о его дедушке?