Шейбани-номад. Книга вторая. Имам времени

— А вот и добыча! Это наверняка разведчики. Сейчас мы их поймаем и спросим, откуда, куда и зачем они скачут по степи. А может они нас наведут на тех, кто их послал! — Возле Аба-Бакра мгновенно сгрудилось человек пятнадцать-двадцать. Они хотели немедленно кинуться к неизвестным джигитам.

Расстояние в степи трудно измерить какими-то отвлечёнными и сложными терминами. Поэтому кочевые узбеки никогда не измеряли его при помощи чего-то непонятного. Все было взято из повседневного обихода: один шаг взрослого мужчины; один бросок палки; расстояние, проходимое в день ягненком; обозримое расстояние; расстояние, покрываемые лошадью галопом и другие меры, были всем понятны. Незнакомые джигиты находились на обозримом расстоянии. Догнать их было можно достаточно быстро. Хотя, смотря, куда они поскачут. Но незнакомцы вели себя достаточно беспечно.

Аба-Бакр безуспешно крутил головой, пытаясь высмотреть в окружающей его толпе предводителей, чтобы хоть как-то испросить разрешение на преследование. Или хотя-бы сделать вид, что спрашиваешь разрешения. Совсем недалеко маячила добыча, и у некоторых закончилось терпение. Два джигита, стоящие ближе всех к добыче и дальше всех от Аба-Бакра, развернули коней, и залихватски гикнув, помчались в сторону восхода солнца. Нежданная добыча, разлепив почти уснувшие глаза, кинулась врассыпную. Но через малое время, они сгрудились и заметно ускорившись, поскакали на восток. К двадцати преследователям, с воплями, свистом и хорошо различимыми проклятьями ринулись все остальные. Многие так и не сообразили, куда и зачем они скачут. «Все поскакали, и моя лошадь тоже поскакала» — так впоследствии рассказывали уцелевшие сторонники Махмуд-султана. Сам он по причине своей смерти уже ничего сказать не мог.

Преследователи предсказуемо растянулись на большое расстояние. Мало кто понял, куда это они с такой скоростью летят. Совсем ничего не поняли женщины, сопровождающие свои юрты и подростки, охраняющие отары с табунами. Но, несмотря на это, они тоже стали понукать наров и вьючных лошадей, чтобы не остаться в стороне от дележа добычи. Неповоротливым чаще всего доставались жалкие крохи, о которых и говорить не стоило.

Больше всех от этой неразберихи злился и мало чего понимал Махмуд-султан. Он часто и подробно разъяснял всем, что нужно делать в том или ином случае. Что делать, если они наткнуться на незнакомые кочевья. Если встретят группу людей, если наткнуться на незнакомых воинов и многое другое. На языке у него были волдыри от нескончаемых наставлений. У него начинала болеть голова от странных и непредсказуемых вопросов. В конце-концов, вроде бы, все поняли свой манёвр в самых разных ситуациях. Но на деле всё скатилось к неразберихе и откровенному нарушению его неоднократных и таких понятных указаний. Рядом с ним, почти стремя в стремя, скакали два брата, Санджар-Джахан и Джахан-Бахти, сыновья Бурундук-хана. Они впервые участвовали в настоящем воинском набеге и старались держаться поближе к своему более опытному родственнику и предводителю.

Кто бывал в казахских степях, тот помнит бескрайние просторы, где глазу не за что зацепиться. Нет в степи никаких особенных примет, гор, рек или глубоких и больших озёр. Они, конечно, имеются, но их мало. Вся Великая степь, в любой своей части, выглядит точно так же, как та, которую джигиты пересекли неделю или луну тому назад. Поэтому глаза кочевых узбеков были намного внимательнее, чем непривычный взгляд городского жителя. Городской житель или житель оседлого кишлака не замечает незначительной возвышенности, он не видит ложбинки между двумя холмами. Он не видит, что на одном из холмов развалины древнего, непонятного сооружения. Но кочевник никогда не спутает это неприметное возвышение с любым другим. Он никогда не заблудиться в родной степи.

Сыновья Бурундука были неопытными кочевниками. Они не понимали, в кукую сторону они скачут, но это очень хорошо понимал Махмуд-султан, с детства наученный хорошими учителями и следопытами своего отца. Они ещё в детстве подготовили его к походной жизни и навыкам выживания в степи. Султан всегда мог найти дорогу до родного юрта. Он понимал, что сейчас наверняка они встретят сотню-другую джигитов из войск своего исконного врага и наконец-то он получит звание Батыра. Поскольку очень надеялся на свою руку и верную саблю. Его учителя за порогом Всевышнего будут им гордиться, когда он, в ковровом хурджуне, принесёт своему отцу головы его исконных врагов. Султан был уверен, что Мухаммеду никогда не собрать больше ста-двухсот воинов. Что никто и никогда не поддержит опальных братьев и за ними не пойдёт

Всё в жизни когда-нибудь заканчивается, закончилась и эта дикая, ненормальная скачка. Перед глазами преследователей сгрудилась горстка джигитов, на первый взгляд не больше ста человек, которые бестолково пытались хоть как-то построиться перед грозящей гибелью. Безуспешно. Первые преследователи уже были совсем рядом. Не дальше, чем на расстоянии пятисот шагов. Те позорно, бестолково толпились, даже не пытаясь пустить стрелу. Раньше надо было удирать, когда только лишь разглядели на горизонте тучу преследователей. И никто из догоняющих не подумал, почему же они такие неповоротливые…

Расстояние сократилось до четырёхсот шагов, до трёхсот — вдруг случилось неожиданное. Куча неповоротливых, тупо натыкающихся друг на друга людей мгновенно выстроились в два ряда. Первый ряд джигитов выпустил стрелы в преследователей. Заржали страшными звуками раненые лошади и завопили умирающие воины. Первыми под стрелы попали Бек-Ата и Аба-Бакр, они распластались под копытами коней. Их упавшие тела затоптали напирающие лошади преследователей. Стенка лучников менялась в мгновение ока, и с каждым выстрелом прореживалась толпа преследователей. Но долго это продолжаться не могло. Слишком много было людей у Махмуд-султана, слишком они надеялись на своё численное превосходство.

Немного поодаль, чуть отстав от самых ярых преследователей, скакали сыновья Бурундук-хана. Рядом с ними, выполняя приказ своего хана, держался Ходжамкули, сын самого ханского кукельдаша. Несмотря ни на что, отец, отправляя сыновей в неизвестность дальнего похода, решил, что взрослый и опытный воин поможет его сыновьям. Несмотря на молодые годы, Ходжамкули не был никчёмным и незнающим батыром. Он уже участвовал в нескольких столкновениях и показал себя с самой лучшей стороны. Привёз большую добычу, остался жив, ни разу не был ранен. Поэтому Бурундук, отправляя сыновей, побеспокоился об их безопасности, чтобы пыл молодости и подзуживания более взрослых воинов не вызвали в них ненужного азарта.

Когда вся тысяча рванула в погоню за несколькими чужими всадниками, Ходжамкули догадался приотстать. Слишком странным всё это было. Голая степь и несколько человек без поклажи. Такие дурные люди в степи не водились. Сейчас он хвалил себя за то, что не пустил своих подопечных в первые ряды. Он хорошо разглядел, как передние, наиболее безумные или жадные, что совершенно одинаково им воспринималось, погибают под копытами коней своих сородичей. Он пытался ещё немного приотстать, но сделать это было уже невозможно. Сбоку, из неглубокой балки, выскочило не меньше пятисот всадников. Со скоростью степного пожара они разделились на две части: одна встала на пути преследователей, а вторая ударила в спину тем, кто успел проскочить эту несчастную ложбину. Ходжамкули в ужасе представил последствия этой засады. Это был конец.

Остатки тысячи кочевых узбеков оказались разделены на три неравные части. И все три под напором и стрелами невесть откуда взявшихся вооружённых до кончиков сапог воинов. Неожиданная засада внесла некоторый разброд в души преследователей, но не остановила их. Все они были воины и понимали — если сейчас не дадут отпор, то живыми из этого замеса им не выбраться. Тут уже не было единого фронта, каждый был сам за себя! Ходжамкули с сыновьями Бурундук-хана оказался в третьей группе воинов, отсечённых от основных сил орущими воинами Мухаммеда Шейбана. Теперь уже никто не сомневался, кто их встретил в безлюдной степи.

Железо против железа, сила против силы, жизнь против смерти. Смертей оказалось неоправданно много. Никто из преследователей не ожидал, что у Шахи-Бехта окажется такое обученное и многочисленное войско. Но в степи всегда так, или ты кого-то подловил и ограбил, или тебя раздели до нитки. Одним из первых потерял свою молодую жизнь Ходжамкули, которому не помогло его умение владеть саблей. Джахан-Бахти пытался отбить нападение на своего друга и покровителя, но его умения были не настолько значительны. Он оглянулся на брата, и махнул рукой в сторону обоза. Там были сменные лошади и возможность бежать от засады. Санджар-Джахан его понял. Понял он и то, что с него достаточно великих подвигов непонятно во имя чего. Они не сговариваясь, просочились сквозь редкую цепь теперь уже обороняющихся соратников и вырвались на простор. Вслед за ними кинулись десятка два их воинов.

Прихватив из обоза несколько вьюков с палатками и едой, они отбили небольшой табун. Затем, нахлёстывая лошадей, поскакали по своим следам туда, откуда пришли. Санджар-Джахан оглянулся на развернувшийся за его спиной ад и решил, что им очень повезло унести оттуда ноги. Подвиги, это хорошо, когда они удачные, а такого разгрома, где можно потерять голову, никому не нужно. И пусть их потом ославят трусами, если это будет кому сделать, они останутся живы и почти здоровы. Джахан-Бахти очень кстати вспомнил, как его отец частенько рассказывал о многочисленных поражениях Мухаммеда Шейбана. Сражениях, проигранных им за недолгую жизнь. Смахнув слезу, выбитую то ли сожалением о погибших соратниках, то ли сильным встречным ветром, он постарался забыть о своей неудаче. Султан радовался сохранённой жизни и тому, что не он один бросил соплеменников погибать. Отдалившись на расстояние видимости и оглядываясь, они видели, что их обоз уже захвачен, а тут и там, в степи, мелкие группки убегающих во весь опор воинов.

Санджар-Джахан, как старший, решил, что делиться припасами он ни с кем не обязан, приказал как можно скорее покинуть это несчастное место и постараться, чтобы их никто не нагнал. До урочища отца ещё добраться нужно. А до него не меньше месяца ходу. Еда и остальные припасы закончатся намного раньше. Им придётся подтянуть пояса, если на их счастье, навстречу не попадётся какой-либо караван или возвращающееся на зимовье кочевье. Но это было уже из области счастливейшей случайности.

— Брат, теперь мы с тобой за старших. Спать нам придётся вполглаза. Некоторых воинов мы с тобой не знаем. Только десяток, который выбрался вслед за нами — те люди, что пришли с нами от отцовского кочевья. Остальные люди Махмуд-султана или совсем непонятно чьи. — Отъехав чуть поодаль, почти шёпотом проговорил Санджар-Джахан.

— Я тебя понял, брат. Но отгонять их не стоит. Если нас будет меньше, то нас и тушканчик не станет бояться. — Таким же тихим голосом поддержал его братишка. — Надо предупредить, что если кто не станет слушаться, то не получит еды. И предупредить тех, кого знаем, что они нам обязаны своим спасением.

Скоротечный разговор привлёк внимание их воинов, которые постарались приблизиться. Остальные держались кучкой поодаль, не зная, как им поступить и что делать?

— Слушайте меня все. — Властным голосом возвестил Санджар-Джахан.— Мы сейчас двинем в сторону заката с такой скоростью, на которую будут способны наши кони. У нас есть запасные, но они не все объезжены. Если кто-то из вас рискнёт сесть на необъезженного коня, то пусть постарается не отстать от основной группы. Два человека поскачут вперёд. Мой брат, Джахан-Бахти, с одним из воинов приотстанут и оповестят нас на случай погони. Остальные, те, кого я знаю и не знаю, держаться вместе и слушаются меня как своего наиба. Взамен обещаю защиту и еду. Если не хотите — степь широкая и вас никто не держит..

Никто не отъехал в сторону, каждый сто раз за время этой пламенной речи успел подумать, куда он денется в голой, зимней степи. Худо-бедно жив остался, а будет сыт или нет, это дело десятое. На худой конец есть несколько лишних табунных лошадей.

В разгар сражения к Мухаммеду подскочил спешенный Саман-Сеид и завопил дурным голосом:

— В мою лошадь угодила стрела. Что мне делать? — несмотря на то, что вокруг шёл бой, султан спрыгнул со своего любимого Барбариса и передал его поводья незадачливому соратнику.

Мухаммеду удалось схватить поводья вражеского коня, взгромоздиться на него и в этот момент он понял, что выиграл довольно спорное сражение.

— Я не двинусь с этого места. Какую судьбу судит бог, увидим! — вознеся молитву богу, хан экспромтом прочитал следующий бейт — вознес молитву господу всевышнему.

О мой боже, взгляни на меня — твоего раба.

У меня — ничего нет, но все мы — у тебя во власти.

Я был горстью праха, ты сделал меня живым телом,

И явил тем самым свое искусство.

Ты, только ты мне в вере охрана,

Тебя не покину и не склонюсь к иному2[2]

Никто не ожидал гибели признанного вождя и вдохновителя, этого несчастного для сторонников Бурундук-хана, похода. Махмуд-султан, молодой, но опытный воин, который надеялся одним мизинцем левой руки свернуть горы и силой своего дыхания выгнать голышом в морозную степь врага своего отца, пал от руки своего тёзки. Младший брат Шахи-Бехта, того, о ком так презрительно, сплёвывая тягучую слюну наземь, говорили перед походом, зарубил предводителя кара-кипчаков. Он нанёс несчастному султану такую глубокую рану на лицо, от которой вытек глаз, щека была рассечена до кости, челюсть съехала на сторону, и не стало языка. Рана хоть и была не смертельной, но воин, истекая кровью, пал на землю и был насмерть затоптан копытами коней. Бесславная гибель султана привела к полному разброду в его войсках. Никто и подумать не мог, что после полугода ежедневных восхвалений сам бахвалящийся станет мешком раздробленных костей.

Остатки войск кинулись врассыпную, довершая паническое бегство Джахан-Бахти и его брата, совершенно не думая о том, что в обозе их женщины и дети! Кому они нужны, если твоя жизнь висит на волоске? И те и другие останутся живы, женщины в шатрах и палатках победителей, а дети станут рабами и прислужниками. Всё одно, живы. А тут гибель в глазах! Никто не думал, что в обозе добра на многие и многие сотни серебряных дирхемов. Каждый думал о спасении своей жизни, совершенно забыв о великих, но скорее всего хвастливых замыслах, что бродили в их опьянённых головах накануне битвы. В очень редких случаях планы предводителей осуществляются в соответствии с их замыслами. В этом трагическом приключении, толчком к несчастью, послужили два нетерпеливых джигита, погнавшихся за птицей счастья. Но не только не ухватили её за крыло, даже не коснувшись, были растоптаны. Хотя все остальные, побоявшись упустить кулика в руке, потеряли журавля в небе.

После сражения Мухаммед Шейбани с удовольствием увидел, что не так много в его рядах павших воинов. Ещё меньше было тяжело раненых, которые не могли продолжать предназначенный путь. Он, собрав все свои поэтические способности, восхвалял муаллимов в таких степенях, что они, забыв о том, что воины и мужчины, пали на колени от умиления. Возможно, их колени подогнулись ещё от страшной усталости и предчувствия громадной добычи. Она терпеливо ждала каждого из них. Но Мухаммед, хоть и искренне благодарил своих сторонников, не торопился приступать к дележу огромного богатства. Зорким глазом окидывая обоз, он понимал, что сколько бы не ели и не пили его нукеры, всё равно это добро скоро закончится. А кормить ораву захваченных женщин и ребятишек у него не хватит средств. Память его услужливо подсказала — надо отправить их всех в Сыгнак. Там Гасава и Дамира быстро приставят их к какому-либо делу и кормить эту тучу бездельников ему не придется. Конечно, это будет похоже на рабство для женщин и детей, но что поделаешь? Не султан придумал такой порядок вещей, не ему и ломать устоявшиеся традиции.

На своих воинов, кидающих вожделенные взоры на обоз, он прикрикнул, пообещав каждому, кого застанет с пленной женщиной в известной позе, оторвать сокровенную принадлежность. Многие недовольно зашумели — никогда раньше такого не было, добыча есть добыча. А женщины созданы для утехи воинов.

— От воздержания ещё никто не умирал. А мы с вами не добили остатки войска. Они могут опомниться, объединиться и напасть на нас в самый наивысший для вас момент наслаждения. Сейчас вы все под предводительством своих десятников и сотников разъедетесь по степи на четыре стороны света и попробуете оценить, так ли велика наша победа и стоит ли ждать неожиданного нападения. — Подозвав к себе сотников, Мухаммед приказал: — полфарсага на полдень, на полу ночь, на восход и закат. Всех, кого сможете догнать, вязать и гнать в наш эль. А там разберёмся, для чего они пригодятся.

Воины нехотя строились по десяткам, продолжая кидать похотливые взгляды на обоз, стоящий в стороне под охраной приближённых Мухаммеда Шейбана. Дело клонилось к скорому вечеру, и султан никак не мог понять, сколько же времени продолжалась эта сумбурная и в высшей степени удачная битва. Судя по солнцу, медленно ползущему по небосклону, никак не более промежутка между полуденной и дневной молитвой. Это было странным. Столько важных и трагических событий за столь короткое время…

Прикинув свои недавние мысли, Мухаммед решил поделить обоз на три неравные части. Самую большую долю, с вьючными лошадьми и верблюдами, отправить в Сыгнак. Вторую часть, поменьше, в подарок своей бабушке Рабии-султан. Третью, только из табунных лошадей и припасов, оставить себе. Он решил не возвращаться в Сыгнак, а двинуться в сторону Кылыч-Чабани, а затем к укреплению Тирсак и на Мангышлак. Почему он так решил, он и сам не понял. Но сражаться с неуловимыми и ничего не понимающими сторонниками Гирея и Бурундук-хана он больше не хотел. Султан не мог понять неизбывной ненависти кочевых узбеков к нему, стремящемуся к порядку в Великой степи. Эти недоумки не понимали, что только закон, порядок и уважение хотя бы к каким-то обычаям могут дать то, чего в степи никогда не было. Пожалуй, только во времена его деда, относительный порядок существовал. Но лишь потому, что дед поддерживал этот порядок твёрдой рукой и жестокими наказаниями.

Где сейчас все его приближённые или сторонники? Из детей Абулхайрхана, в живых остались лишь три сына от младшей жены Рабии, все остальные погибли. Где его внуки? Или погибли, или переметнулись на сторону если не врагов, то и не союзников. А сторонники? Где цепной пёс хана, Кобланды-батыр? Кормиться у Бурундук-хана объедками с его дастархана. Никого это не удивляет. Нет верности, нет почитания к умершему правителю и нет закона. Как установить всё это, Мухаммед пока не понимал. Единственный путь, знакомый с детства — это воля предводителя, основанная на силе. Но у него этой силы пока нет. Значит, надо её набирать. По крупицам, по зёрнышку, в мелких сражениях и стычках, используя военную хитрость. Не зря их предок, великий Чингиз, чаще всего использовал засады и другие хитрости. Почему же они все стараются бить в лоб? Так никаких лбов не хватит, можно и на том свете оказаться.

Его размышления никто не прерывал. Хорошо понимая, что султан решает сложный вопрос — с одной стороны не обидеть воинов, а с другой стороны сохранить в целости товарный вид женщин и детей. Они могут пригодиться. Такие мысли никогда не бродили в головах у кочевников. Есть, так и ослу честь. А то, что осёл от большого груза может издохнуть, никого не волновало. Другого можно найти, отобрать и опять заездить до смерти. Чего греха таить, некоторые воины так думали не только о наложницах или пленницах, но и своих жёнах. Некоторые хвастались тем, что ни разу не обратились к жене по имени. Только «Эй ты». А как по-другому? Он за жену калым заплатил. Купил, по сути дела. Так что, с купленной вещью ещё и бережно обращаться? Она моя, и всё, что хочу, то и делаю! Хочу в шелка обряжу, хочу — другу подарю. Мухаммед никогда не забывал, что Дамира, мать его первенца, тоже подарок брата Кучкунджихана.

У Мухаммеда постепенно в голове появлялись другие мысли. Они были связаны с его двухлетним пребыванием в Бухаре. Городе, где был порядок, такой дорогой и понятный султану. Там никому в голову не могло прийти, чтобы схватить женщину и затащить её в свой дом. В стойбище тоже такой порядок соблюдался, но лишь потому, что все друг друга знали и были в большинстве своём родственниками. А с захваченными в бою женщинами не церемонились. Она чужая. А чужую вещь кто бережёт?

Такие мысли не давали покоя султану. Но он знал, что если не разрешит воинам позабавиться с пленницами вечером и ночью, то его запросто могут прирезать. Сразу отправить в Туркестан и Сыгнак пленниц не получится. Чего доброго, воины бросят его в степи, и кинуться по следам добычи, а с ним останутся лишь его братья и самые близкие из беков. Султан этого не хотел. Ладно, скоро вечер, а там всё встанет на свои места.

Четыре сотни воинов, посланных вдогонку за беглецами, вернулись ни с чем. Догнали нескольких истекающих кровью раненых, добили их, но тащить в стойбище эту падаль не стали. Кому она нужна? Далеко не отъезжали, все думали только об обозе и будущем отдыхе. Вечером был большой пир, воины радовались, что остались живы. Во время пира Мухаммед, после очередной чаши вина, которое он без стеснения пил на пирах, громко оповестил о своих дальнейших планах:

— Давным-давно, когда моё лицо было гладким и на нём не было этого уродливого шрама, а сам я был только лишь одним из многочисленных внуков Абулхайрхана, и больше никем — в этом месте своей речи он дождался негодующих отрицательных возгласов и удовлетворённо продолжил. — Тогда я жил у подножья его героического трона, в окружении большой семьи.

Немедленно все сотворили молитву, несмотря на то, что некоторые были уже полупьяные, а другие успели тайком пробраться к обозу и почесать свой блуд. Никого это не удивляло, и даже Мухаммед не сильно косился в сторону любителей утех. Лишь бы не было споров из-за пленниц. Хорошо, что их было раза в два больше, чем воинов-победителей. Для себя и своих приближённых он приказал отобрать гаремы сыновей Гирея, Бурундук-хана и других биев. Нечего простым нукерам наслаждаться красотой и умениями обученных наложниц, а ему валять на кошме грязную кочевницу.

— Брат, я помню те благословенные времена. Тогда все в Великой степи уважали нашу семью! — Не преминул поддержать старшего брата Махмуд-багатур, прикончивший предводителя кара-кипчаков.

— Тогда в урочище, расположенное в среднем течении Сейхуна, к великому Абулхайрхану с чадами, домочадцами, скудным гаремом и кучей просьб, прибыл Хусейн Байкара, нынешний правитель Герата. Его судьба так резко переменилась в лучшую сторону всего несколько лет назад, что его жизнь кажется сказкой или ожившей легендой. — Мухаммед ещё раз потянулся к кувшину с вином. В захваченном обозе было множество приятных и даже ненужных вещей. Что касается вина, то его было даже больше, чем мог предполагать султан. Дастархан был плотно заставлен пузатыми кувшинами, ляганами с куырдаком* и завален лепёшками. Правда, не свежими и мягкими, а слегка зачерствевшими. Но и они улетали с дастархана с немалой скоростью.

Все сидящие за дастарханом дружно зашумели, перебивая друг друга громкими возгласами. Никто не хотел слушать соседа, сам, надрываясь, кричал в полный голос. Чужая удача действовала на кочевников странным образом. Они все тут же начинали думать о том, как бы ограбить или разорить того, кому невероятно повезло в жизни. Не самому что-то соорудить, а отобрать, прожрать и пропить, не затрудняя себя созидательным трудом. Одно дело махать саблей, а другое — надрываться в поле, как жалкий дехканин или пасти овец, как никчёмный жатак. Никто и никогда, кроме Мухаммеда, в последнее время не задумывался о том, что станет с ними, когда оседлые народы отгородятся от кочевников высокой стеной и не пропадёт счастливая возможность их грабить.

Шум перекрыл голос Канбар-бия. Стоило ему открыть рот, как самые крикливые или самые пьяные мгновенно замолкали. Мухаммеда Шейбана, знаменитого внука великого Абулхайрхана боялись и слушали даже меньше, чем его кукельдаша.

— Судя по всему, брат мой, ты уже придумал, что будешь делать дальше, и куда поскачет твой резвый Барбарис? — кукельдаш не напрягал горло, но даже самые пьяные или задиристые джигиты умолкли и попытались насторожить уши.

— Я не зря вспомнил султана Хусейна. Захватив Герат и обосновавшись в Хорасане, он обратил свой завидущий взор на земли Хорезма и туркменские степи. На них он не имеет никакого права. Ни по рождению, ни по обычаям. Я решил отправиться на Мангышлак. — Буря, поднявшаяся за султанским дастарханом, достигла котлов простых воинов и они решили, что первая удача, вылившаяся в огромный, богатый обоз не последняя в их жизни. Скоро, очень скоро они станут ещё богаче.