Шейбани-номад. Книга вторая. Имам времени

— У тебя же не два человека было в разведчиках? — уточнил недовольно Мухаммед. Ему необходимо было знать, к чему готовиться и чего ждать от своих давних-новых врагов.

— Брат, как ты мог такое подумать? Но как-то так получилось, что из самых искусных больше десяти человек по разным причинам остались в Сыгнаке или задолго до похода куда-то отправились. Мы же получили известие о возможном нападении совсем недавно. А те, что остались, не совсем плохие. Они не слишком опытные и многого не замечают. Они не могут определить по помёту, сколько времени прошло после того, как в этом месте паслись овцы. Хотя даже я, бек, это знаю. И могу сказать, сутки, двое или неделю назад здесь прошла отара. Они не могут определить по отпечатку копыта стати и размеры коня. Это что за следопыты…

— Ты зря сетуешь на своих людей. Ты их сам набирал, и сам виноват в том, что они мало что могут. Учи. На то ты и бек.

— Брат мой! Разведчиком надо родиться. Вот ты родился султаном, и по праву занимаешь место во главе войска и Сыгнака. Но неужели ты не помнишь, сколько твоих двоюродных и троюродных братьев уже полегло в Великой степи со времени ухода в мир иной великого Абулхайрхана? — Мухаммед понурил голову. Мало того, что ему не совсем нравилось начало этого набега, он редко вспоминал погибших дядюшек и двоюродных братьев.

Что толку бесполезно лить слёзы по безвременно ушедшим в сады Всевышнего неудачникам? Они виноваты лишь в том, что встали не на ту сторону или вовремя не ушли с дороги более сильного противника. Мухаммед никогда не стеснялся спастись бегством или оставить зарвавшегося союзника. Он наморщил лоб, стараясь вспомнить внешность незадачливого Бурудж-оглана, своего будто бы старшего дядюшки. Слишком быстро оглан почувствовал себя непобедимым ханом и решил, что теперь Всевышний крепко держит его руку в своей длани. Это стоило ему жизни. И ещё одно вспомнилось султану. Вещий сон перед гибелью Бурудж-оглана.

Много было таких братьев, дядюшек и других родственников. Но постепенно Мухаммед пришёл к единственно правильному, с его точки зрения, решению — все его соратники, родственники и друзья должны поддерживать тесные союзнические отношения лишь с прямыми потомками Абулхайрхана по мужской линии. С сыновьями великого хана и дочери Улугбека Рабии-султан. Кучкунджи, Суюнчи и Ходжи-Мухаммедом. Только их признавал султан своими родственниками, братьями и союзниками. Именно они и их мать, великая и очень умная женщина, оказали поддержку молодым беглецам и часто помогали в трудные времена. Не только приютом, но и дельным советом. Этих подсказок часто так не хватало молодым ещё султанам.

— Ты прав, Якуб. Не знаю, насколько я на своём месте, но могу сказать, что моя любимая бабушка Рабия точно на своём. Я заметил, что она никого из многочисленных детей, внуков и правнуков нашего дедушки никогда не привечала в Ясы. Никогда не приглашала к себе. А если кто-то приезжал, то она никого не селила у себя. А мне мой дядя Кучкунджи даже подарил свою наложницу, Дамиру. Она оказалась девственницей и даже родила мне сына.

Мухаммед прикрыл глаза и погрузился в свои мысли. Только о сыне он думал, про наложницу вспомнил походя, поскольку без матери и ребёнка не будет. Как он раньше жил без этого ясноглазого малыша и почему не ехал в Сыгнак, султан не мог себе объяснить. Он сильно удивлялся тому, что Суюнчи невзлюбил своего первенца. Отчего так происходит? Неужели есть люди, которым не нравятся их дети? Мухаммед вспомнил, как дедушка и отец баловали его и братишку. Как закармливали разнообразными сладостями и бараньим мясом. Как все бабушки старались оттянуть то время, когда мальчики переходят на мужскую половину юрты.

Очень смутно султан помнил свою мать. Говорят, отец её любил. Мухаммед в ранней юности испытал довольно сильное чувство к дочери Мусы-бия, но тот отдал девушку сибирскому хану. Потом у него были женщины, и султан был уверен, что они все его любят. Оказалось, первая потеря гарема открыла ему глаза на женскую любовь. Нет её и быть не может. Женщины вынуждены приспосабливаться в своих привязанностях. Мужчины сами заставляют их это делать. Своими войнами, набегами и истреблением неугодных семей. Детей не убивают. Из детей противников могут получиться хорошие слуги. Но только тогда, когда дети совсем маленькие. Приятно, когда дочка врага вырастает и становится твоей наложницей. А мальчик твоим конюхом, поваром или того лучше, овчаром или псарём.

Мухаммед приоткрыл глаза и улыбнулся. До сих пор у него не было возможности захватить чей-то гарем. Ничего страшного, это дело поправимое. Он ещё молод, и у него уже есть сын. Наследник и продолжатель его дел. Шейх-Мазид-бахадур, из узбекского племени маджар, много внимания уделял не только порядку в Сыгнаке, не только подготовке войск и их обучению, но и воспитанию его ребёнка. Карачин-бек стар и уже мало чего видит. Но нужны учителя. Пока ещё рановато, но скоро, совсем скоро, лет через пять, у мальчика должны быть хорошие, строгие учителя. И ему нужен аталык. Вдруг с Мухаммедом что-то случиться, тогда и ребёнок пропадёт в злой людской круговерти. Глупо, что Дамира сама кормила ребёнка грудью, как простолюдинка. Теперь бы рядом с Тимуром был молочный брат, друг и помощник, сначала в играх и развлечениях, а потом и в жизни.

Оглядывая пустую степь до самого горизонта, Мухаммед вспоминал своё детство с Алейке и Канбаром. Если Алейке всегда был рядом, то Канбар некоторое время находился вдалеке. Мысль об аталыке засела в голове молодого султана корявой занозой. Почему в течение нескольких месяцев он об этом ни разу не подумал? Он же не бессмертный. А если в этом сражении он потерпит поражение и Сыгнак будет захвачен врагами, что станет с его сыном? Про Дамиру сейчас Мухаммед не думал. Не пропадёт, всё-таки наложница самого Мухаммеда Шейбани. А вот насчёт Тимура он сплоховал. Вернуться домой и забрать ребёнка с собой? Именно сейчас ничего более неразумного придумать нельзя.

На горизонте, между двумя высокими холмами, показалось несколько точек. Они быстро увеличивались, постепенно стало понятно — это доглядчики, их выслал во все стороны степи Якуб-бек. Возвращались те, кто был послан на северо-запад. Не оттуда ждал врагов султан, он был уверен, что те появятся строго с запада. Но пока ничего не известно, надо подождать некоторое время, затем всё станет понятно. Он кивком подозвал к себе своих соратников, тех, которые отвечали за правое и левое охранение. Друзья поняли, что их бесцельное передвижение по степи, судя по всему, заканчивается. Не станут всадники терзать бешеной скачкой лошадей, если позади никого нет.

Внимательно оглядывая окрестности, Мухаммед приметил, что по правую руку располагалась небольшая балка и увал перед ней. Если спрятать там часть своих нукеров, а самим сделать вид, что они при виде большого войска испугались и поскакали прочь, то можно заманить врагов в ловушку. Через некоторое время все кинуться за беглецами. Обоз, в котором женщины и подростки охраняют припасы и добро, бросятся в погоню вместе со всеми в надежде на возможность пограбить. Вот тогда этот обоз можно безнаказанно захватить. Затем, спустя некоторое время развернуться и ударить по наиболее рьяным преследователям. Кони у всех разные, кто-то догонит их и тут же потеряет свою никчёмную жизнь. Канбар-бий, Якуб-бек, Махмуд-султан, Али-Мардан-бахадур, Мамаш-бахадур, уже давно остановили своих коней у стремени Мухаммеда Шейбана.

Якуб-бек улыбался. Остальные настороженно следили за приближающимися всадниками. Все узнали в них пластунов Якуб-бека. Все догадывались, что неспроста те скачут во весь опор, но какие вести они несут? Неплохие, судя по всему. Лишь на рассвете они выехали на полуночную сторону, а время обеда не приспело. Значит, нашлись любители очередной поживы.

За два с половиной года Мухаммед почти отвык от войны. Знал, что война неизбежна, готовился к ней, но сейчас предпочёл бы просто договориться с противником. Хотя хорошо знал, что никто и никогда в Великой степи не договаривается, только воюет. Потому что добровольно никто своих женщин и своего имущества не отдаст. Если только в приданное и вынужденно.

Дамира второй день сидела возле окна, согревая большую комнату жаровней с красными углями. Впервые в жизни она ничем не занималась. Не ругала служанок, не играла с сыном, не обсуждала со своей наставницей и почти подругой, Гасавой, повседневных забот. Не стирала одежду, не готовила еду — она просто тосковала. Впервые в жизни её посетило это чувство. До этого дня она не понимала, как можно сидеть сложа руки и ничего не делать, ни с кем не разговаривать и даже не смотреть в сторону своего единственного ребёнка. Тимур сидел рядом на ковре и играл с тупым ножом, который ему подарил отец. Нож был лишь с виду ножом, на самом деле это был кусок железа, сплющенный с двух сторон. Порезаться им было невозможно, нельзя было уколоться незаострённым концом. Тимур безуспешно пытался отщипнуть от ножки дастархана хоть небольшую стружку, но у него ничего не получалось. Он упорно водил по гладкой ножке куском железа, но не кричал и не плакал.

Время от времени он посматривал на мать и недовольно пыхтел. Ещё он не мог понять, куда подевался взрослый, сильный, добрый мужчина, который подбрасывал его к невысокому потолку, качал на колене и разговаривал с ним задушевным голосом. Мама так говорить не могла. А ещё этот дядя, которого он называл «Эке*», всегда за дастарханом кормил его из своих рук вкусным мясом. Мама тоже кормила его мясом, но почему-то мясо из рук эке было намного вкуснее. Мальчик нахмурил тёмные брови и ещё раз взглянул в сторону матери. Встав на кривоватые ножки, он подошёл к ней и дёрнул за руку. Говорил Тимур ещё не очень хорошо, многих слов не знал, но те, которые знал, выговаривал чётко и совсем не коверкал. Некоторые матери любят коверкать слова, когда разговаривают с маленькими детьми. Почему это происходит, никто сказать не может. Вот и запоминает ребёнок неправильную речь. Дамира никогда не ломала язык и всегда чётко выговаривала слова. Даже её повелитель заметил, что его сын говорит правильно.

— Ана*! — требовательно произнёс малыш. Дамира подняла голову и тяжело вздохнула. Опять она осталась одна. Нет. Не одна. У неё есть сын. И под сердцем зародилась ещё одна жизнь. Это счастье, что у неё будет ещё один ребёнок. Возможно, тогда её повелитель на ней женится? — Ана, я хочу кушать. Я хочу, чтобы меня кормил эке. В его руках даже кости вкусные.

Дамира сглотнула подступившие к горлу спазмы и незаметно смахнула непрошеную слезинку. Сын не заметил лёгкого движения ладони женщины, хотя внимательно смотрел на неё. Не заметил потому, что когда сам начинал плакать, что бывало достаточно редко, слёзы текли бурными потоками. А тут какая-то капля солёной воды.

— Да, верблюжонок мой, сейчас я тебя покормлю. — Повернув голову к низкой двери, она повысила голос. — Кто там бездельничает? Наследник кушать хочет. Кроме его еды, принесите солёной капусты, чая с молоком и баурсаки. Это для меня.

Служанка, молодая полная женщина, понимающе сложила губы в ласковую улыбку. Она была рада тому, что хозяйка такая добрая. Никогда от неё никто не слышал крика, а уж тем более Дамира-султан, так про себя они называли наложницу, не распускала руки. Такого никто не помнил и даже маленьких детей родители наказывали достаточно строго, чаще всего подтверждая свои приказы тычками. Просьб никогда не было, только приказы. Слово «пожалуйста»» присутствовало лишь тогда, когда нижестоящий просил что-то у своего господина: клянчил должности или выпрашивал денег.

У служанки, приставленной к Дамире Шейх-Мазид-бахадуром, кроме удовольствия от мягкой постели и необременительных обязанностей, было ещё нарождающееся уважение к этой славной молодой женщине. Наложница всегда отдавала такие понятные и несложные приказы, что перепутать их или что-то забыть было невозможно. Если это были повседневные дела, то все служанки старались без понукания выполнять их. Если появлялось что-то совершенно новое, то они старались внимательно слушать, чтобы не огорчать хозяйку. Не скоро такую отыщешь. И никогда Дамира-султан не посылала своих служанок ублажать воинов своего султана. Хотя до них доходили сплетни о других хозяйках

Круглолицая, с приплюснутым носом и тонкими губами, Зулайхо, быстрым шагом отправилась в сторону зимней кухни, где над очагом жарилось мясо и в стороне от очага, на широкой подставке, стояли кувшины с приточенными крышками. В них хранились присоленные овощи и сушёная зелень. Зулайхо давно знала, где, в каком кувшине, заквашена капуста, где настаиваются солёные огурцы и где можно незаметно окунуть палец в мёд и потом, в тёмном уголке тщательно облизать его от сладкой, тягучей прелести. Служанка редко это делала, потому что хозяйка не скупилась и хорошо кормила своих людей. Даже еретики-фарси, те, что ткали чудесные ковры, никогда не сидели голодные.

— Дамира-ханум велела принести дастархан. Ты и ты — приказала она двум поварятам. — На поднос надо положить свежих, горячих баурсаков, положить в товоки солёной капусты. Добавить два-три огурца и немного тех грибов, что недавно приготовили. Лепёшки свежие есть? Какие? Ты куда ячменные лепёшки кладёшь? У нас ячменные лепёшки даже слуги не едят, только жатаки их едят, да и то весной, а не обильной осенью. Мяса для наследника срезать самого поджаристого, с корочкой. Тимур-бек любит, чтобы с мяса капал сок.

Распоряжаясь таким образом, Зулайхо внимательно смотрела, чтобы приказ её госпожи был выполнен не просто хорошо, а с дополнительными изысками. Мало ли чего захочется её госпоже? Служанка видела, как совсем недавно Дамира-апа с удовольствием ела грибы. Рыбу ловили жатаки, именно они собирали грибы. Это дело было одним из самых неуважаемых среди кипчаков. Редко кто из мужчин мог унизиться до того, чтобы начать ловить рыбу. Хотя похлёбку из рыбы, вяленую и жареную рыбу, любили все без исключения. Что касается грибов, то многие вслух говорили о том, что грибы — еда поганая и никто её в рот не берёт. Чистый обман. После весенних дождей грибы собирали целыми аулами, солили и сушили. Это было хорошим подспорьем для разнообразия в еде.

Служанка с поварятами отсутствовала совсем недолго. Вслед за слугами в комнату наложницы вошла Гасава. Дамира успела подумать о том, что нельзя так убиваться о своём повелителе. Ну где это видано, чтобы из-за мужчины женщина забывала своего ребёнка? Вот он сидит на ковре, ясноглазая кровиночка и безуспешно теребит её за край платья. Дамире стало стыдно, она резко встала и подняла ребёнка на руки.

— Ана, я летать хочу! — весело засмеялся Тимур.

Гасава, разглядывая Дамиру, поняла, что та наконец-то ожила и взялась за ум. Место женщины рядом с мужчиной, но главнее для неё всё-таки ребёнок. И даже если Мухаммед жениться, то первородства у Тимура никто не отнимет. Рядом с Тимуром и Гасава проживёт долгую, счастливую жизнь. Всё на воле Всевышнего. Гасава потихоньку стала забывать детского бога и нисколько об этом не жалела. Наложница, грустно прижимая ребёнка к своей полной груди, медленно проговорила:

— Сыночек мой! Я не могу подбросить тебя так, как это делал отец. Ты сильно вырос и стал намного тяжелее, чем был до его приезда. — Сын весело засмеялся:

— Я ел много мяса. А скоро я вырасту и стану выше эке. Я буду много кушать мяса. И лепёшки. И даже грибы. Но я не люблю мёд. Ана, не давайте мне мёд, я вас очень прошу. — Дамира с удовольствием заметила, что ребёнок научился разговаривать со взрослыми уважительно, на «вы». Но он пока ещё терялся и иногда скатывался к детскому обращению.

Гасава первой заметила женские недомогания Дамиры, связанные с новой беременностью. Она порадовалась за неё и посетовала на то, что ей никогда не носить под сердцем ребёнка и не кормить его грудью. Но она настолько привыкла к своему увечью, что почти не думала о нём. Вся её жизнь теперь была связана не только с Мухаммедом, сколько с его маленьким сыном. Султан воин, и не ей, женщине, рассуждать о том, правильно ли делает её повелитель, что он опять кинулся в водоворот войн и столкновений с противниками. Домоправительница помогла расставить на дастархане принесённую еду и кивком отпустила поварят и служанку. Она сама накормит ребёнка, заодно и убедиться окончательно, что Дамира беременна.

Недолгий осенний день близился к вечеру. Дамиру клонило в сон, как и во время первой беременности, но дела и грустные мысли не давали ей забыться спасительным забытьём целительного сна. Почти перед заходом солнца, когда в комнатах ещё не зажигают светильники, но трудно отличить чёрную нитку от белой, сердце наложницы вдруг пропустило два удара, а потом резкими толчками забилось в груди. Она схватилась за грудь, пытаясь успокоиться и утихомирить вырывающийся из груди стон. Никогда у неё не было ни малейших способностей предвидеть какие-то события или предсказывать грядущие несчастья. Но в этот момент она ясно увидела в своих мыслях, как её повелитель покидает седло Барбариса, его любимого коня, и отдаёт его одному из приближённых. Кто это, она не видела за пеленой подступивших к глазам слёз, но что он сделал это добровольно, она поняла.

Дамира невольно застонала, смахнула слёзы и оглянулась на сидевшую рядом Гасаву. Ей хотелось крикнуть, что она видит воинов, слышит шум битвы и различает стоны умирающих людей, но ничего подобного она не произнесла. Только протянула руку навстречу твёрдой ладони свой старшей подруги и хрипло прошептала:

— Он жив. Они все живы. Я это вижу… Но прошу тебя, никому об этом не говори. Не сегодня-завтра прибудут гонцы, и мы всё узнаем достоверно.

— Как? Как ты об этом узнала? Неужели Всевышний позволил тебе увидеть что-то, происходящее вдали?

— Не знаю, Гасава, не знаю. Я никогда не ощущала ничего подобного. Страшно. — Голос наложницы продолжал хрипеть, Дамира так и не решилась откашляться. Обычно её звонкий и чистый голос, правильно выговаривающий слова, теперь мог соперничать с хрипами старого ишака. Она похлопала себя по щекам, отгоняя наваждение и наконец-то кашлянула. Голос вернулся к ней. — Ещё раз прошу, никто не должен знать о моём видении.

Глава третья

Такого успешного сражения, на своём недолгом веку, Мухаммеду не удалось осуществлять. Судя по всему, многочисленные нападавшие, увидев горстку всадников, двигавшихся в сторону заката, решили, что настал их звёздный час. Орда воинственного батыра, Махмуд-Джанибек-султана, растянулась чуть ли не на фарсаг. Никто не хотел отставать от вырвавшихся на десять лошадиных корпусов заводил погони, но кони у всех были разные и скакали они с раннего утра. Что касается обоза с женщинами и перегруженными домашним скарбом арбами, то они безнадёжно отстали и скользили у самого горизонта. Такого подарка, от своей незадавшейся судьбы, Мухаммед не ожидал. Однако использовал его довольно удачно, и до конца жизни удивлялся воинскому счастью.

Цепочка воинов, растянувшихся по степи, привела Махмуда в неописуемый восторг! Но, несмотря на это, он решил ещё раз посоветоваться с братом. Батыр направил коня в сторону Барбариса и встав рядом, попытался уточнить расклад грядущего сражения:

— Брат, всё хорошо и сердце моё в предвкушении сражения! Но их так много, что я хочу ещё раз с тобой посоветоваться — как мы с ними расквитаемся за прошлые обиды? — несмотря на большой опыт сражений и личную отвагу, молодой султан слегка растерялся. Три года спокойной жизни явно отразились на его всегда воинственном состоянии.

— Безусловно, одна твоя сотня не сможет отразить этого нападения. Следует задействовать весь эль*, что наполовину укрыт от вражеских глаз в балке. Но сейчас нас враги уже видят, и мы сделаем вот что…

Развернувшись в седле и опираясь на луку седла, Мухаммед приказал:

— До балки меньше полфарсага. Когда нападающие доскачут до той отметки, где сейчас стоим, мы повернём морды коней в сторону балки и будем делать вид, что удираем. Но не пытаться обогнать этих слабоголовых недоумков. Мы пересечём линию балки и отступим на полёт стрелы. Затем развернёмся. Пока тебе всё понятно? — братишка утвердительно качнул головой и улыбнулся. Нукеры, окружавшие султана, одобрительно зашумели. — Каждый джигит пустит по столько стрел, сколько успеет. Это совсем несложно. Вы видите, как они растянулись? Так вот, вы не должны стрелять в одного и того же олуха. Кто-то может пустить стрелу на четверть фарсага. А кто-то даже в курицу возле юрты не попадёт…

Дружный смех, грянувший на едкие слова Мухаммеда, показал, что их предводитель уверен в победе, поэтому с удовольствием шутит. Он нисколько не сомневается в разгроме врагов, которые скачут сломя голову навстречу своей гибели. Кроме этого, все знали, кто из них может пустить стрелу так далеко, что другим это и не снилось.

— А что потом? — это неугомонный Якуб-бек, самый лучший на саблях.

— А затем мы как на стрельбищах, будем выбивать самых ретивых и быстрых. Кто окажется впереди всех?

— Тех, у кого самые лучшие кони. А они у предводителей. Брат, ты гений! — Канбар-бий редко открывал рот. Ещё реже он кого-то хвалил. И уж совсем редко говорил приятные вещи в сторону своего молочного брата.

— Почти. Вы все поняли, чего я хочу? — султан обвёл всех тяжёлым, без единой смешинки взглядом. — Если всё получится так, как я мыслю, то мы получим большой бакшиш и надолго отвратим от нашего юрта любителей поживиться за наш счёт.

Шамун-Сеид, один из приближённых воинов Мухаммеда, сын Кара-Сеида и участник всех богословских диспутов и споров, не только склонил голову, он попытался поклониться в седле, выражая особое почтение к мыслям и действиям султана. У него в голове мелькнула мысль, что два года учёбы в бухарском медресе Улугбека и рождение сына благотворно повлияли на мышление султана и его возможности планировать победоносное сражение. Все остальные опять уставились на Мухаммеда. Шамун-Сеид несмело предложил:

— Наиб! Если мы сейчас, на глазах приближающихся воинов, попытаемся развернуть своих коней и сделаем вид, что медленно отступаем, это будет правильно? Или мы должны кинуться отступать только тогда, когда они будут на расстоянии полёта стрелы? — Мухаммед смерил расстояние до скачущих во весь опор врагов и поддержал своего бека.

— Да, друзья мои! Нам следует сделать вид, что мы в ужасе и не знаем, как нам поступить. Давайте каждый попытается направить своего коня в свою сторону, но в основном к оврагу. Пусть наши враги думают, что мы потеряли голову от их грозного присутствия… — Все бродячие масхарабозы умерли бы от зависти, видя притворную толкотню кучки сгрудившихся воинов.

Вид мечущихся вдалеке всадников произвёл на нападающих самое благоприятное впечатление. Многие из скачущих навстречу своей гибели завизжали, другие начали нахлёстывать и без того резво бегущих коней, третьи затянули боевую песню. Никто из нападавших не подумал, куда двигается такая небольшая группа людей без вьючных лошадей и без запасных коней? Никому и в голову не пришло, что встретить в зимней степи джигитов без поклажи совершенно невозможно. Где и на чём спать, что покушать вечером, как укрыться от возможного бурана или метели? Куда денутся эти безголовые без воды? Где их нары, шатры и палатки? Где их котлы и женщины? Такие мысли, к сожалению, не посетили ни одного из преследователей.

Невероятная скачка джигитов Махмуд-султана навстречу жалкой кучке отщепенцев была настолько непредсказуемой, что сам султан не успел опомниться, как вместе со всей толпой двинулся навстречу неведомого, но такого жалкого врага. Он не успел подумать о том, что растянувшиеся по степи его войска, представляют желанную мишень для стрелков. Кто первый кинулся на горстку всадников, не обращая внимания на предводителей, никто не понял. Но никто не хотел отстать в этом стремлении отрубить врагу голову или захватить его в плен и насладиться воплями умирающего неприятеля. Махмуд-султану так и не удалось встать во главе джигитов, и он никак не мог пробиться в первые ряды преследователей. Его конь всегда медленно разгонялся. Он не был ленивый, но какой-то неповоротливый и никогда не стремился возглавить скачку. Султана это устраивало, поскольку он мог разглядеть всех врагов и выбрать того, кто послабей. Поэтому Махмуд-султан считался среди сыновей Джанибек-султана непревзойдённым мастером сабельного боя.

Первыми заметили нескольких незнакомых всадников в степи беглецы из Ясы, Бек-Ата-багатур и его брат Аба-Бакр. Они обратили внимание, что на горизонте, совершенно не боясь никого и ничего, спокойно передвигаются несколько всадников. Судя по всему, они были доглядчики, поскольку ни вьючных лошадей, ни приточенного к сёдлам груза у них не было. Старший из братьев, Аба-Бакр, весело гикнув, указал младшему на всадников у горизонта и весело заорал: