Шейбани-номад. Книга вторая. Имам времени

Вспоминая о годах постижения воинской науки, Махмуд вспоминал и то, что смерть Бекмурата, несколько лет назад, была для него настоящим, неподдельным горем. Он уже давно мог вогнать гвоздь в бревно и легко вытащить его наружу голыми руками. Мог, с утренней зари до заката, не слезать с коня и проделать несколько десятков фарсагов без собой усталости. Он мог не пить сутки и обходится без еды несколько дней в случае необходимости. Всё это были не его собственные достижения, это была заслуга старого, беззубого уйгура. Он своим примером и мастерством смог увлечь всех детей Джанибека. И надо было видеть плачущего настоящими слезами грозного, воинственного Джанибек-хана, провожающего к порогу Всевышнего простого уйгурского воина.

Сидя за дастарханом и вспоминая всю эту воинскую науку, Махмуд-султан понимал, что у простых кочевников не было ни времени, ни желания становиться опытными бойцами на саблях. Это было дело долгое и бесконечно муторное. Движение сабли, точное, отчётливое и полное, было залогом его долгой жизни. Готовясь к встрече со своими врагами, вернее, с врагами рода, он надеялся на то, что у Шахи-Бехта и его братишки, в долгих и неудачных кочёвках по Великой степи, не было возможности научиться воинским приёмам. Он даже не догадывался о том, что братья-беглецы не только бегали по степи, но и тренировались не меньше, а иногда и значительно больше, чем он сам и его многочисленные братья. А иначе, откуда бы шла их слава как бахадуров и великих батыров?

Махмуд-султана, братишку Шахи-Бехта, акыны назвали Батыром тогда, когда ему только-только исполнилось шестнадцать лет. Назвали за великую победу в серьёзном сражении. Не каждый взрослый воин доживал до славы батыра-мальчишки. Сейчас Махмуд может стать во главе десятка, через неделю у него будет уже сотня воинов, а через луну целая тысяча, так его уважают в степи!

Сыну Джанибек-султана понравился Чакмак. Грустную историю бегства из Сыгнака он слышал, уже наверное, в десятый раз. Но когда услышал впервые, то рассердился на правителей Сыгнака. Рассердился по-настоящему. Не за то, что они не позволили увезти девушку и развлечься с ней. Он бы тоже встал на защиту чести девушки, если она была из его эля*. Он был в ярости от того, что джигита побили за этот проступок. Ни одна женщина не стоит того, чтобы за неё отвечал своей спиной прославленный джигит. Унизить прилюдно мужчину за еретичку, никому не позволено. Первое, что сделал Махмуд-султан — он назначил Чакмака июзбаши. Должность достаточно высокая и ответственная. Этот сыгнакский житель нравился ему высоким искусством владения саблей, пикой, луком и другим оружием. Новый июзбаши показал, как хорошо он владеет барымтой. На деревянном чурбаке оставались довольно внушительные вмятины от ударов этой боевой камчой. Некоторых приёмов молодой султан не знал и с удовольствием постигал новые умения.

Более тысячи воинов с семьями, несколько больших табунов и многочисленные отары, двигались поздней осенью в сторону Сыгнака. Можно было подумать, что кочует чей-то довольно богатый эль в поисках забытого пути на зимнюю икстау. Но это было не так. Все знали, что они двигаются по степи не в поисках скорой зимовки, а в поисках огромной добычи. Осталось только одно — надо было каким-то образом выманить Мухаммеда и его брата из Сыгнака. Брать города, особенно так хорошо укреплённые, как Сыгнак, Махмуд-султан не мог. Не только он не мог этого сделать, этого не могли делать кочевники Великой степи. Ценнейшие знания предков-чингизидов были давно позабыты за ненадобностью.

Никому и в голову не могло прийти, что Мухаммеду Шейбану до смерти надоела его спокойная жизнь в Бухаре и Самарканде. Почти усыпила бездействием и ленью жизнь в Сыгнаке. Обучение в Бухаре было вынужденной передышкой в бесконечной череде отступлений и побед. Ко времени появления в Бухаре, Мухаммед понимал, что его знания, достаточно большие и значительные для кочевника. Но они незначительные и куцые для правителя большого цивилизованного государства. Мухаммед собирался не только править огромным, богатым государством, он хотел делать это хорошо! А как можно управлять государством, в котором множество медресе и тьма умнейших людей — толкователей Корана и Хадисов? Да любой из этих людей заткнёт его за поясной платок не в научном, религиозном диспуте, а в обыкновенном споре.

Поэтому он учился сам и все его друзья-родственники-соратники должны были учиться вместе с ним. Жаль до дрожи в руках и помутнения в голове, что самый близкий друг Алейке не рядом с ним. Хотя около него находится и поддерживает во всех делах Канбар-бий, кукельдаш. Тот нисколько не отставал в учёбе, но был довольно удачлив в воинском деле. Всё, что делал сейчас Мухаммед, делалось с учётом будущего правления. И жизнеописание, которое он регулярно просматривал и исправлял так, чтобы выглядеть не совсем сказочным четырёхруким героем с двумя огнедышащими головами. Он считал, что если будут незначительные неудачи в описании его жизни, это будет похоже на правду. Много внимания Мухаммед уделял описанию великих знатоков Корана и знакомству с ними.

Ещё одно занимало Мухаммеда — внезапный интерес его наложницы к деньгам. Не к самим деньгам, а к монетам и тому, откуда они берутся. А если государство без денег, это всё равно что тело без крови и юрта без очага и хозяйки. Именно Дамира подтолкнула его к более серьёзным раздумьям о природе денег и их производстве. Но делать деньги без государства смешно и небезопасно для здоровья и жизни. Поэтому, отложив эти мысли в дальний ящичек своего мозга, султан маялся от бездействия.

Ему давно опротивела мирная, тихая, спокойная и аккуратная жизнь в чистеньком Сыгнаке. Дамира радовала, но сколько можно радоваться постельным утехам? Даже в молодые годы, а себя Мухаммед считал чуть ли не стариком, он был не настолько сильно увлечён женщинами. Да, они занимали его, но воинская слава привлекала намного сильнее. За полгода домашнего, растительного существования, султан размяк и надеялся на то, что хоть кто-то нападёт на Сыгнак. Хотя ждать этого не приходилось. На укреплённый город может напасть только совершенно безмозглый и оголодавший до последней степени человек. Как-то он вспомнил себя восьмилетнего, стоящего за воротами Сыгнака возле дурно пахнущих стариков. Тогда он был ребёнок и совсем не боялся. За спиной стоял великой воин, его дед и его вооружённые, опытные нукеры. Уверенности, граничившей с наглостью, в нём тогда было выше самых высоких гор. Простиралась она так далеко, как Великая степь — от одного края мира до другого! Нынче нужна серьёзная встряска, иначе он заплесневеет, как кусок мяса в безветренную погоду, забытый возле юрты нерадивой хозяйкой.

Надоела Гасава с её неистребимым стремлением преумножить богатства обожаемого султана. Мухаммед подозревал, что Гасава с таким рвением защищает его и его богатство в память об его отце. В этом он не ошибался. Но он жив, и домоправительница истово умножала его благосостояние.

Султану не надоел только Тимур, его маленький сын. Он почему-то видел в нём своего отца. Со временем черты полузабытого лица Шах-Будаг-султана почти исчезли из его памяти, но когда он смотрел на ребёнка, то видел именно его лицо. Отцовский мягкий взгляд, его лаковые, но твёрдые руки, его поучающий голос. Никогда Мухаммед не думал, что может привязаться к кому-то ещё, кроме своего единственного брата. Он удивлялся, почему так долго не ехал к этому упрямому, но такому смешному и ласковому существу. Несмотря на то, что Дамира была не единственной его женщиной в Сыгнаке, и несмотря на то, что она ему надоела, он продолжал её навещать и разговаривать с ней.

Он целые дни проводил, возясь с ребёнком и разговаривая с Дамирой. Многое из того, чем занималась его наложница, казалось ему ненужным и даже смешным. Но некоторые вещи затронули его внимание. Например, ковровая мастерская. В ней он провёл некоторое время, заходя то утром, то в послеобеденное время, то ближе к вечеру. Мастера никогда не работали при светильниках. Но они работали, не разгибая спины. Мухаммед удивлялся тому, как безостановочно снуют их пальцы. Поначалу он забрёл из любопытства, после того, как посмотрел на ковры в своих покоях. Затем он пришёл туда с Махмудом и Канбаром, потом зачастил, как на обязательные тренировки с саблей и луком.

Каждый ковёр за день увеличивался на два-три пальца. Мастера и мастерицы сидели вплотную друг к другу, почти касаясь локтями соседа, но не мешая тому вязать бесчисленные разноцветные узелки. За их спинами стояли или сидели местные мальчишки и девчонки. Наложница объяснила, что это ученики. Когда персы отработают свой долг чести, то эти дети их сменят в мастерской и будут ткать такие же ценные и привлекательные ковры. Мухаммед подивился предусмотрительности женщины, но ничего не сказал. Ещё загордится!

Наблюдая за работой ковровщиков, он начал задумываться над нелёгкой участью пленных ремесленников. Когда Дамира рассказывала о них, султан лишь усмехался, думая о том, что персы должны радоваться, что не пасут овец под палящим солнцем, а их женщины не служат игрушками в домах богатых беков. Но, видя их напряжённые спины и мелькающие без устали пальцы, он постепенно, исподволь, начал проникаться к ним если не сочувствием, то мизерной долей участия. Постепенно, очень медленно, он начал понимать, что именно ремесленники создают все те красивые вещи, которые его окружают.

Если раньше он был уверен, что для хорошей жизни достаточно того, что делают женщины во время кочевий, то теперь понял, что только при упорном труде обученных ремесленников может получиться что-то достаточно ценное. Он разглядывал раму-станок и пять напряжённых спин за каждым из десяти станков. Мотки цветных шерстяных ниток, нож с крючком на конце. В детстве он думал, что все ковры и всё остальное появляется только в случае удачного грабежа. Так же думал и в юности. Но теперь, разглядывая медленную, ползущую словно улитка, работу ткачей, он думал о том, что не только ткачи медленно делают свою работу. Чем дольше её делает ремесленник, тем ценнее становится вещь. Тем более ценное сырьё он использует. Значит, всё зависит от времени? Но если руки не могут работать, никакое время не спасёт. Он посмотрел на свои сапоги, притопнул невысокими каблуками и снова подивился — эти сапоги не сняты с убитого джигита, их тачал сыгнакский сапожник. И новый халат сшит из ткани, сотканной местным мастером.

Когда он жил в Бухаре, то часто сетовал на дороговизну жизни в городе. Теперь он понимал, что все эти вещи появляются только потому, что их делают люди, обученные сложному ремеслу умелым мастером. Он даже по совету молчаливого Канбара сходил к кузнецу и посмотрел на двух подмастерьев и пятерых учеников владельца кузни. Если ковроткачи его удивили тишиной, то в кузнице он поразился тому шуму, копоти, гари и вони, что стояла там. Он и раньше знал, что хорошая сабля стоит очень дорого, но почему — даже не догадывался. Теперь он понял, что всё упирается во время, мастерство и опыт. Изысканная, ценная вещь, похожа на хорошо обученного воина.

Если дать в руки последнего жатака* сбалансированную, острую саблю, напялить на его драгоценную кольчугу, посадить на ферганца и выпустить против обученного, но безоружного воина с одной камчой в руках, то неизвестно, кто победит. Хорошо, что Гасава и Дамира дали послабления этим пленникам и не стали ухудшать их, и без того, тяжёлую жизнь. Теперь он становится богаче не потому, что грабит проезжих купцов, а потому, что его люди сопровождают купеческие караваны и на него работают ремесленники. Конечно, он никогда не откажется от воинской добычи. Это было бы глупо и нелепо. Но он понимал, что когда-то станет правителем не только воинов, но и многочисленных ремесленников. Чем больше их будет, тем богаче будет он сам и его государство. Не зря у Ахмада Мирзы в Кок-сарае такие красивые вещи. Какие у него ляганы, блюда, ковры, паласы, сюзане. А какая резьба по ганчу и дереву! А какой величественный дворец этот Кок-сарай! Но сам Ахмад-мирза был ему отвратителен своими гнусными привычками.

Мысли Мухаммеда перепрыгнули с ремесленников на эмира Тимура. Он был, конечно, любителем делать из голов пленников башни, но именно он привёз в Мавераннахр множество самых искусных ремесленников и заставил их работать на себя. Почти как Дамира. Но Дамира по своей женской натуре была жалостливой. Она освободила пленников и дала им свою защиту. Поэтому благодарные персы работали не за страх, а за совесть, а также на незначительное денежное вознаграждение. Их старший мастер и признанный старейшина Навуд, даже говорил с ней шёпотом, боясь звуками своего голоса испугать госпожу Дамиру. Несмотря на то, что сунниты и шииты были непримиримыми врагами и считали друг друга еретиками, но к Дамире было совсем другое отношение — уважительное и даже чуточку благоговейное. После того, как Урус-бек и Гасава спасли его внучку от надругательства, его благоговение распространилось и на остальных членов правящей верхушки Сыгнака.

Но Мухаммеда старейшина Навуд боялся. Была бы его воля, он бы хоть сегодня оставил Сыгнак за плечами и отправился в родную Персию. Но после освобождения он обещал две вещи своей спасительнице — отработать пять лет и подготовить несколько мастериц и мастеров из тех мальчиков и девочек, которых пришлёт Дамира. Ей удалось набрать два десятка учеников из семей самых бедных жителей Сыгнака или несчастных сирот. Никто не хотел стоять за спинами еретиков, да ещё чему-то учиться у них. Не думали горожане о том, что ковровщики всегда имеют пшеничную лепёшку с коровьим маслом и барашка в казане. Спесь и пренебрежительное отношение к чужакам закрыли для многих путь к безбедной старости.

Караван, пришедший с низовьев Яксарта, принёс соблазнительные и утешительные новости. Этот караван обогнал в пути большой эль, двигающийся в сторону Сыгнака. Во главе воинов, которых было «как горошин в стручке», стоял молодой сын Джанибек-хана, Махмуд-султан. Во время привала этот султан похвалялся, что вытащит жалкого Шахи-Бехта из Сыгнака, выпорет его камчой и голого выгонит в степь. Купцы не спорили. Их не касались интересы многочисленных вождей воинственных племён, снующих по Великой степи. Лишь бы их не грабили и не отбирали товары бесплатно. Прибыв в Сыгнак, купцы попали во дворец к хакиму Шейх-Мазид-бахадуру, которого поддерживал тимурид Мирза Ахмад. На самом деле Мирза Ахмад прекрасно знал, кто заправляет всем в Сыгнаке, но его не занимали такие мелочи, пока из присырдарьинских городков приходили положенные налоги.

Несмотря на то, что Шейх-Мазид был старше Мухаммеда лет на пятнадцать, он всегда прислушивался к его советам и пожеланиям. Он ещё помнил не только Абулхайрхана, он помнил и его отца. Шах-Будаг султан был старше Шейх-Мазида всего на семь лет, но хакиму было уже за сорок, а Шах-Будаг-султан так и не дожил до тридцати лет. Хаким был невысокого роста, коренастый, кривоногий, как все наездники, с угрюмым плоским невыразительным лицом. Несмотря на такую заурядную внешность, ум имел острый, гибкий, словно ветки тальника. А стрелял из лука намного быстрее и точнее, чем любой другой бахадур в степи. Семья его была большой. Четыре жены исправно рожали детей. Иногда Мазид сбивался со счёта — двенадцать у него сыновей или пока одиннадцать? Сколько дочерей у него родилось, он никогда не интересовался. Они уйдут из дома с богатым приданым, юртой, казанами, котлами и одеялами и поминай, как звали. Начнут в новой семье рожать детей.

Помня, с каким вниманием Мухаммед относится ко всем сплетням и новостям, приносимым купцами, Шейх-Мазид навострил уши при первых же словах о двигавшемся в сторону Сыгнака большом воинственном эле. Хакиму тоже было скучно заниматься хозяйственными делами. Это женщины пусть смотрят за ковровой мастерской и за нитками-иголками-паласами-пряжами, а он уже стосковался по хорошей рубке и счастливому набегу. Его совершенно не пугало то, что в сторону его города двигается вполне значительно войско. Он надеялся, что Мухаммед тоже будет рад возможности сразится с сыном Джанибек-хана. Тем более, что тот сам стремится к своей неминуемой гибели.

Глава вторая

Поздняя осень или ранняя зима — сложно сказать, что творилось за стенами домов, за воротами Сыгнака и на улицах города. Переход от осени к зиме был странным и непредсказуемым — то валил снег, то выглядывало солнце и обдавало промёрзшую землю тёплыми, ласковыми лучами, позволяя ненадолго вернуться в лето. Но напрасны были надежды на возвращение тепла. Время неумолимо заставляло смириться с холодами и покрепче кутаться в ватные шапаны и овчинные душегреи. Даже древние старики, помнящие все приметы изменения погоды, не могли предугадать, пойдёт завтра дождь или похолодает и выпадет снег? Небо часто обкладывали далёкие тяжёлые грязно-серые облака. Они были светлее в том месте, где в это время должно находиться солнце, но толку от него было мало. Чем дальше, тем меньше оно грело и почти не светило. В такое время люди сидели по домам, юртам и убогим кибиткам, разбирали настриженную шерсть, ели баранину и молили Всевышнего о том, чтобы дожить до следующей весны.

Мухаммед, в тёплом халате и устланных войлоком добротных сапогах, уютно расположился в седле. Барбарис, норовистый конь султана, стоял как вкопанный. Не умея разговаривать и не будучи человеком, он был великолепно обучен и слушался малейшего движения коленей наездника и поводьев. Хозяин редко обижал его плёткой. Чаще всего хвалил, ласково трепал по шее и даже делился кусочком вкусной лепёшки. Сейчас конь навострил уши, прислушиваясь к интонациям человеческих голосов. Ничего не понимал, но если голоса спокойные, без крика и воплей, то не будет вонять кровью. Барбарис боялся этого ужасного запаха. Он понимал, что кровь может привести и к его смерти. Ещё конь боялся лязга железа, хотя привык к этим звукам. Хозяин как нарочно останавливался возле странного сооружения, из которого нестерпимо воняло тяжёлым дымом и странным запахом ржавчины.

Пахло другими лошадьми. Эти запахи Барбарис различал. Он фыркнул в сторону своего приятеля, на спине которого располагался смешной двуногий, очень похожий на его хозяина. Такой же непонятный, с таким же голосом. Непонятные Барбарису, но привычные звуки, пока не привлекали внимания коней. В них не было знакомых команд, слыша которые Барбарис должен был или скакать, или идти шагом. Каждое такое слово-команда глубоко врезались в его память, поскольку подтверждались ударом тонкой плётки или вкусным угощением. Угощение следовало лишь тогда, когда ещё совсем молоденький Барбарис научился отказываться от собственных желаний и стал беспрекословно выполнять то, что ему приказывала плётка. Сопротивляться было бесполезно. Барбарис, на своём крупе хорошо усвоил, что чем больше сопротивляешься, тем сильнее страдаешь и получаешь болезненные удары. Сказать, что конь был умным, значит обидеть человека. Он был способным. Поэтому хозяин ценил его способности.

Ещё Барбарис не терпел, когда перед его мордой маячил зад какого-то другого коня. Он рвался вперёд, так, чтобы ветер свистел не только в его ушах, но и ушах его хозяина. Конь не понимал, почему он не всегда бежит в полную силу, почему хозяин натягивает противную уздечку с железкой. Та может порвать или поранить его губы. Эта штука была отвратительной на вкус. Барбарис так долго привыкал к ней, в конце концов забыл то время, когда ходил без удил. А ещё он знал своё имя. Радовался, когда хозяин гладил его по шее и говорил какие-то слова, добавляя «Барбарис». Конь понимал, что хозяин что-то хочет ему сообщить. Если голос ровный и тихий, то султан хвалил своего коня. А если в голосе звучали металлические звуки, то хозяин недоволен и может наказать. Не даст кусочка хлеба и не станет сам снимать седло с его спины.

Другие тоже аккуратно снимали седло, но хозяин при этом говорил что-то, вроде бы родное и знакомое. А конюх молча сдирал седло, водил щёткой по потной спине, затем набрасывал тёплую попону. Никакого удовольствия от этих необходимых действий Барбарис не испытывал. Если раньше ему было всё равно, кто сидит в седле на его спине, то сейчас его это занимало и приводило в уныние, если хозяин был чем-то недоволен. Поэтому от всей своей лошадиной доброй души старался не огорчать близкое ему существо и выполнять все команды так быстро. как только мог. Вот и сейчас, Барбарис, услышав тонкий свист, сделал несколько шагов вперёд. Он давно знал — если раздался такой звук, нужно сделать несколько шагов вперёд. Он не мог считать, но чувствовал, в каком именно месте следует остановиться. И конь встал там, куда хозяин хотел его поставить. Тут же получил ласковое прикосновение рукой в тёплой рукавице к своей холке. Конь был доволен. Он правильно понял хозяина. Еще довольнее был Мухаммед. Между ним и его новым конём устанавливается та же связь, что и с его любимым с детства Лачином.

Вот уже два дня он со своими соратниками продвигается в сторону заката, но нигде не видно противника. Тот прилюдно похвалялся голым выгнать Мухаммеда на мороз. «Посмотрим — грустно думал султан, непривычно тоскуя по тонким ручкам своего сына — посмотрим, кто кого выгонит на мороз. Кто будет есть жирного барашка и получать утехи от новых женщин, а кто вынужден будет бежать по степи, спасаясь от преследования». Рядом с Барбарисом пританцовывал на тонких бабках конь Якуб-бека, младшего брата Канбар-бия.

— Брат мой, уважаемый Мухаммед-султан! Позволь мне сказать несколько слов о новых врагах? — Мухаммед недовольно дёрнул щекой.

— Якуб, мы на походе. Может быть, ты ещё с коня спустишься и на колени встанешь? Некогда жемчужные словеса развешивать по саксаулу, говори без затей. — Младший брат кукельдаша только этого и ждал от султана. Он тоже не терпел лишних слов. Они мешали донести основную суть дела до повелителя, а так же шутить и сочинять разные небылицы.

— Мы уже два дня ползём по степи и не видим никаких признаков ни больших, ни маленьких караванов, ни войска. Даже никто не кочует, кроме нескольких наших семей, что задержались на кузеу и торопились в свои урочища. Вот уж лентяи, перепились кумысом и застряли на осенних пастбищах. Они тоже ничего интересного не рассказали. Никто из них не видел чужих в степи.

— Якуб, а твои люди из манглая* ничего не заметили? — Якуб недовольно скривился, как от кислого или гнилого яблока. — Ты допускаешь, что купцы могли по какой-то причине нас обмануть?

— Брат, я не думаю, я знаю, что мои нынешние доглядчики, эти косые и слепые бездельники, дальше горизонта ничего не видят. Было у меня несколько хороших лазутчиков, но один заболел и остался в Сыгнаке. Другой батыр только что женился и не захотел бросать свою раскрасавицу. Ты знаешь, я бы на такой не женился!

— Почему? — Мухаммеду было не очень интересно слушать новые мужские сплетни, но он бы и сам в это время с удовольствием сидел возле Дамиры и Тимура.

— Как почему? Ты же был на свадьбе у Дильшода? Ты что, не разглядел его жену? — Все вокруг весело засмеялись. Громче всех смеялся Махмуд. Даже Канбар-бий улыбнулся уголками твёрдого рта.

И тут султан вспомнил незадачливого джигита, его невесту и свадьбу, над которой втихомолку потешался весь Сыгнак. Дильшод, как многие другие пластуны, был невысоким, юрким и пронырливым джигитом. Все окружающие смеялись и говорили о том, что если он захочет, то может спрятаться в бешике у любого младенца, настолько он увёртливый. И вот этому сильному и опытному разведчику, но довольно мелкому джигиту, понравилась девушка в полтора раза выше него и гораздо массивнее. Слов нет, она была довольно привлекательна и хорошо бы смотрелась рядом с джигитом высоким и крупным. Но рядом с Дильшодом она была как гора рядом с мышью. Никто не верил в то, что девушка полюбила Дильшода, но она сама с удовольствием согласилась на свадьбу, когда знаменитый лазутчик посватался к ней.

Если жених с невестой стояли далеко друг от друга, всё было хорошо. Но когда они были рядом, мало кто мог удержаться от смеха. Громче всех хохотал дружка Дильшода, высокий и упитанный Обоз. Над ним мало кто посмеивался, однако и его невеста была его полной противоположностью — курносая и низенькая толстушка Ойниса. Все приближённые Мухаммеда пришли к заключению, что друзьям просто необходимо поменяться невестами. Именно это и вспомнил сейчас Якуб. Сам Якуб, большой ценитель женской красоты и любовных утех, ничем не отличался от других мужчин и имел трёх наложниц, но до сих пор не влюбился и не женился. Долгое время Якуб не мог без улыбки вспоминать своего самого искусного следопыта и горько сетовал на его отсутствие. Мухаммед заулыбался, вспомнив если не все мелочи, но саму эту ситуацию. Кто только не смеялся над Дильшодом. Но тот упорно шёл к своей цели. И невеста могла встать во весь свой немалый рост и треснуть обидчика, если кто-то начинал слишком громко обсуждать столь разительно несхожую пару.