Вопросы к двенадцати книгам Метафизике. Книги III - VII

К другому доводу, который был в противоположном смысле, который доказывал, что через близкую причину вещь более познаётся, когда говорится: «Через то вещь более познаётся» и т. д. — допускается. Ты говоришь, что через удалённую причину и т. д. Следует сказать, что это истинно о внутренних причинах: через удалённую причину [вещь познаётся] более в возможности и [причина] делает [вещь] познанной в возможности, как первая материя и удалённая форма. Но это не истинно о причине, удалённой внешней, что она [познаётся] в возможности, но она более актуальна и более благородна по сущности, чем причина близкая. Поэтому довод не заключает, и потому и т. д.

ВОПРОС V.Но о началах доказательства и т. д.

Относительно этой части [спрашивается]: являются ли первые начала предметом рассмотрения какой-либо [одной] науки. Аргументируется, во-первых, что нет.

Если бы первые начала были предметом рассмотрения какой-либо науки, то они рассматривались бы всеми науками. Но это ложно, ибо [тогда] это было бы излишним. Следствие очевидно: по тому же основанию, по которому одна наука рассматривала бы начала доказательства, [рассматривала бы] и другая, ибо все науки одинаково относятся к первым началам.

Равным образом: если бы какая-либо наука рассматривала первые начала, то [делала бы это] либо определительным способом, либо доказательным. Но ни тем, ни другим способом. Следовательно, и т. д. Предположение очевидно из достаточного деления, ибо доказательство и определение суть способы рассмотрения чего-либо и определения о чём-либо, [как сказано во] II книге «Второй аналитики». Природа способа деления сводится к способу определения, поскольку через него некоторым образом находится определение. Но первых начал не может быть определение, ибо определение есть нечто несоставное, [как сказано в] III книге [«Метафизики»] и V книге «Топики».

Равным образом: если бы первых начал было определение, то нечто было бы познано прежде них, что ложно. И не может быть доказательства начал, ибо доказательство касается свойства предмета и аксиомы, из которой доказывается свойство; и тогда аксиомы доказывались бы через более известные положения, и таким образом из первых положений некоторые были бы сами по себе известны, а некоторые скрыты, что ложно. Отсюда первые начала не доказываются, как хочет Аристотель в I книге «Второй аналитики», и [не доказывается] то, через что человек есть человек, ибо оно главнее в бытии.

И к этому намерению говорит Комментатор в прологе первой [книги] Линкольнского. Подобным образом все науки рассматривали бы один предмет, ибо все науки одинаково пользуются первыми аксиомами. Следовательно, все доказательные науки сходились бы в одном предмете, относительно которого доказывались бы аксиомы; и [тогда] все науки рассматривали бы одно свойство через одну и ту же причину. И таким образом следовало бы, что всякая наука была бы одна, что ложно.

Равным образом: если бы какая-либо [наука] рассматривала первые начала, то преимущественно это была бы эта [наука], поскольку она наиболее причинная. Но она не может их рассматривать, ни определять, ни доказывать, ибо, как сказано, они не могут быть определены, ни доказаны — ни априори, ибо тогда нечто было бы просто прежде них; ни апостериори, ибо такое доказательство было бы из более известного, но ничто не известнее первых начал доказательства.

ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ утверждает Аристотель в IV книге [«Метафизики»], в той главе: «Следует сказать, [принадлежит ли] одной или различным наукам...», где говорит, что к одной науке, а именно к метафизике, относится рассмотрение первых аксиом, поскольку к ней относится рассмотрение сущего как сущего.

ВОПРОСVI. Всецело, которые субстанций и т. д.

Относительно этой части [спрашивается]: относится ли к одной науке рассмотрение всех субстанций. Аргументируется, во-первых, что нет.

Ибо если бы это было так, то [тогда] была бы одна наука, а все другие науки были бы излишними. Но это ложно, ибо ничто не излишне в природе и в искусстве, как говорит Комментатор в I книге «Физики». Следствие очевидно: если одна наука рассматривает все субстанции, то [она рассматривала бы] и все акциденции, ибо одной и той же науки [дело] — рассматривать предмет и свойства, собственные этому предмету, как явствует из I книги «Второй аналитики». И так, если бы всё рассматриваемое относилось к одной науке, то [тогда] была бы одна наука; или если бы их было несколько, то другие были бы излишними.

Равным образом: те [вещи], которые не сходятся в одном основании, не рассматриваются одной наукой, ибо наука [имеет дело] не с теми [вещами], которые различаются по формальному основанию. Но все субстанции не относятся к одному основанию, ибо из субстанций одни вечны, другие разрушимы; а разрушимое и неразрушимое различаются более чем по роду и более чем по виду, как явствует из X книги [«Метафизики»].

Затем аргументируется, во-вторых, что одна наука не рассматривает субстанцию и акциденции. И это вопрос, который поднимает Аристотель в этой [книге]: «Далее, [идёт речь] о субстанции только теоретическая [наука] или...» И это так: если бы одна наука была о субстанции и акциденции, то о субстанции было бы доказательство. Но это ложно, [как сказано в] VII книге [«Метафизики»], ибо субстанции [свойственно] определение, а доказательство [свойственно] акциденциям, как явствует из I книги «Второй аналитики». Следствие очевидно: раз одна наука была бы [наукой] обо всех акциденциях и субстанциях, то как доказывались бы акциденции, так и субстанции.

ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ обоих [вопросов] утверждает Аристотель в IV книге [«Метафизики»], где говорит: «Сущее же говорится многими способами...» и т. д.

К вопросу следует сказать, во-первых, что одна наука должна рассматривать все субстанции под общим основанием, поскольку они суть главные части сущего. Во-вторых, следует сказать, что одна наука должна рассматривать все субстанции и все акциденции под общим основанием. В-третьих, следует сказать, что одна наука не должна рассматривать все субстанции и все акциденции под собственными основаниями.

Довод первого заключения: к одной и той же науке относится рассмотрение частей и целого. Но одна наука должна рассматривать то, что относится ко всем субстанциям как целое. Следовательно, и т. д. Большая посылка очевидна из I книги «Второй аналитики». Меньшая также очевидна из IV книги [«Метафизики»], ибо одна наука, как метафизика, рассматривает сущее как сущее, частями которого являются главные субстанции, как явствует там же.

Довод второго заключения: рассмотрение тех [вещей] относится к одной науке, которые содержатся как части аналогично под одним аналогичным целым, как явствует из IV книги [«Метафизики»]. Но субстанции и акциденции содержатся под сущим как сущим, и сущее сказывается о них аналогически, ибо прежде сказывается о субстанции, а после — об акциденциях, которые приписываются субстанции как предмету, как говорит Комментатор в IV книге [«Метафизики»].

Равным образом: если одна и та же наука не должна рассматривать акциденции и субстанцию, то трудно указать, какая наука должна рассматривать акциденции относительно субстанции; более того, [следует сказать], что никакая, — а это против Аристотеля в I книге «Второй аналитики», ибо одной и той же науки [дело] — рассматривать предмет просто и свойства предмета, как говорится в I книге «Второй аналитики». Следствие очевидно: если одна наука не рассматривает субстанцию и акциденцию, то к различным наукам относилось бы рассмотрение субстанции.

Довод третьего заключения: если бы одна наука рассматривала все субстанции и акциденции под собственными основаниями, то [тогда] была бы одна наука; или если бы их было несколько, то другие были бы излишними. Но и то, и другое неудобно, как доказано ранее. Следствие очевидно: если бы одна наука рассматривала все субстанции и акциденции, то [тогда] была бы одна наука, которая давала бы совершенное знание обо всём; или если бы было несколько наук, другие были бы излишними.

Через это — к доводам. Первый довод очевидно решён: истинно, что специальные науки одинаково относятся к первым началам, но [дело обстоит] несходно в отношении первой философии, которая есть причинная; и по этому основанию геометрия и арифметика были бы излишними, ибо таким образом одно и то же одним и тем же способом определялось бы в различных науках.

Должно заметить, однако, что хотя одна наука рассматривает субстанцию и акциденцию, однако она рассматривает субстанции преимущественно, ибо поскольку некая наука [имеет дело] со многим, содержащимся под одним аналогичным [понятием], она преимущественно [имеет дело] с тем, от чего зависит другое и чему [другое] приписывается. Но субстанция и акциденции содержатся под сущим аналогически, и от субстанции зависят акциденции в бытии и познании, и [акциденции] приписываются субстанции, и субстанция есть сущее преимущественно. Следовательно, та наука преимущественно рассматривает субстанции.

Далее должно заметить, что, хотя эта наука рассматривает субстанции под общим основанием, однако она рассматривает некоторые субстанции под собственными основаниями, как абстрактные субстанции, ибо они преимущественно имеются в виду этой наукой как цель. И основание субстанции преимущественно и благороднее находится в них, как будет видно в XII книге [«Метафизики»]; отсюда все трактаты упорядочены к трактату об абстрактных субстанциях. И это было доказано Альбертом [Великим] в I и II книгах «О возникновении», говорящим, что некая наука рассматривает нечто под одним общим и общим [для многих] основанием, и тогда то, в чём это основание находится прежде, рассматривается под собственными основаниями. Так, основание сущего, которое обще всем субстанциям, по крайней мере аналогическим, прежде всего присуще отделённым субстанциям, поскольку они суть причины других; а поскольку нечто присуще причине и причинённому, прежде и достойнее присуще причине, [как сказано во] II книге [«Метафизики»] и у Комментатора во II книге «Физики». Это также [показано] Аристотелем в книге «О возникновении», где, рассматривая возникновение в общем, он рассматривает первые возникновения и разрушимые [вещи] под собственными основаниями, а именно элементы.

К доводам. К первому: «Если одна наука...» — отрицаю следствие, ибо одна есть наука, которая рассматривает все субстанции под общим основанием сущего, а не под собственными основаниями, и [рассматривает] абстрактные субстанции. Но рассматривать субстанции и акциденции согласно собственным основаниям не относится к одной науке, но ко многим, как показано.

К другому доводу: «Те, которые не сходятся...» — следует сказать, что не обязательно, чтобы те [вещи], о которых [идёт речь] в одной науке, сходились в одном однозначном основании, но достаточно, чтобы они сходились в одном аналогичном основании, как явствует из IV книги [«Метафизики»]. Ты говоришь, что все субстанции... Следует сказать, что истинно: вечные и подверженные возникновению субстанции не сходятся в одном однозначном основании, но однако в одном аналогичном основании сущего, и этого достаточно для единства науки.

К другому: «Если бы была одна наука о субстанции...» — следует сказать, что не следует, ибо не одним и тем же способом одна наука рассматривает и то, и другое, а именно: доказывая субстанцию так, как доказывает акциденцию, но определяя субстанцию и доказывая акциденцию о предмете, как будет видно полнее в последующем.

ВОПРОСVII. Далее, чувственные субстанции и т. д.

Относительно этой части [спрашивается]: существуют ли помимо чувственных субстанций некоторые другие, которые были бы того же вида, как полагал Платон об идеях. Аргументируется, во-первых, что да.

Ибо наука [имеет дело] с этими низшими вещами, как все полагают. Но наука [имеет дело] только с идеями, которые неразрушимы, как явствует, ибо о разрушимом нет науки через положения разрушимого. Следовательно, необходимо полагать некоторые неразрушимые [вещи], которые были бы того же вида и были бы началом науки о низших [вещах].

Равным образом: возникновение чувственных [вещей] вечно. Следовательно, необходимо полагать некоторые субстанции помимо чувственных, которые были бы неразрушимы. Антецедент очевиден из II книги «О возникновении» и I и VIII книг «Физики». Доказательство следствия: чувственные [вещи] разрушимы, а разрушимое не есть причина вечного возникновения. Следовательно, необходимо полагать помимо чувственных субстанций нечто неразрушимое, как идеи, которые суть причины вечного возникновения.

Равным образом: всё, что есть таково по причастности, сводится к тому, что есть таково по сущности. И это очевидно, ибо раскалённое железо, которое есть таково по причастности, сводится к огню, который есть таков по сущности. Но те чувственные [вещи] суть таковы по причастности, ибо низшие [вещи], имеющие форму в материи, причастны природам и сущностям, как чувственный человек причастен человеческой природе. Следовательно, они сводятся к чему-то таковому по сущности, а это не что иное, как идея.

ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ утверждает Аристотель в VII книге [«Метафизики»], в той главе: «О субстанции же [идёт] исследование всех...»

К этому вопросу следует сказать, что помимо чувственных субстанций нет некоторых субстанций, которые были бы того же вида, что и эти чувственные субстанции. Во-вторых, следует сказать, что вполне [можно] допустить некоторые субстанции помимо чувственных, которые не суть того же вида.

Довод первого заключения: если бы была некая субстанция помимо чувственных того же вида, как полагал Платон об идеях, то она была бы либо внутри неба, либо вне [неба], и это известно через достаточное деление. Но ни тем, ни другим способом нельзя сказать, что эти идеи находятся в небе, ибо небо есть предел чувственных тел; [и] не может быть вне неба, ибо ничто вне неба не есть того же вида, что и чувственные [вещи].

Равным образом: разрушимое и неразрушимое различаются по роду и более чем по виду, [как сказано в] X книге [«Метафизики»]. Но если бы идеи существовали, то они были бы вечными, согласно Платону. Следовательно, они не того же вида, что и эти низшие [вещи], как он хотел.

Некоторые хотят и говорят на это основание, что Аристотель говорит о естественном роде в X [книге], поскольку говорит, что разрушимое и неразрушимое различаются по роду. Это не имеет силы, ибо если бы он говорил о естественном роде, то ничто не доказывало бы против Платона, ибо Платон допустил бы, что они различаются по естественному роду, поскольку эти идеи абстрагированы от материи, а чувственные [вещи] соединены с материей. Но Платон полагал, что они сходятся в логическом и однозначном роде. И в этом отношении Аристотель опровергает его. И там сказано Комментатором, что тело не сказывается о возникшем теле и невозникшем иначе как эквивокально. И говорит Аристотель в III книге [«Метафизики»], что полагающие идеи ничего не делают, но говорят подобное тем, кто выдумывает бессмертных богов, подобных по формам людям, то есть что Бог того же вида, что и человек, что считается неудобным.

Довод второго заключения: движение вечно. Следовательно, необходимо, чтобы была вечная субстанция помимо чувственных субстанций. Антецедент очевиден из VIII книги «Физики». Следствие доказывается, ибо никакая форма и чувственная субстанция в величине не может произвести вечное движение, как говорится там же.

К доводам. К первому: «Если наука [имеет дело] с вещами» — допускается, но отрицается меньшая посылка. К доказательству: «Наука [имеет дело] не с разрушимым» — следует сказать: напротив, ибо Аристотель передаёт науку о возникшем и разрушимом в [книге] «О возникновении». Но я вполне допускаю, что нет науки о разрушимом согласно частным основаниям, но [есть] через общие основания.

К другому доводу — разъяснение: я вполне допускаю, что помимо чувственных субстанций есть другие субстанции, которые однако не того же вида, что и чувственные.

К другому: «Всё, что есть таково...» — допускается, что то, что есть таково по причастности, сводится к чему-то таковому по сущности. Однако не обязательно, чтобы то [к чему сводится] было отделено от того, к чему сводится.

Для понимания этого должно заметить, что причастность в действительности трояка. Одна — когда нечто причастно части сущности другого, как раскалённое железо причастно огню; и эта причастность [происходит] через сведение к огню, который сам по себе отделён от железа. Другая — причастность, когда нечто причастно всей сущности другого, как индивиды — виду, а виды — роду; и то, что так чему-либо причастно, не сводится к чему-то отделённому от него, ибо так причастное есть совершенное; но если бы оно было несовершенным, тогда нужно было бы, чтобы оно сводилось к чему-то внешнему, которое было бы совершенным, как сказано о раскалённом железе. И я утверждаю, что вид причастен роду не согласно [логическому] основанию, как некоторые говорят, но реально, ибо род есть реальная часть вида. Подобным образом составное [существо] так причастно чтойности через нечто внутреннее, что включает [её], как форму, которая есть вся чтойность.

Третья — причастность, как низшие [вещи] причастны бытию высшего и подобиям; и это эквивокально называемая причастность, и она [происходит] через сведение к внешнему, как низшие сводятся к высшим. Из этого различения очевидно решение довода. Отсюда не обязательно, чтобы чувственный человек, из того что имеет причастное бытие, сводился к отделённому человеку, но сводится к чему-то внутреннему, как к виду или к форме, которая есть вся чтойность по сущности; но составное [существо] есть имеющее чтойность и причастное ей.

ВОПРОСVIII. Далее, если кто помимо видов и т. д.

Относительно этой части спрашивается: абстрагированы ли математические [предметы], как линии и величины, от чувственных [вещей] по бытию. Аргументируется, во-первых, что да.

Ибо если бы они не были абстрагированы, то математические науки не были бы вечными. Это ложно. Следствие очевидно: если бы они не были абстрагированы от чувственных [вещей], то при разрушении чувственных [вещей] они сами разрушались бы, и, следовательно, наука, поскольку они находились бы в чувственных [вещах], при разрушении которых сами математические [предметы] разрушались бы.

Равным образом: если бы математические [предметы] не были абстрагированы от чувственных [вещей] по бытию, то математические науки не были бы истинными и достоверными. Это ложно, ибо они находятся в первом порядке достоверности, как хочет Аристотель и Комментатор во II книге [«Метафизики»]. Доказательство следствия: геометр доказывает, что прямая линия касается круга в точке, но чувственная линия никогда не касается круга в точке; подобным образом и в остальном.

Равным образом: те [вещи], которые неподвижны, абстрагированы от чувственных [вещей], ибо при движении нас движется всё, что в нас. Но математические [предметы] неподвижны, как явствует из текста. Следовательно, и т. д.

Равным образом: как вещь относится к интеллекту, так и к бытию, поскольку интеллект следует бытию и порядку вещей, [как сказано в] III книге «О душе». Но математические [предметы] мыслятся помимо чувственных [вещей], [как сказано в] VI книге [«Метафизики»] и I книге «Физики». Следовательно, они абстрагированы по бытию.

Равным образом: если бы математические [предметы] не были абстрагированы от чувственных [вещей] по бытию, то два тела были бы в одном месте. Но это ложно, [как сказано в] IV книге «Физики». Следствие доказывается, ибо естественное и математическое тело были бы в одном месте.

ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ явствует из Аристотеля в XIII и XIV книгах [«Метафизики»], где он говорит против этого.

Заметь: [были] три мнения. Первое — Пифагора, который сказал, что математические [предметы] абстрагированы по бытию от чувственных [вещей]; и доводы этой части затронуты. Но это мнение не имеет силы, ибо если бы математические [предметы] были абстрагированы по бытию от чувственных [вещей], то все математические науки были бы об абстрагированном по бытию от чувственных [вещей]. Но это ложно, ибо астрономия не [имеет дело] с линиями и величинами, абстрагированными от чувственного неба, или же следовало бы допустить некое небо помимо этого чувственного, что ложно. Подобным образом перспектива не [имеет дело] с величиной, абстрагированной по бытию от чувственных [вещей], поскольку она [имеет дело] со зрительной величиной. Следствие доказывается: если бы математические [предметы] были абстрагированы от чувственных [вещей], а математические науки [имеют дело] с математическими вещами, то все математические науки были бы об абстрагированных вещах, и, следовательно, астрономия и перспектива.

Другое было мнение, полагающее математические [предметы] иными от чувственных [вещей], и, однако соединёнными с чувственными [вещами], как передаёт Аристотель в тексте, ибо они полагали промежуточные [вещи] между идеями и чувственными [вещами], и однако [говорили, что они] находятся в чувственных [вещах]. И это подобно тому, что говорят, что измерения существуют сами по себе, которые проникают все чувственные тела, которые они называют местом чувственных тел. Это мнение не имеет силы, ибо если бы это было истинно, то идеи подобным образом были бы в чувственных [вещах], но это неудобно для полагающих идеи. Подобным образом, [неудобно] потому что математические [предметы] были бы в чувственных [вещах], подобно идеям, поскольку и те, и другие берутся через абстракцию.

Равным образом: если бы это было так, то два тела были бы в одном месте, что против Аристотеля в IV книге «Физики». И невозможно это не только о двух физических телах, но и о физическом и математическом, поскольку и то, и другое имеет измерения, основания которых [требуют], чтобы два тела не были в одном месте. Следствие первого очевидно, ибо математическое и естественное тело, поскольку они соединены, были бы в одном [месте].

Равным образом: если бы это было так, то неподвижные [вещи] были бы в движущихся чувственных [вещах], что весьма невероятно, ибо таким образом просто неподвижное двигалось бы, поскольку при движении нас движется всё, что в нас, [как сказано во] II книге «Топики». А то, что абстрагировано, никоим образом не движется. Отсюда это мнение глупо и достойно осмеяния, ибо Аристотель не аргументирует в его пользу, так как оно не имеет никакого кажущегося основания.

Третье — мнение Аристотеля и Комментатора, что математические [предметы] тождественны с чувственными [вещами] и не абстрагированы от чувственных [вещей] по бытию. И это явствует из XIII и XIV книг [«Метафизики»] и II книги «Физики», так что одна и та же линия по бытию — математическая и чувственная. И это может быть доказано: если бы это было не так, то они были бы либо отделены от чувственных [вещей], либо соединены с чувственными [вещами], и это истинно через достаточное деление. Но они не отделены от чувственных [вещей], как хотело первое мнение, и не соединены, как хотело второе мнение.

Тогда должно заметить, что они абстрагированы по основанию от чувственных [вещей]. И это очевидно, ибо те, чьи основания и интеллекции абстрагируются от чувственных [вещей], те абстрагированы от них по основанию. Это очевидно. Но определения и интеллекции математических [предметов] абстрагированы от чувственных [вещей], как явствует из VI и VII книг [«Метафизики»] и II книги «Физики».

К доводам. К первому: «Если бы математические [предметы] не были абстрагированы по бытию...» — отрицаю следствие, ибо науки [имеют дело] не с чувственными [вещами] согласно индивидуальным основаниям, но согласно общим основаниям. Отсюда, несмотря на то что математические [предметы] по бытию находятся в чувственных [вещах], интеллект однако может абстрагировать их, как прежде [сказано] апостериори, ибо количество первее качества. Следовательно, оно может быть абстрагировано интеллектом, поскольку это делает чувство, которое есть низшая сила, [и] воспринимает одно раздельно, что соединено с другим по бытию, как зрение воспринимает белизну раздельно, которая соединена со сладостью в молоке. Следовательно, тем более интеллект. И так, несмотря на то что математические [предметы] находятся в чувственных [вещах], науки всё же могут быть вечными, поскольку происходит абстракция от них согласно общим основаниям. А то, что различаются абстракция общая и частная и абстракция математических [предметов] от чувственных [вещей], должно быть рассмотрено в математике и во II книге «Физики».