Развод в 50: Измена в Прямом Эфире

- Как нет?

- Вообще не отображается. Словно женщина звонила не с телефона.

Глава 6. Право на ревность

- Словно не с телефона, - повторила я.

Нелли стояла у двери студии, прижимая к груди планшет. В обычные вечера после сложного звонка она начинала говорить быстрее, перечисляла технические причины, звала Тимура и злилась на связь. Сейчас она явно старалась не произнести лишнего в помещении, где любой микрофон вдруг перестал казаться безобидным.

- Я проверила входящие, внутренние линии и резервный шлюз, - сказала она. - Ничего. На месте звонка пустое поле.

- Сохрани все, что есть.

- Там нечего сохранять.

- Значит, сохрани пустое поле.

Нелли кивнула. Я вернулась к микрофону, потому что музыка заканчивалась. До полуночи оставалось почти сорок минут, и люди продолжали звонить. Раньше я считала невидимую часть разговора, до эфира, защищенной обычной порядочностью. Теперь она казалась слишком слабым замком.

После программы Тимур выгрузил запись эфира на отдельную флешку. Нелли распечатала журнал звонков, где между двумя номерами действительно оставалась пустая строка с временем подключения. Мы втроем смотрели на нее так, будто бумага могла смутиться и выдать правду.

- Может, сбой? - спросил Тимур.

- Может, - ответила я.

Мне не хотелось превращать любую ошибку системы в доказательство против Олега. Но еще меньше хотелось снова принять удобное объяснение только потому, что оно позволяло поехать домой и лечь спать.

Домой я приехала после часа ночи. В прихожей горел свет, на столике лежала записка Олега: "Рыба в холодильнике. Разогреть десять минут. Не оставляй себя без ужина из-за меня".

Рыбу я съела. Голод не был супружеской позицией. После душа я закрылась в гостевой комнате.

На следующий день Милена пришла на работу около трех.

Я сидела в маленькой монтажной без окон и переслушивала фрагмент со Снегирем. Артемий занял соседнюю комнату, где оцифровывал кассету. Жанна ушла к Борису обсуждать юбилейную программу, а Тимур проверял служебную систему со специалистом, которого пригласили не из "Резонанса".

На экране передо мной дорожка голоса Снегиря обрывалась ровно после слова "эфир". Никакого щелчка, никакого шороха отключения. Просто конец.

Дверь открылась без стука.

Милена вошла и сразу закрыла ее за собой. На ней были темные джинсы, черный свитер и короткая куртка, которую она не сняла. Волосы собраны в хвост. Лицо без привычного рабочего макияжа выглядело моложе и упрямее.

- Я могу объяснить, - сказала она.

- Это любимая фраза людей, которых застали.

- Я не знала, что линия открыта.

- Верю.

Милена замерла, будто готовилась к сопротивлению и не поняла, почему его нет.

- Правда?

- Если бы ты хотела, чтобы я услышала, ты выбрала бы способ, при котором не пришлось бы рисковать моей работой. И не стояла бы потом с таким лицом.

- С каким?

- С лицом человека, который рассчитывал однажды победить, но не хотел, чтобы его увидели во время соревнования.

Она отвела взгляд.

- Это не то, что вы думаете.

- Не произноси эту фразу. Она устала сильнее меня.

Милена расстегнула куртку, но осталась стоять. Я не предложила ей сесть. Мне не хотелось разыгрывать прием у ведущей, которая умеет помочь любой женщине назвать свою боль. Милена была не слушательницей. Она работала со мной почти год, знала расписание моих эфиров, знала, какой чай я пью, знала, что Олег иногда встречает меня после программы. И все равно легла с ним в соседней студии.

- Между мной и Олегом все сложнее обычной измены, - сказала она.

- Нет.

- Вы не знаете.

- Я знаю достаточно. Ты можешь рассказывать себе что угодно о сложности, судьбе и причинах. Но сначала назови простое.

Ее губы сжались.

- Я не обязана отчитываться перед вами.

- Как продюсер ты обязана объяснить, почему использовала рабочую студию во время моего эфира. Как женщина ты мне ничего не обязана. Можешь выйти и больше со мной не разговаривать.

- А как жена?

- Как жена я имею право на правду от мужа. Не от тебя. Но ты пришла объяснять. Значит, объясняй без красивой дымки.

Милена подошла к столу. Между нами оставалось меньше метра.

- Вы хотите, чтобы я сказала это вслух?

- Да.

- Зачем?

- Потому что "сложнее обычной измены" звучит так, будто вы с Олегом спасали мир, а брюки расстегнулись из-за высокой цели.

Она вспыхнула.

- Вы видели не все.

- Мне хватило.

- Вы думаете, я просто молодая дура, которая решила забрать чужого мужа?

- Я пока думаю, что ты взрослая женщина, которая спала с моим мужем и теперь хочет говорить о чем угодно, кроме этого.

Несколько секунд Милена молчала. В тесной комнате гудел компьютер. За стеной кто-то передвинул стул.

- Я спала с Олегом, - сказала она.

Слова оказались тяжелее, чем я ожидала. Не потому, что я сомневалась. Я видела их вместе, слышала дыхание Милены, знала движения рук мужа. Но до этой минуты во мне еще жила мелкая, стыдная возможность: вдруг он действительно остановился на каком-то странном ритуале, вдруг измена была не такой полной, как казалось.

Милена уничтожила эту возможность четырьмя словами.

- Давно? - спросила я.

- Несколько месяцев.

- Здесь?

- Не только.

- У нас дома?

Она быстро подняла глаза.

- Нет.

Я не знала, верить ли. Но ответ прозвучал без паузы, и на сегодня этого было достаточно.

- Сколько раз?

- Я не считала.

- Удобно.

- Вы хотите цифру, чтобы стало больнее?

- Нет. Я хочу понять, где заканчивается моя жизнь и начинается ваша.

Милена прислонилась бедром к краю стола.

- У нас нет общей жизни.

- Значит, только секс?

- Я не сказала этого.

- Я не собиралась влюбляться в него.

- Ни одна любовница в истории мира не собиралась. Это не освобождает место в календаре.

- Я не прошу вас меня жалеть.

- Хорошо. Потому что сейчас у меня не получится.

Милена посмотрела на экран, где застыла дорожка голоса Снегиря.

- Олег говорил, что вы давно живете как коллеги. Что у вас уважение, привычка, дочь, но нет того, что бывает между мужчиной и женщиной.

Я усмехнулась. Получилось некрасиво.

- В понедельник утром у нас было то, чего, по его словам, нет. На кухне, пока кофе убегал из турки. Не самый удобный способ жить как коллеги.

Милена побледнела. Я почувствовала короткое, почти детское удовлетворение и тут же испытала к себе отвращение. Мне хотелось причинить ей боль. Не потому, что это помогало понять Олега, а потому, что моя боль искала соседнее тело.

- Он сказал, что вы не спите вместе, - тихо произнесла она.

- Он соврал.

- Мне?

- Не знаю, Милена. Возможно, для него это не вопрос направления.

- Зачем он вас записывал? - спросила я.

Милена обернулась слишком быстро.

- Это наше дело.

- Нет. После того как запись пошла в мои наушники во время прямого эфира, она стала и моим делом.

- Линию открыл не Олег.

- Откуда ты знаешь?

- Он бы не стал рисковать вашим эфиром.

- Какая трогательная вера в чужого мужа.

- Я знаю его лучше, чем вы думаете.

- Эту фразу тоже лучше не произносить женщине после двадцати восьми лет брака.

- Длительность брака не означает, что вы знаете о человеке все.

- Вот с этим спорить не буду.

Милена опустила глаза. На ее лице появилось что-то похожее на страх, и я вспомнила, как она стояла в красных наушниках, закрыв глаза, пока Олег требовал сказать фразу правильно. В тот момент мне казалось, что она полностью отдается ему. Теперь я не была уверена, где в ее движениях заканчивалось желание и начиналось подчинение.

- Он записывал вас раньше? - спросила я.

- Лариса Викторовна...

- Милена, либо Лариса, либо уходи. После того, что было, отчество выглядит издевательством.

Она кивнула.

- Да. Записывал.

- Ты соглашалась?

- Иногда.

- Что значит "иногда"?

- То и значит.

- Он включал запись без твоего согласия?

Милена долго молчала.

- Я не могу вам ответить.

- Не можешь или не хочешь?

- И то и другое.

- Он угрожает тебе?

- Нет.

Ответ был слишком быстрым. Милена застегнула куртку.

- Вам нужно держаться подальше от юбилейной программы, - сказала она.

- Почему?

- Просто поверьте.

- Ты пришла к женщине, которую обманывала несколько месяцев, и просишь поверить тебе на слово?

- Я пришла, потому что не хотела, чтобы вы услышали это так.

- А как ты хотела? Чтобы Олег сам выбрал правильную запись?

Милена вздрогнула. Совсем немного, но я увидела.

- Что находится на его записях? - спросила я.

- Я не могу.

- Чего он от тебя хочет?

- Сейчас неважно.

- Для тебя, возможно. Для меня важно все, чего мой муж хочет от женщины, которую записывает в соседней комнате.

Она взялась за ручку двери.

- Вы думаете, что главная опасность в том, что он любит другую женщину.

- Я не думаю, что он тебя любит.

Милена повернулась. В ее глазах было столько злости, что я почти пожалела о сказанном. Почти.

- Тогда вы пока ничего не понимаете, - произнесла она.

- Возможно. Но я хотя бы уже не называю измену сложностью.

Милена вышла.

Я осталась в монтажной и несколько минут смотрела на закрытую дверь. Потом сохранила фрагмент со Снегирем, записала время звонка и отправила копию Жанне. Работа была скучной, конкретной и полезной. Она не лечила, но не давала распасться на вопросы, на которые сегодня никто не собирался отвечать.

Домой я вернулась до восьми. Олег был на кухне. Он достал из духовки рыбу, приготовленную накануне, поставил рядом миску салата и спросил, буду ли я есть.

- Буду.

Он не улыбнулся, но плечи у него чуть расслабились.

Мы сидели друг напротив друга и говорили о вещах, которые не требовали доверия. Отопление в спальне стало слишком горячим. Полина прислала фотографию нового рабочего места. В машине нужно менять зимние щетки. Олег знал, что Милена приходила на станцию, но не спрашивал, разговаривали ли мы.

- Она призналась, - сказала я, когда он убирал тарелки.

Олег поставил одну тарелку в мойку, вторую продолжал держать в руке.

- В чем?

- Что спала с тобой.

Он повернулся.

- Лара...

- Не надо делать вид, что тебе нужно подобрать слова. Ты их уже подобрал для нее, для меня и, вероятно, для себя.

- Я не хотел причинить тебе боль.

- Тогда зачем причинил?

Он положил тарелку в мойку и вытер руки полотенцем.

- Это началось как глупость.

- Глупость не длится несколько месяцев. У глупости раньше заканчивается энергия.

- Почему ты ее записывал?

- Мы уже говорили. Это была идея для рекламы.

- Милена так не считает.

- Милена сейчас обижена и напугана.

- Чем?

- Тем, что ее поступок перестал быть тайной.

- Ее поступок?

- Наш, - исправился он. - Я не снимаю с себя ответственности.

Он произнес это правильным тоном. Не слишком виноватым, не защищающимся. Так говорят люди, которые хотят, чтобы признание ответственности заменило последствия.

- Я буду спать в гостевой, - сказала я.

- Я понял.

- Не уверена, что понял.

Я ушла в гостевую. В шкафу там висели мои старые платья, лежали запасные одеяла и коробка с елочными игрушками. Комната всегда была частью дома, но не частью нашей повседневной жизни. Теперь на спинке стула лежала моя одежда, на тумбочке стоял крем для рук, а под кроватью оказались тапочки. Жизнь умеет занимать чужую территорию быстрее, чем человек успевает принять решение.

Я переоделась в длинную футболку и легла с книгой. Читать не получалось. Строки удерживали смысл до конца абзаца, потом рассыпались.

Около одиннадцати Олег постучал.

- Что?

- Можно войти?

- Если уже спросил.

Он вошел в домашних брюках и темной футболке. В руке держал мой телефонный зарядник.

- Ты оставила в спальне.

- Спасибо.

Он положил зарядник на тумбочку и не ушел.

- Милена сказала тебе что-нибудь еще?

- Наконец-то вопрос, который тебя действительно волнует.

- Меня волнует, что с тобой происходит.

- Со мной происходит твоя измена.

- Я знаю.

- Нет, Олег. Ты знаешь свою измену. А мою сторону ты пока только наблюдаешь.

Он сел на край кровати, оставив между нами расстояние. Матрас прогнулся, и мое тело узнало его вес раньше, чем разум успел возразить.

- Я не умею отменять то, что сделал, - сказал он.

- Ты прекрасно умеешь отменять. Вырезать кусок, переставить фразу, убрать дыхание.

- С людьми так не работает.

- Хорошо, что ты заметил.

Он посмотрел на меня. В его лице не было привычной уверенности, но я не знала, настоящая ли это растерянность или еще одна точная интонация.

- Я люблю тебя, - сказал Олег.

- И спишь с Миленой.

- Да.

Прямой ответ оказался почти больнее прежней лжи.

- Как это помещается в одном человеке?

- Плохо.

- Но помещается.

- Да.

Я закрыла книгу и положила рядом. Олег поднял руку, но не коснулся меня.

- Можно? - спросил он.

Я должна была сказать "нет". Это было бы понятно, достойно и легко объяснимо любому человеку, кроме меня самой. Но я смотрела на мужа и чувствовала не только злость. Я помнила, как он пахнет после душа, как проводит ладонью по моей спине, как умеет ждать, пока я сама придвинусь ближе. Любовь не ушла из тела только потому, что разум нашел ей причину уйти.

- Можно, - ответила я. - Но не считай это прощением.

- Не буду.

Он коснулся моей щеки. Медленно, будто спрашивал еще раз. Я могла отстраниться и не сделала этого. Его большой палец прошел по скуле, ладонь легла на затылок. Когда он поцеловал меня, во рту у него был вкус мяты и вина, которого я не видела за ужином.

Я подумала о Милене и все равно ответила.

В этом не было красивой победы над соперницей. Было мое желание, унизительно живое и упрямое. Я хотела понять, принадлежит ли мне хоть что-то в близости с мужем или каждый жест уже повторен с другой женщиной.

Олег наклонился ко мне, и я почувствовала его возбуждение через ткань брюк. Он всегда нравился мне телом. Не как безупречная картинка, а как знакомый мужчина, который знал, где я чувствительна, как не торопить меня, когда мысли мешают желанию. Его ладонь скользнула под футболку, обхватила грудь. Я вздрогнула, но не оттолкнула.

- Лара, - прошептал он.

Я потянула его футболку вверх. Он снял ее и бросил на стул. Я провела пальцами по животу и почувствовала, как он напрягся. Мне было больно от того, что я все еще знала, как сделать ему приятно.

Олег целовал мою шею, грудь, живот. Футболка оказалась на полу. Его рука прошла между моих бедер, и тело ответило раньше, чем я успела пристыдить его за это. Я закрыла глаза. На несколько секунд исчезли студия, красные наушники, Милена, кассета. Остались прикосновения и дыхание мужчины, с которым я прожила большую часть взрослой жизни.

Потом он прижал меня к подушке и тихо сказал:

- Ты звучишь только для меня.

Я открыла глаза.

- Остановись.

Он замер сразу.

- Что?

- Убери руку.

Олег отстранился. Я села, натянула одеяло до груди и почувствовала, как быстро желание превращается в холодную злость.

- Ты говорил это ей, - сказала я.

- Лара...

- Не произноси мое имя так, будто я испортила сцену.

- Я не подумал.

- Вот именно. Тебе даже не пришлось думать. Фраза выходит сама, как кнопка на пульте.

Он сел рядом, провел ладонью по лицу. На тумбочке завибрировал его телефон. Экран загорелся, отражаясь в темном стекле окна.

Олег потянулся к нему, но я уже увидела.

На экране было открыто приложение облачного хранилища. В верхней части списка стояла папка с коротким названием:

"М. Ракитина".

Глава 7. Пауза в двадцать два года

- Что в этой папке?

Олег взял телефон с тумбочки. Экран погас в его руке.

- Рабочие материалы.

- Милена теперь называется рабочими материалами?

- Она продюсер. Мы обсуждали рекламную кампанию для юбилея станции.

Я сидела на кровати, прикрытая одеялом, и смотрела на мужа, который только что целовал мой живот. В другой жизни его объяснение могло бы показаться разумным. У Милены действительно были рабочие файлы. Олег действительно готовил рекламу к юбилею. Папки часто называли именами людей, чтобы не тратить время на длинные подписи.

Только в другой жизни я не слышала его с Миленой в соседней студии.

- Покажи, - сказала я.

Он не ответил сразу.

- Нет.

- Почему?

- Потому что там ее личные записи и черновики. Я не стану показывать их без согласия.

- Как благородно.

- Лара, если я сейчас открою телефон, ты найдешь повод открыть следующую папку. Потом сообщения. Потом переписку с клиентами. И все равно не поверишь тому, что увидишь.

- Возможно, потому что ты уже несколько месяцев показываешь мне не то, что происходит.

Олег встал, надел футболку и взял с пола мою. Положил ее на край кровати, не пытаясь снова коснуться меня.

- Я понимаю, почему ты не доверяешь мне, - сказал он. - Но я не отдам тебе чужие материалы, чтобы доказать, что сожалею об измене.

- Чужие?

- Милены.

- А запись тоже ее?

Он посмотрел на меня внимательнее.

- Какая запись?

- Та, которую ты делал в студии.

- Я уже объяснил.

- Нет. Ты дал название, а не объяснение.

Олег убрал телефон в карман.

- Мы оба сейчас не в состоянии говорить спокойно.

- Ты спокоен.

- Это не значит, что мне легко.

Он вышел, прикрыв дверь. Я осталась в гостевой комнате без футболки, с одеялом на груди и ощущением, что меня снова поставили перед аккуратно закрытым ящиком. Только теперь я знала, как он называется.

Утром Олег уехал раньше меня. На кухне стояла чистая сковорода, в кофейнике оставался кофе. Он не был человеком, который после ссоры разбрасывает носки и забывает выключить плиту. Его привычки работали даже тогда, когда брак переставал работать.

Я выпила кофе, оделась и поехала на станцию на такси. Серебряная машина осталась у Олега. Дождя не было, но воздух стал холоднее, на газонах лежали белые края первого слабого заморозка.

Артемий нашел меня в коридоре второго этажа.

- У вас есть десять минут? - спросил он.

- Если разговор неприятный, могу выделить пятнадцать.

- Пока технический.

Он держал в руке прозрачный пакет с кассетой. Пакет был подписан моей фамилией и датой, что почему-то успокоило. Рядом с Артемием любая вещь быстро получала место, подпись и право не исчезнуть.

Мы вошли в монтажную, где он работал. На столе стояли ноутбук, небольшой кассетный проигрыватель, внешний звуковой интерфейс и две чашки. Одна была пустой, во второй остывал чай.

- Я сделал копии, как обещал, - сказал он. - Одна на этом диске, вторая у меня в закрытом хранилище. Оригинал верну вам.

- Вы что-нибудь восстановили?

- Не в том смысле, в котором вам хотелось бы. На пленке есть фрагменты, но части между ними перезаписаны. Это не пазл, где все кусочки лежат на столе.

- Можно понять, когда ее записали?

Артемий снял очки и посмотрел на кассету через прозрачный пакет.

- Приблизительно.

- Насколько приблизительно?

- Не вчера и не пять лет назад. Скорее конец девяностых или начало двухтысячных.

Я села.

- Почему?

- Сама кассета выпускалась давно, но это ничего не доказывает. Люди до сих пор находят старые запасы. Важнее служебный сигнал в начале пленки и тип оборудования. Там есть короткий фрагмент настройки, который, вероятно, случайно оставили. Такой генератор стоял в старом Доме радио до реконструкции.

- В нашем?

- В том здании, где станция работала раньше. Еще до бывшего телеграфа.

Я помнила старый Дом радио. Серое четырехэтажное здание с тяжелыми дверями, узкими лестницами и лифтом, который останавливался между этажами, если в него заходили трое взрослых и коробка пленок. В первые годы я вела там дневные включения и ночные разговорные программы. Потом несколько редакций переехали, часть помещений закрыли после пожара, а через несколько лет "Город говорит" окончательно обосновался в бывшем телеграфе.

- Сколько лет? - спросила я.

- Около двадцати. Может, чуть больше.

Я положила ладони на колени, чтобы не теребить ремень сумки.

- Женщина на записи могла работать там?

- Могла. Но могла прийти в гости, на пробу, на запись песни. Старое здание жило без нынешней системы пропусков. Половина города однажды оказывалась в его коридорах.

- Вы узнаете голос?

Артемий помолчал.

- Не уверен.

- Это вежливое "нет"?

- Это честное "не уверен". Запись интимная, голос меняется. И монтаж мешает.

- А если бы пришлось назвать человека?

Он посмотрел на меня поверх очков.

- Лариса, названное имя уже нельзя будет не услышать. Даже если я ошибусь.

- Я понимаю.

- Не думаю.

Мне не понравился его ответ, но он был прав. За последние дни любое предположение быстро превращалось в часть моей жизни. Я увидела папку с именем Милены и уже представляла внутри записи, хотя не знала, что там лежит. Услышала Снегиря и связала ее страх с Олегом, хотя женщина не назвала его.

- Тогда не называйте, - сказала я. - Скажите, почему сомневаетесь.

Артемий включил короткий фрагмент. Женщина тихо смеялась, потом произносила знакомую фразу. В качественной записи ее голос звучал ближе и моложе, чем на старом магнитофоне. В нем была хрипотца на нижних нотах.

Такая же хрипотца была у Милены.

- Похожа на нее, - сказала я.

- На кого?

- На Милену Ракитину.

Артемий остановил запись.

- Ракитину?

- Да. Моего продюсера.

Он не сказал ничего, но его лицо изменилось. Не резко. Просто внимательность стала другой, как если бы в комнате появился человек, которого он не ожидал увидеть.

- Что? - спросила я.

- Сколько лет Милене?

- Тридцать один.

- Она из Белоярска?

- Кажется, да. Училась в другом городе, потом вернулась. Почему?

Артемий снял наушники и положил их на стол.

- Вы знали Ирину Ракитину?

Имя я помнила. Не сразу лицом, а старой газетной полосой, которую много лет держали под стеклом в коридоре Дома радио. Молодая женщина с темными волосами, микрофон, черная траурная рамка.

- Певица, - сказала я. - Она погибла при пожаре.

- И ведущая. Недолго, но вела музыкальную программу.

- Я не помнила фамилию.

- Ракитина.

Я посмотрела на остановленную дорожку.

- Вы думаете, Милена ее дочь?

- Я ничего не думаю без подтверждения. Но возраст подходит.

Подходил не только возраст. Милена редко говорила о семье. Однажды, когда мы готовили эфир о взрослых дочерях, она сказала, что мать умерла, когда она была ребенком. Я не спросила подробностей. Не из равнодушия. На работе люди иногда сообщают о своей боли одной короткой фразой, и не всякая фраза является приглашением войти.

- Вы знали Ирину? - спросила я.

- Да.

- Хорошо?

- Мы работали в одном здании. Она записывала песни, делала короткие эфиры, спорила со звукорежиссерами и приносила на ночные смены пироги, которые невозможно было есть без риска для зубов. Это не называется "хорошо", но забыть ее было трудно.

- А Олег?

Артемий отвел взгляд к ноутбуку.

- Олег работал с ее записями.

- Они были близки?

- Я не знаю.

- Вы опять осторожничаете.

- Потому что Ирина погибла, Олег ваш муж, а на столе лежит интимная запись женщины, чей голос может принадлежать кому угодно. Осторожность здесь не недостаток характера.

Я встала и прошлась до двери. В монтажной было тесно, два шага в одну сторону, два обратно.

- Расскажите о пожаре.

Артемий не торопился.

- Что именно?

- То, что помните.

- Ночь, дым, пожарные машины, люди в коридоре. Я приехал утром, когда огонь уже потушили.

- А официальная версия?

- Короткое замыкание в старой студии. Ирина осталась внутри одна. Дверь заклинило от жара.

- Вы не верите?

- Я не пожарный.

- Это не ответ.

- Хорошо. Мне всегда казалось, что версия получилась слишком удобной.

Он сел на край стола, сложив руки на груди.

- В старом здании было много опасной проводки. Короткое замыкание никого не удивило. Ирина иногда оставалась после записи, это тоже знали. Но до приезда пожарных из архива исчезла часть лент.

- Сгорела?

- Нет. Исчезла. Полки стояли в другом конце коридора, огонь туда почти не дошел.

- Какие ленты?

- Ее записи. Несколько рабочих катушек и кассет. Потом решили, что Ирина сама забрала их раньше или кто-то перепутал при эвакуации.