Развод в 50: Измена в Прямом Эфире

Глава 1. Открытая линия

- Муж изменяет вам, - сказала женщина в прямом эфире.

Красная лампа над дверью студии горела ровно, без мигания. Передо мной на темной столешнице лежали три распечатанных письма, стакан воды и карандаш, которым я обычно делала пометки, пока слушала звонящих. За стеклом аппаратной Тимур сидел у пульта, подперев щеку кулаком. На часах было двадцать две минуты одиннадцатого, и до рекламной паузы оставалось чуть меньше пяти минут.

Женщина назвалась Надеждой. Голос у нее был уставший, но не плачущий. Такие голоса я знала хорошо. Они принадлежали людям, которые уже несколько ночей не спали, все возможные объяснения придумали сами и теперь хотели услышать от постороннего человека не совет, а разрешение поверить собственным глазам.

- Почему вы так решили? - спросила я.

- Он стал мыть машину по субботам.

Я посмотрела на Тимура. Он поднял брови, но улыбаться не стал. В нашей работе быстро учишься не смеяться над странными деталями. Иногда семейная катастрофа действительно начинается не с помады на воротнике, а с внезапно чистого автомобиля.

- Раньше не мыл?

- Раньше говорил, что машина существует для него, а не он для машины. А теперь каждую субботу уезжает на мойку и возвращается часа через три. В салоне пахнет не химией, а женскими духами. Сладкими такими. И пассажирское сиденье отодвинуто.

Надежда сделала короткий вдох, будто именно сиденье было самым непристойным доказательством.

- Вы спрашивали его прямо?

- Конечно. Он сказал, что я начиталась глупостей в интернете. Потом принес торт.

- Хороший?

- Торт?

- Да.

Она неожиданно фыркнула.

- Слишком сладкий. Я такие не люблю. Он любит.

- Значит, пока у нас есть чистая машина, чужой запах, отодвинутое кресло и торт, который ваш муж купил скорее себе, чем вам. Этого достаточно, чтобы задать вопросы. Но еще недостаточно, чтобы вынести приговор.

Я говорила спокойно, как говорила сотни раз. Не потому, что считала себя мудрее Надежды, а потому, что в эфире чужая паника не должна становиться громче от моего голоса. Люди звонят ночью именно за тем, чтобы кто-то подержал край их реальности, пока они сами не могут.

В наушниках тихо щелкнуло.

Такой звук бывает, когда открывается служебная линия из соседней студии. Обычно Тимур предупреждал меня жестом. Студия Б использовалась для записи рекламы и подкастов, и иногда мне давали послушать фрагмент, который нужно было объявить после паузы.

Я взглянула на аппаратную. Тимур отвернулся к боковому монитору и что-то быстро печатал. Зеленая кнопка внутреннего канала на его пульте не горела.

В левом наушнике послышалось дыхание.

Не Надежды. Ее голос шел по центру, чуть сжатый телефонной линией. Второе дыхание было близким, теплым, слишком подробным. Человек находился почти у микрофона.

- Лариса? - позвала Надежда. - Вы меня слышите?

- Слышу.

Я потянулась к регулятору громкости, но в наушнике раздался негромкий мужской смех.

У Олега был красивый смех. Не раскатистый и не мальчишеский. Он смеялся низко, будто делился с человеком чем-то отдельным от всех остальных. В молодости я могла узнать этот звук в шумной компании, в коридоре, в телефонной трубке. Через двадцать восемь лет брака мне не требовалось ни секунды.

Пальцы остановились на регуляторе.

- Не торопись, - сказал Олег в левом наушнике.

Я увидела, как карандаш под моей рукой перекатился по столу и уперся в край распечатки.

Надежда продолжала говорить:

- Я ведь не хочу за ним следить. Мне пятьдесят два года, у меня работа, мама после операции, дочь беременная. Я не хочу превращаться в женщину, которая нюхает сиденья в машине.

- И не нужно, - ответила я.

Мой голос прозвучал нормально. Даже слишком нормально.

За стеной что-то мягко стукнуло. Потом женский голос произнес:

- Олег, здесь неудобно.

Милена.

Я сама когда-то сказала Жанне, что у Милены хороший эфирный тембр: молодой, но не писклявый, с легкой хрипотцой на низких нотах. Милена была продюсером моей передачи почти год. Она подбирала темы, читала письма, приносила мне чай, если эфир затягивался, и умела одним взглядом показать, что очередной эксперт говорит чепуху.

Сегодня на ней была темно-зеленая блузка и черные брюки. Я заметила это перед программой, когда она поставила на мой стол папку с письмами и сказала, что зеленый цвет на мне смотрелся бы лучше, чем на ней.

- Зато здесь звук хороший, - ответил муж.

В наушниках послышался шорох ткани. Затем Милена тихо выругалась, уже без своей рабочей, аккуратной интонации.

Я смотрела на Надеждино письмо, хотя букв не видела. Вверху Милена написала от руки: "Не давить. Она пока не готова услышать ответ".

Мне хотелось сорвать наушники. Встать, открыть дверь студии Б, увидеть все своими глазами и сделать то, что делают женщины в плохих сериалах: закричать, ударить, швырнуть в стену стакан. Но красная лампа горела. Надежда была в эфире. Где-то в Белоярске она сидела на кухне или в машине, держала телефон и ждала, что я отвечу ей честно.

- Что мне делать? - спросила она.

Я сглотнула.

- Сначала решить, чего вы хотите от разговора с мужем. Не от всей жизни сразу. Только от одного разговора.

В левом наушнике Олег сказал:

- Надень их.

- Опять?

- Мне нравится, когда ты в них.

Я медленно повернула голову к внутреннему окну между студиями.

Обычно стекло студии Б закрывала серая акустическая штора. Сейчас она была сдвинута не до конца. Оставалась щель шириной с ладонь. Из моего кресла было видно часть комнаты: край стойки с винтажным ленточным микрофоном, желтый свет настольной лампы, угол дивана.

И Милену.

Она стояла спиной к стеклу. Зеленая блузка была расстегнута и сбилась на плечах. Олег находился перед ней, слишком близко, чтобы это можно было назвать рабочей записью или случайным прикосновением. Его ладонь лежала у нее на пояснице под тканью блузки. Другой рукой он держал красные студийные наушники.

Такие наушники когда-то стояли в нашей домашней спальне на полке рядом с проигрывателем. Олег любил включать музыку и надевать их на меня, чтобы я не слышала ничего, кроме выбранной им композиции и собственного дыхания. Потом они исчезли. Я решила, что он отнес их в студию.

Оказывается, так и было.

Тимур наконец посмотрел на меня. Я подняла указательный палец и показала вниз, требуя убрать посторонний канал. Он нахмурился, проверил пульт, развел руками. Зеленая кнопка по-прежнему не горела.

- Лариса, вы замолчали, - сказала Надежда.

- Я думаю.

- Это хороший знак или плохой?

- Для радио плохой, - ответила я. - Для разговора иногда полезный.

Она снова тихо рассмеялась. Я услышала в ее смехе благодарность и почувствовала почти физический стыд. Женщина доверяла мне свою боль, а я в этот момент наблюдала, как мой муж проводит большим пальцем по обнаженной спине моей продюсера.

Милена надела наушники.

Олег поправил их на ее голове с внимательностью человека, который устанавливает дорогой прибор. Потом наклонился к микрофону и проверил уровень на маленьком переносном рекордере. Красный огонек записи загорелся.

- Скажи, - произнес он.

Милена что-то ответила, но я не разобрала.

Олег прижал губы к ее шее. Она выгнулась, ухватилась пальцами за край стойки. Черные брюки оставались на ней, но ремень был расстегнут. Мой муж не спешил. Он никогда не спешил, когда хотел показать, что время принадлежит ему.

- Скажи правильно, - повторил он.

Милена закрыла глаза.

- Я звучу только для тебя.

Комната качнулась, хотя я сидела неподвижно.

Эту фразу Олег придумал в первые годы нашего брака. Он говорил ее шутливо, когда я возвращалась после эфира охрипшая и возбужденная работой. "Для города у тебя один голос, Лара. А так ты звучишь только для меня". Иногда шептал в постели, когда мои волосы липли к лицу, а я просила его не останавливаться. Фраза была немного смешной, немного пошлой и нашей.

До этой минуты.

- Лариса, - сказала Надежда. - Вы считаете, я дура?

- Нет.

Ответ получился резче, чем я хотела.

- Простите.

- Не извиняйтесь. Вы не дура. Вы заметили перемены и пытаетесь понять, что они значат. Глупо было бы убедить себя, что ничего не происходит, только потому, что правда может оказаться неприятной.

Мои собственные слова вошли в меня тонким лезвием.

На экране передо мной мигнула надпись: "До рекламы 00:01:12".

Я посмотрела в аппаратную и показала Тимуру на левый наушник. Он снял свои, подключил резервную пару, резко выпрямился. Теперь он тоже слышал.

Его лицо стало красным.

Он потянулся к тумблеру, но я покачала головой. Если канал шел не через его пульт, резкое отключение могло задеть эфирную линию. До рекламы оставалась минута. Я не собиралась дарить Олегу возможность потом объяснить все технической ошибкой, которую никто, кроме меня, не слышал до конца.

- Надежда, - сказала я. - Не начинайте разговор ночью, когда вы оба устали. Не спрашивайте так, чтобы он мог ответить только "да" или "нет". Скажите, что именно изменилось и что вы при этом чувствуете. А потом слушайте не только слова.

- А что еще?

В студии Б Милена застонала, уже не стараясь говорить тихо. Звук ударил прямо в левое ухо. Я увидела движение Олега, его пальцы на ее бедре, белую кожу между краем блузки и поясом брюк. Это было не романтическое прикосновение и не двусмысленный флирт. Мой муж делал с другой женщиной то, что еще на прошлой неделе делал со мной.

И записывал.

- Паузы, - ответила я. - Иногда человек готовит слова заранее. А паузы не успевает.

Тимур закрыл лицо ладонью. На экране осталось десять секунд.

- Спасибо, - сказала Надежда. - Мне почему-то стало страшнее. Но легче.

- Это бывает вместе.

Я объявила рекламную паузу. Джингл передачи заиграл вовремя, бодрый и совершенно неуместный. Красная лампа погасла.

Я сорвала наушники.

- Что это? - спросила я у Тимура через стекло.

Он нажал кнопку внутренней связи.

- Не знаю. Клянусь, Лариса Викторовна, я не открывал студию Б. У меня канал закрыт.

- Закрой его везде.

- Он не у меня. Сигнал идет по служебной шине напрямую.

Я встала. Ноги держали, хотя колени стали неприятно пустыми. До конца рекламного блока оставалось две с половиной минуты.

Можно было успеть дойти до соседней двери.

Можно было успеть сделать очень многое, о чем потом пришлось бы жалеть.

Я посмотрела на стекло. Милена сняла наушники и повернула голову. На секунду наши взгляды встретились через узкую щель между шторой и рамой.

Она увидела меня.

Ее лицо изменилось. Не испугалось, не побледнело, как в кино. Милена просто перестала быть расслабленной. Рот закрылся, плечи напряглись. Она быстро застегнула блузку и что-то сказала Олегу.

Он не повернулся к окну.

Вместо этого Олег нажал кнопку на рекордере, остановил запись и провел ладонью по волосам Милены, будто успокаивал ее после сложного дубля.

Потом серая штора задвинулась.

- Лариса Викторовна, - позвал Тимур. - Через сорок секунд возвращаемся.

Я села.

Перед глазами лежал стакан воды. Я сделала глоток. Вода была комнатной температуры и ничем не пахла. Это почему-то помогло сильнее, чем если бы она оказалась ледяной, целебной или любой другой, подходящей для красивой сцены.

Я поправила микрофон.

Красная лампа загорелась снова.

- Вы слушаете "После десяти", - сказала я. - Сегодня мы говорим о моментах, когда привычное объяснение перестает нас устраивать.

Следующий звонок был от мужчины, который не знал, как помириться с взрослым сыном. Потом позвонила женщина, поссорившаяся с сестрой из-за ухода за пожилой матерью. Я отвечала, задавала вопросы, вовремя называла музыку и ни разу не посмотрела на студию Б.

Олег в эфир не вошел.

Милена тоже не появилась.

Передача закончилась ровно в полночь. Я произнесла обычную финальную фразу, пожелала слушателям спокойной ночи и дождалась, пока погаснет лампа.

Только после этого позволила себе отодвинуть кресло.

Тимур уже вышел из аппаратной. Он был молод, но не настолько, чтобы не понимать, что увидел. В руках у него осталась кружка с остывшим кофе.

- Лариса Викторовна, я...

- Не надо.

- Я могу проверить маршрутизацию сигнала.

- Проверь. И сохрани все логи за сегодняшний вечер.

- Конечно.

Он хотел сказать что-то еще, но передумал. За это я была ему благодарна.

Дверь студии Б открылась.

Первой вышла Милена. Блузка была застегнута неровно: одна пуговица попала не в ту петлю, поэтому край ткани поднимался выше с левой стороны. На губах не осталось помады. В руке она держала телефон и красные наушники.

За ней появился Олег.

На нем были темные брюки и светлая рубашка с закатанными рукавами. Верхняя пуговица расстегнута, волосы чуть растрепаны. Он держал маленький рекордер, тот самый, на котором горел красный огонек.

Мой муж посмотрел на меня без растерянности.

- Лара, - сказал он. - Ты уже закончила?

Вопрос был настолько обычным, что на мгновение я почувствовала себя человеком, который ошибся дверью в собственную жизнь.

Милена опустила взгляд.

- Да, - ответила я. - Уже.

Олег перевел глаза на Тимура.

- Хороший эфир?

Тимур поставил кружку на ближайший стол.

- Вам лучше спросить Ларису Викторовну.

- Спрошу дома, - спокойно сказал Олег.

Он не подошел ко мне и не попытался поцеловать. Просто убрал рекордер в карман, взял у Милены красные наушники и направился к лестнице.

- Олег, - позвала я.

Он остановился.

Я могла спросить: "Как долго?" Или: "Почему она?" Или даже: "Ты совсем сошел с ума?"

Вместо этого я сказала:

- Линия из студии Б была открыта.

Милена резко подняла голову.

Олег посмотрел на меня внимательнее. Пауза длилась меньше секунды, но теперь я слушала не только слова.

- Значит, у Тимура проблемы с пультом, - произнес он. - Разберемся.

Он пошел дальше.

Милена осталась еще на мгновение.

- Лариса...

- Не сейчас.

Она кивнула и поспешила за ним. Ее каблуки быстро простучали по коридору, потом хлопнула дверь на лестницу.

Я вернулась в студию. На столе мигал экран внутреннего телефона. Линия два.

- Наверное, Нелли, - сказал Тимур. - Она еще в операторской.

Я сняла трубку.

- Студия. Лариса Веденеева.

Сначала никто не ответил. Я слышала легкий шорох, будто женщина на другом конце прикрывала микрофон ладонью.

Потом незнакомый голос произнес:

- Спросите мужа, почему все его женщины говорят одним голосом.

Связь оборвалась.

Глава 2. После сигнала

- Перезвони на линию два, - сказала я.

Тимур стоял в дверях студии, все еще держа кружку с остывшим кофе. Он не сразу понял, что я обращаюсь к нему. Потом поставил кружку на столик у стены и вернулся в аппаратную.

- Это внутренняя линия, - отозвался он через связь. - На нее нельзя перезвонить, если звонок пришел извне через коммутатор.

- Тогда найди запись.

Я положила трубку и посмотрела на экран телефона. Зеленый прямоугольник рядом с цифрой два погас. Никакого номера, имени или отметки о переводе вызова не было. Только часы в правом верхнем углу показывали пять минут первого.

В студии после эфира всегда становилось немного неуютно. Пока горела красная лампа, маленькая комната казалась центром чьей-то жизни. Когда свет выключался, оставались пыль на краю монитора, смятая бумага и микрофон, которому уже нечего было слушать. Сегодня помещение выглядело не пустым, а испачканным.

Я сняла наушники и положила их на стол. Не бросила, хотя хотелось. Они ни в чем не были виноваты.

Тимур щелкал мышью, открывал окна программы, хмурился. На одном мониторе бежал список сегодняшних звонков: время, длительность, псевдоним, отметка оператора. Надежда была. Мужчина с взрослым сыном был. Женщина, поссорившаяся с сестрой, была.

Последнего звонка не существовало.

- Может, Нелли перевела напрямую и не внесла? - спросил Тимур.

- Позови ее.

Нелли вошла через минуту, на ходу собирая в клубок серую пряжу. В ночную смену она вязала носки для всей семьи и утверждала, что это лучше помогает не ругаться на звонящих, чем дыхательные упражнения. На ней был широкий синий свитер, волосы собраны в хвост, очки висели на цепочке.

- Я никого не переводила, - сказала она, выслушав нас. - После полуночи линии закрыла. У меня только одна женщина пыталась дозвониться, но положила трубку до ответа.

- Когда?

Нелли заглянула в свой журнал.

- В ноль часов две минуты. У нее номер определился, начинается на девятьсот двадцать семь. А к тебе никто не шел.

- Покажи.

Мы прошли в операторскую. В ней пахло мятными леденцами и разогретой в микроволновке гречкой. На столе Нелли стоял пластиковый контейнер с недоеденным ужином, рядом лежала спица. Обычная рабочая ночь, в которой мой муж только что трахал мою продюсера за стеной, а неизвестная женщина предупредила меня о других.

Я не любила это слово. Оно казалось грубым, нарочно унижающим всех участников. Но более мягкие слова не подходили. Не "увлекся", не "сблизился", не "совершил ошибку". Ошибкой можно назвать чужой зонт, взятый в гардеробе. Олег знал, что делает. Милена тоже.

Нелли открыла журнал входящих. Звонок в ноль часов две минуты действительно был. Длился четыре секунды. До внутренней линии два он не доходил.

- Может, кто-то позвонил из здания? - предположила она. - Из рекламного отдела, например.

- В рекламном отделе ночью никого нет.

- Уборщица?

- Уборщица не знает, как устроена моя семейная жизнь.

Нелли посмотрела на меня поверх очков. Она не была любопытной женщиной, что для оператора ночной передачи почти подвиг. Но даже она заметила, что разговор идет не о технической неполадке.

- Лариса Викторовна, у вас неприятности?

- Похоже на то.

- Большие?

Я вспомнила расстегнутую зеленую блузку, красные наушники на голове Милены и ладонь Олега у нее под тканью.

- Пока не знаю размер.

Нелли кивнула так, будто это был разумный ответ, и вернулась к журналу.

- Я могу выгрузить список до утренней очистки.

- Выгрузи, пожалуйста. И никому об этом не говори.

- Я работаю с женщинами, которые звонят под именами "Ласточка", "Ночной кактус" и "Усталая мать троих". Если бы я не умела молчать, меня бы давно выбросили в Волгу.

В другой вечер я бы улыбнулась. Сейчас только поблагодарила ее.

Тимур ждал меня у студии Б.

Дверь была открыта. Желтая настольная лампа продолжала гореть, хотя все остальные источники света выключили. На диване лежала небольшая декоративная подушка, смятая посередине. Винтажный микрофон стоял на стойке. Красных наушников и рекордера не было.

Я вошла внутрь.

Студия Б была знакома мне много лет. Здесь я записывала рекламные тексты, праздничные заставки, объявления о городских ярмарках и один особенно нелепый ролик для магазина сантехники, где от меня требовали произнести слово "смеситель" соблазнительным шепотом. Мы с Олегом потом смеялись весь вечер.

Теперь я смотрела на диван и пыталась не представлять, насколько далеко они успели зайти.

- Служебная линия включается вот отсюда, - сказал Тимур.

Он показал на маленький пульт у микрофона. Одна кнопка была подсвечена тусклым синим.

- Это мониторинг студии А. Если нажать, ведущий слышит, что пишется здесь. Обычно мы используем его при синхронной записи, когда вы должны дать комментарий.

- Значит, линию открыли из этой комнаты?

- Получается, да.

- Случайно?

Тимур присел у пульта, проверил кнопку.

- Ее надо нажать пальцем. Она не сенсорная и не залипает. Случайно можно, если положить сверху папку или сесть на пульт, но тут ничего не лежало.

Я посмотрела на него.

- Олег знает, что делает эта кнопка?

Тимур замялся.

- Он эту систему настраивал.

Ответ был очевидным, но мне требовалось услышать его вслух.

- А Милена?

- Продюсерам показывают основные функции. Не уверен, что именно эту.

На полу возле дивана блеснул маленький круглый предмет. Я наклонилась и подняла пуговицу. Темно-зеленая, обтянутая тканью.

Милена застегнула блузку неправильно не только от спешки.

Я положила пуговицу на край стола.

- Сохрани логи линии, Тимур.

- Уже.

- И не удаляй ничего из сегодняшнего эфира.

- Я не удалю.

Он говорил слишком быстро, будто боялся, что я обвиню его. Я посмотрела на его молодое, несчастное лицо и поняла, что он тоже оказался в чужой постели, хотя ничего для этого не сделал.

- Это не твоя вина.

Тимур выдохнул.

- Спасибо.

- Но если кто-то попросит тебя почистить записи, сначала позвони мне.

- Обязательно.

Милены в здании уже не было. Ее кабинет на первом этаже оказался заперт, свет выключен. Я не стала дергать ручку второй раз.

На улице моросил мелкий дождь. Конец октября в Белоярске редко бывал красивым: темный асфальт, мокрые листья у бордюров, свет аптечной вывески на стене напротив. Возле входа стояла машина Олега. Он сидел за рулем и смотрел в телефон.

Я остановилась под козырьком.

Нашу машину я узнала бы с закрытыми глазами: серебристый седан, небольшая царапина возле задней ручки, которую Олег собирался убрать уже второй год. Он не был человеком, который забывает жену после ночного эфира. Обычно, если приезжал на станцию поздно, ждал и вез меня домой.

Сегодня это выглядело почти издевательством.

Олег заметил меня, убрал телефон и открыл пассажирскую дверь изнутри.

Я не села.

Он вышел сам. Светлая рубашка была аккуратно застегнута, рукава опущены. Волосы он поправил. Только на шее оставалось небольшое красное пятно, которого утром не было.

- Лара, ты промокнешь.

- Где Милена?

- Уехала.

- С тобой?

- Нет.

- Как удобно.

Олег оглянулся на пустую улицу, потом снова посмотрел на меня.

- Давай поговорим дома.

- Почему не здесь?

- Потому что ты устала, я устал, идет дождь, а обсуждать наш брак у служебного входа радиостанции кажется мне плохой идеей.

Он говорил без раздражения. Именно так Олег убеждал сложных клиентов подписать контракт: сначала перечислял очевидные факты, потом незаметно добавлял к ним нужный вывод.

- Наш брак уже обсуждали в студии Б, - сказала я. - Без меня.

На его лице мелькнуло что-то похожее на досаду.

- Ты услышала фрагмент записи.

- Я увидела Милену с расстегнутой блузкой. Я увидела твою руку под этой блузкой. Какой именно фрагмент мне нужно было дождаться, чтобы не делать поспешных выводов?

Он помолчал.

- Садись в машину. Я все объясню.

- Я вызову такси.

- Лара.

- Не надо произносить мое имя так, будто я капризничаю.

Это его задело. Не сильно, но я заметила. Олег привык, что мягкая интонация действует на меня быстрее доводов.

- Хорошо, - сказал он. - Как хочешь. Я поеду домой.

- Прекрасно.

- Ты все равно туда вернешься.

- Это и мой дом.

- Я именно это имел в виду.

Он сел в машину и уехал. Без резкого старта, без театрального визга шин. Мой муж никогда не делал ничего, что могло выглядеть некрасиво со стороны.

Такси приехало через семь минут. Водитель слушал спортивное радио и всю дорогу ворчал на ремонт моста. Я смотрела в окно, отвечала невпопад и думала о звонке.

"Все его женщины".

Не одна. Не Милена. Женщины.

Фраза могла быть злой шуткой. Кто-то на станции слышал открытую линию, понял, что произошло, и решил добить меня. Возможно, сама Милена позвонила из коридора, хотя голос был не похож. Возможно, это была ее попытка сказать что-то, на что не хватило смелости лицом к лицу.

Но почему "говорят одним голосом"?

Я знала, что у Олега были отношения до меня. Мы познакомились, когда мне было двадцать два, ему двадцать шесть. Он не изображал монаха и не требовал от меня невинности. В первые годы брака мы иногда говорили о прошлом, но без имен и подробностей. Потом прошлое стало неинтересным, как старые фотографии людей, которых уже не узнаешь на улице.

Милена не была прошлым.

В квартире горел свет на кухне. Я сняла мокрое пальто, повесила его в прихожей и услышала, как на сковороде что-то шипит.

Олег готовил омлет.

На столе стояли две тарелки, хлеб, помидоры и чайник. Он переоделся в темные домашние брюки и серую футболку. Рубашка, в которой он был в студии, лежала в корзине для белья, но я успела заметить ее край.

- Ты не ела с вечера, - сказал он. - Садись.