Развод в 50: Измена в Прямом Эфире

- А вы?

- Я решил, что в ночь пожара люди редко заходят в задымленное здание, чтобы случайно перепутать коробки.

В коридоре прозвенел телефон. Кто-то рассмеялся, прошел мимо двери. Обычный рабочий день продолжался в нескольких шагах от разговора о женщине, погибшей двадцать два года назад.

- Почему вы не говорили об этом? - спросила я.

- Говорил. Не громко и не долго. У следствия были свои выводы. У руководства станции были планы на переезд. У меня не было доказательств.

- Олег тоже считал версию удобной?

- Олег не любил обсуждать пожар.

- Но вы работали с ним после?

- Да.

- И не спрашивали?

- Спрашивал. Он сказал, что Ирина была талантливой, но неуравновешенной. Что она могла сама унести записи и забыть. Потом попросил не превращать трагедию в сплетню.

Фраза звучала настолько по-олеговски, что я почти услышала его голос.

- На кассете Ирина? - спросила я.

- Возможно.

- И она была у Олега.

- Кассета лежала в коробке с его именем. Это факт. Все остальное пока предположение.

- Мне не нравится, когда вы так говорите.

- Мне тоже. Но факты обычно менее выразительны, чем страх. Зато на них можно опереться.

Я посмотрела на Артемия. Он не пытался произвести впечатление. Не предлагал немедленно спасать меня, не обвинял Олега, не давал обещаний. Просто удерживал границу между тем, что мы знали, и тем, чего боялись.

- Можно еще раз послушать начало? - спросила я.

Он включил запись.

Женщина смеялась, потом просила Олега выключить запись. В какой-то момент я услышала не только сходство с Миленой. В голосе было другое, знакомое по старым эфирам: легкая растяжка гласных, почти певческая, которую молодые ведущие сейчас старались убирать.

- Ирина пела? - спросила я.

- Да.

- У Милены хороший слух. Она никогда не говорила, что ее мать была певицей.

- Может, не хотела.

- Или пришла сюда именно поэтому.

Артемий остановил запись.

- Не спрашивайте ее в коридоре.

- Я умею разговаривать с людьми.

- Я слышал ваши эфиры. Но если Милена действительно дочь Ирины и скрывала это, у нее была причина.

- Она спит с моим мужем.

Слова прозвучали грубо. Артемий не отвел глаз.

- Тогда причин может быть больше одной.

Я забрала кассету и диск. В дверях остановилась.

- Почему вы спросили, сколько ей лет, если не узнали голос?

- Потому что фамилия редкая.

- Только поэтому?

Он поправил очки.

- У Ирины была маленькая дочь. Я видел ее однажды на станции. Девочка сидела в красных наушниках, которые были ей велики.

Я вышла в коридор.

Жанна нашлась в редакторской. Она спорила по телефону с отделом рекламы, одновременно исправляла текст на бумаге и показывала Нелли, где поставить подпись. Когда увидела мое лицо, закончила разговор быстрее обычного.

- Что случилось?

- Ты помнишь Ирину Ракитину?

Жанна перестала писать.

- Откуда ты...

- Помнишь?

- Конечно. Я тогда только пришла на станцию. После пожара нас неделю гоняли по кабинетам с проверками.

- Милена ее дочь?

Жанна отложила ручку.

- Не знаю.

- Ты не заметила фамилию?

- Заметила. Но люди с одинаковыми фамилиями существуют, Лариса. И Милена никогда не говорила. Я решила, что если захочет, расскажет сама.

- А Олег знал Ирину?

- Все знали Ирину.

- Не в этом смысле.

Жанна посмотрела на Нелли. Та поняла без слов, собрала бумаги и вышла, закрыв дверь.

- Что сказал Артемий?

Я рассказала о возрасте кассеты, старом Доме радио и пропавших лентах. Про папку "М. Ракитина" тоже рассказала. Не стала говорить только о том, как именно увидела экран телефона. Для факта это не имело значения, а произносить вслух подробности ночи я пока не могла.

Жанна слушала, не перебивая.

- Нужно найти старый список сотрудников, - сказала она.

- Зачем?

- Чтобы перестать строить догадки на фамилиях. В архиве должны быть карточки, фотографии, приказы. Если Ирина работала с Олегом, это будет видно.

- Доступ есть?

- Пока я главный редактор, доступ есть ко всему, кроме денег и здравого смысла руководства.

Мы пошли в архив. В отличие от комнаты, где нашлась кассета, старые документы хранились в дальнем помещении за металлической дверью. Там пахло картоном и пылью. На стеллажах стояли папки по годам, коробки с фотографиями, подшивки газет и рекламные буклеты, которые никто не решался выбросить.

Жанна нашла нужный год быстрее меня.

- Пожар был осенью, - сказала она. - Значит, ищем летние мероприятия и начало сезона.

Мы разложили на столе несколько конвертов. На снимках люди стояли у микрофонов, держали грамоты, ели торт на чьем-то дне рождения. Молодые лица узнавались не сразу. Жанна на одной фотографии была с короткой стрижкой и огромными серьгами.

- Не смейся, - предупредила она.

- Я ничего не сказала.

- У тебя лицо говорит.

- Это профессиональное.

Она фыркнула и открыла следующий конверт.

Фотографию нашла я.

На ней стояли шесть человек возле вывески старого Дома радио. В центре была молодая женщина с темными волосами и яркой улыбкой. Она держала в руке свернутый лист, словно только что закончила выступление. Рядом с ней стоял Олег.

Ему было чуть больше тридцати. Волосы темнее, лицо худее, рубашка расстегнута у воротника. Он смотрел не в объектив, а на женщину рядом.

- Это Ирина? - спросила я.

Жанна наклонилась ближе.

- Да.

- А Олег говорил, что почти ее не знал.

- Может, фотография случайная.

- Может.

Я перевернула снимок.

На обороте синими чернилами были написаны имена. Почерк я узнала сразу. Олег много лет подписывал коробки с домашними фотографиями, диски, банки с вареньем, если боялся перепутать вишню и смородину.

Под списком стояла отдельная фраза:

"Настоящий голос не боится огня".

Глава 8. Дом, где все слышно

Копию фотографии Жанна сделала на старом сканере в редакторской. Оригинал мы вернули в архивный конверт, вложив между снимками чистый лист, чтобы не стерлась надпись на обороте. Я сохранила два файла: лицевую сторону и почерк Олега.

- Не отправляй себе на рабочую почту, - сказала Жанна.

- Почему?

- Потому что я теперь не знаю, кто видит нашу рабочую почту.

Еще несколько дней назад подобная осторожность показалась бы мне чрезмерной. Теперь я записала копии на флешку и убрала ее в кошелек, между скидочной картой аптеки и старой фотографией Полины на документы.

Домой я приехала вечером одна. Олег написал, что задержится в "Резонансе" до девяти. В прихожей было тепло, в кухне тихо гудел холодильник, из гостиной доносился приглушенный звук телевизора, который мы оставляли включенным для ощущения присутствия. Я сама включила его утром, выходя последней.

Раньше дом казался мне местом, где ничего не нужно объяснять. Я знала, какая половица скрипит у спальни, где лежат запасные батарейки, почему дверца верхнего шкафа закрывается только со второго раза. Олег знал то же самое. Мы не обсуждали каждую вещь, потому что двадцать восемь лет семейной жизни превращают множество решений в фон.

В тот вечер фон перестал быть незаметным.

На полке под телевизором стоял небольшой сетевой накопитель. Черная коробка с двумя зелеными огоньками. Олег купил ее несколько лет назад и сказал, что будет хранить там семейные фотографии и музыку, чтобы не забивать ноутбуки. Я пользовалась накопителем пару раз, когда искала снимки с Полининого выпускного. Потом забыла о нем.

Сейчас один огонек часто мигал.

Я подошла ближе. На корпусе не было ничего пугающего: марка, кнопка питания, кабель, уходящий за тумбу. Рядом лежал пульт и тонкий слой пыли, который говорил только о том, что я давно не протирала эту полку.

Я не стала отключать коробку. Не стала искать пароль. Накопитель мог действительно содержать фотографии и музыку. Он мог хранить рабочие файлы Олега, резервные копии рекламы, старые программы. Подозрение не делало меня специалистом по чужой технике.

Но я впервые подумала о том, сколько памяти находилось в нашем доме без моего участия.

В кабинете Олега было аккуратно. Он не любил, когда на столе лежало больше вещей, чем нужно для текущей работы. Монитор, клавиатура, блокнот, стакан с ручками. На боковой полке стоял старый цифровой диктофон в серебристом корпусе. Я помнила его. Олег брал диктофон в поездки, записывал шум улиц, объявления на вокзалах, случайные разговоры в кафе, если люди соглашались. Потом использовал звуки в рекламе.

По крайней мере, так он говорил.

Я нажала кнопку питания. Экран не загорелся. Батарейки, вероятно, сели. Открывать отсек и искать новые я не стала. Вместо этого положила диктофон точно на прежнее место.

Нижний ящик стола оказался заперт.

Я потянула ручку один раз, без усилия. Замок был маленький, обычный. Ключа не видно. В браке всегда есть закрытые ящики, даже если люди любят друг друга. У меня в рабочем столе лежали письма слушательниц, которые Олег никогда не читал. У него были договоры, клиентские данные и черновики. Сам факт замка не был преступлением.

Только раньше я не знала о кассете, исчезнувших лентах и женщине, чей голос Олег хранил больше двадцати лет.

Я вышла из кабинета и закрыла дверь.

В кухне налила воду, поставила чайник и достала семейную папку с документами. Она хранилась в шкафу рядом с гарантийными талонами и инструкциями к технике. Папка была общей. В ней лежали квитанции, страховки, договор на интернет, копии документов на машину и распечатки по домашнему счету, с которого мы оплачивали коммунальные услуги.

Олег вел хозяйственные платежи чаще меня, но не потому, что я не умела. Ему нравились таблицы. Мне нравилось, что не нужно помнить дату оплаты воды.

Я просмотрела последние выписки. Электричество, отопление, интернет, страховка, подписка на онлайн-кинотеатр. Ничего необычного.

Потом заметила строку: "Внешнее хранилище данных. Персональный тариф".

Сумма была не огромной, но списывалась каждый месяц. Я перелистнула несколько листов назад. Платеж повторялся. Еще год назад тоже. И два года назад.

Название компании я не знала. На распечатке был только короткий код и назначение. Я сфотографировала строку на телефон, затем открыла старую папку с выписками. Платежи начинались не меньше шести лет назад.

Почему персональное хранилище Олега оплачивалось с домашнего счета, если у "Резонанса" были собственные серверы и бухгалтерия?

Ответ мог быть скучным. Так удобнее. Так дешевле. Он оформил подписку до того, как студия выросла. Люди годами платят за сервисы, которыми почти не пользуются, потому что забывают отменить.

Но Олег редко забывал отменять платежи.

Я переписала название компании и вернула документы на место. Ничего не забрала. Если Олег заметит, что я искала, он начнет готовить объяснение до того, как я пойму вопрос.

Телефон зазвонил, когда чайник выключился.

Полина.

Я посмотрела на экран и несколько секунд не отвечала. Дочь звонила по видеосвязи, значит, хотела не только услышать нас, но и увидеть. Я не знала, что увидит она.

- Мам, привет, - сказала Полина, когда я приняла вызов. - Вы дома?

- Я дома. Папа пока на работе.

- Опять?

- У них юбилейная реклама.

Полина сидела у себя на кухне. За ее спиной стояла сушилка с кружками, на холодильнике висел список покупок. Волосы она собрала в небрежный пучок, на щеке осталась светлая полоска от подушки или шарфа.

- Ты устала, - сказала она.

- У меня были эфиры.

- У тебя всегда эфиры, но обычно ты не смотришь так, будто слушательница попросила помочь спрятать тело.

Я рассмеялась, хотя шутка попала слишком близко к моим мыслям.

- Никто пока не просил.

- "Пока" звучит тревожно.

- Как работа?

Полина закатила глаза и начала рассказывать о новом проекте, начальнике, который назначает встречи на время обеда, и коллеге, способной обсуждать один шрифт дольше, чем некоторые люди обсуждают развод. Я слушала и задавала вопросы. Это было легко и больно одновременно. Дочь жила своей жизнью, уверенная, что родители находятся на привычном месте и могут быть фоном для ее жалоб.

Не хотелось отнимать у нее эту уверенность по видеосвязи.

В замке повернулся ключ.

- Папа пришел, - сказала я.

Олег вошел на кухню, снял пальто и сразу заметил экран.

- Полинка, привет.

Он наклонился к телефону, улыбнулся. Не натянуто, не слишком весело. Его лицо стало тем, каким дочь знала его всю жизнь.

- Пап, ты опять поздно, - сказала Полина.

- Начальник плохой.

- Ты начальник.

- Поэтому жаловаться особенно некому.

Олег вымыл руки, открыл холодильник и спросил, ела ли я. Потом поставил на стол контейнер с готовой едой из кафе возле студии. Полина продолжала рассказывать о работе. Он слушал, уточнял имена людей, которых я уже путала, спросил, починили ли ей батарею и привезли ли книжный стеллаж.

- Привезли, - сказала Полина. - Но он кривой.

- Кривой относительно пола или сам по себе?

- Папа, это стеллаж. Он просто кривой.

- У стеллажей тоже есть достоинство. Пришли фотографию.

- Ты за триста километров.

- От этого мебель не становится ровнее, но я хотя бы скажу, можно ли исправить.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается обида, которой не находилось удобного адресата. Олег был хорошим отцом. Он не изображал интерес к Полине ради меня, не забывал ее мелкие проблемы, не требовал благодарности за каждый совет. Измена не отменяла этого.

И то, что он был хорошим отцом, не отменяло измену.

- Мам, у тебя точно все нормально? - спросила Полина.

Я успела заметить, как Олег взглянул на меня.

- У меня сложная неделя, - ответила я.

- Вы не поссорились?

- Мы разговариваем.

- Это не ответ.

- Другого пока нет.

Полина нахмурилась, но Олег спокойно сказал:

- Мы разберемся. Не переживай раньше времени.

Он не соврал прямо. В этом состояло одно из его главных умений.

После звонка Олег убрал телефон на стол и достал две тарелки.

- Ты могла сказать ей, - произнес он.

- По видеосвязи? Между кривым стеллажом и батареей?

- Нет. Я просто не хочу, чтобы ты молчала ради меня.

- Я молчала ради нее.

Он кивнул.

- Понимаю.

- Не уверена.

- Лара, я тоже ее отец.

- Именно поэтому мне тяжело.

Олег разложил еду, подвинул мне вилку. В контейнере были рис, овощи и курица. Я не хотела есть, но с обеда ничего не успела, поэтому села.

- Давай уедем на выходные, - сказал он.

- Куда?

- Куда захочешь. Можно в дом отдыха на Волге. Можно просто снять квартиру в другом районе, выключить телефоны и поговорить.

- О чем?

- О нас.

- Милена входит в "нас"?

Он положил вилку.

- Она готова уволиться со станции.

- Ты уже обсудил это с ней?

- Да.

- Когда?

- Сегодня.

- В папке "М. Ракитина"?

Олег чуть заметно выдохнул.

- Я не собираюсь спорить о названии папки.

- А о содержимом?

- Там записи для проекта и ее рабочие материалы.

- Интимные записи тоже рабочие?

- Лара, я понимаю, как это выглядит.

- Нет. Ты понимаешь, что я увидела. Как это выглядит целиком, знаешь только ты.

Он отодвинул тарелку.

- Если Милена уйдет, это поможет?

- Нет.

- Совсем?

- Она может уйти со станции, из твоей студии, из города. Это не уберет то, что ты сделал. И не объяснит, зачем ты это делал.

- Я совершил ошибку. Не одну. Я не прошу забыть.

- Ты предлагаешь выходные, будто наш брак можно отвезти на Волгу и там починить.

- Я предлагаю время без людей, которые сейчас говорят тебе, что я чудовище.

- Никто не говорил мне, что ты чудовище.

- Но ты уже так смотришь.

Я отложила вилку.

- Я сегодня нашла старую фотографию.

Он не пошевелился.

- Какую?

- Из Дома радио. Ты стоишь рядом с Ириной Ракитиной.

Пауза длилась меньше секунды. Возможно, другой человек ее не заметил бы. Но я прожила с Олегом двадцать восемь лет. Я видела, как он теряется, когда забывает имя знакомого, как раздражается, когда техника не подчиняется, как собирается перед неприятным разговором.

Сейчас его пальцы сжали край стола.

Потом он отпустил.

- В архиве много фотографий, - сказал Олег.

- Кто она?

- Ты знаешь. Певица. Вела программу.

- Кем она была для тебя?

- Коллегой.

- Артемий говорит, ты работал с ее записями.

- Артемий любит старые истории.

- Она погибла при пожаре.

- Я помню.

- На обороте фотографии твоя надпись.

Олег посмотрел на меня без улыбки.

- Какая?

- "Настоящий голос не боится огня".

В кухне щелкнул холодильник. Олег не отвел глаз, но его лицо стало жестче. Не виноватым, не испуганным. Скорее недовольным тем, что кто-то открыл коробку, которую он считал закрытой.

- Молодые люди пишут глупости, - сказал он.

- Ты почти не изменился.

- Это должно быть комплиментом?

- Нет.

- Ирина любила красивые фразы. Возможно, я написал для нее что-то подходящее.

- Ты говорил, что почти ее не знал.

- Я работал с ней несколько раз. Она была заметной, шумной, всем казалось, что они ее знают.

- Милена ее дочь?

Олег взял стакан воды. На этот раз пауза была длиннее.

- Спроси Милену.

- Ты знал?

- Да.

- С самого начала?

- Да.

- И все равно спал с ней?

Он поставил стакан на стол.

- Это не связано.

- С чем именно? С ее матерью, с пожаром или с кассетой, которая лежала в коробке с твоим именем?

Олег поднял голову.

- Ты взяла кассету?

Первый настоящий вопрос за весь разговор.

- Почему тебя волнует кассета?

- Потому что старые записи легко понять неправильно.

- Артемий считает, что она смонтирована.

- Конечно. Он всегда считал монтаж обманом, если делал его не сам.

- На пленке Ирина?

- Не знаю.

- Ты не узнаешь женщину, которую записывал?

- Я записывал сотни людей.

- Во время секса?

Олег встал и подошел к окну. За стеклом отражалась кухня, стол, две тарелки и я. Снаружи двор был почти темным.

- Лара, я понимаю, что ты ищешь причину, которая сделает мою измену еще хуже. Возможно, так легче решить, что делать со мной.

- Мне не нужно делать ее хуже.

- Тогда не смешивай Милену, старый пожар и кассету только потому, что фамилия совпала.

- Ты знал, что она совпала.

- Да.

- Почему не сказал мне?

- Потому что это не моя история.

- Ты сделал ее своей, когда лег с Миленой.

Он повернулся.

- Я не собираюсь обсуждать с тобой ее мать.

- Почему?

- Потому что Ирина умерла много лет назад.

- И это должно отменить вопросы?

- Нет. Но мертвые люди не могут ответить, а живые начинают придумывать за них.

- Ты сейчас говоришь о себе?

Олег посмотрел на меня так, будто я пересекла невидимую черту.

- Ирина была женщиной, которая слишком любила драму.

Глава 9. Снегирь

Снегирь написала на почту передачи утром.

Письмо состояло из трех строк. Она просила не звонить, не отвечать с рабочего адреса и прийти одной в кафе возле старого рынка. Внизу стояло имя: Софья Мельникова.

Нелли распечатала письмо и принесла мне, не пересылая.

- Я проверила адрес только в пределах того, что видно обычному пользователю, - сказала она. - Создан давно. Не одноразовый.

- Ты уверена, что это она?

- Нет. Но в теме письма написано "Снегирь", а фраза про звонок повторяет то, что она сказала в эфире.

- Кто еще видел?

- Жанна. Тимур не видел. Борис тем более.

- Почему "тем более"?

- Потому что он сейчас спрашивает, почему мы пригласили стороннего специалиста проверять систему, если у станции есть договор с "Резонансом".

- И что ты ответила?

- Что сторонний специалист дешевле. Борис понимает только аргументы, которые можно поставить в таблицу.

Я улыбнулась, но ненадолго.

- Если я не вернусь через час, позвони мне.

Нелли нахмурилась.

- Может, все-таки не одной?

- Она попросила одну. И мы встречаемся днем в обычном кафе.

- Обычные кафе тоже не выдают справку о безопасности.

- Я сяду у окна.

- Это не поможет.

- Тогда хотя бы ты увидишь меня с улицы, если понадобится.

Нелли вздохнула и записала адрес.

До кафе я доехала на автобусе. Машину Олег оставил мне утром, но садиться за руль не хотелось. После вчерашнего разговора мы почти не говорили. Он спал в спальне, я в гостевой. На кухонном столе утром лежал список продуктов, которые он собирался купить после работы. Ни Ирины, ни Милены, ни кассеты в этом списке не было.

Кафе находилось на первом этаже старого торгового дома. За стеклом сидели женщины с пакетами, двое студентов делили большую тарелку картофеля, мужчина у стойки спорил о цене выпечки. Никакой отдельной комнаты, приглушенного света и других удобств для страшных признаний.

Софью я узнала не по лицу, а по тому, как она подняла голову, когда открылась дверь. Голос Снегиря принадлежал женщине лет шестидесяти с короткими светлыми волосами и аккуратным серым пальто. Перед ней стояла чашка чая, к которой она не притронулась.

- Лариса Викторовна?

- Просто Лариса.

- Садитесь.

Я сняла пальто и повесила на спинку стула. Софья следила за моими руками, словно проверяла, не достану ли я диктофон.

- Я ничего не записываю, - сказала я.

- Телефон?

Я положила его на стол экраном вверх.

- Выключить?

- Нет. Если выключите, я подумаю, что там все равно что-то работает.

- Хорошо.

Подошла официантка. Я заказала чай. Софья дождалась, пока девушка отойдет.

- Вы одна?

- Да.

- Никто не знает, что я здесь?

- Две мои коллеги знают адрес, потому что я не могу исчезнуть с работы без объяснения. Вашего имени они не знают.

Софья кивнула.

- Жанна знает, - добавила я.

- Редактор?

- Да.

- Она тогда была?

- Давно работает. Вы разговаривали с ней?

- Не помню. До эфира со мной говорила женщина. Может, она.

Софья взяла чашку обеими руками. Пальцы у нее были тонкие, с короткими ногтями без лака.

- Я звонила вам больше десяти лет назад, - сказала она. - Назвалась Светланой.

- Помните тему?

- Измена.

- Вы сказали это в эфире.

- У меня не было измены. Не настоящей.

Я ждала.

- Я работала бухгалтером в торговой компании, - продолжила Софья. - Начальник был женат. Я тоже была замужем. Он нравился мне, и я ему, наверное, тоже. Ничего не случилось. Несколько раз задерживались вместе, пили кофе, разговаривали. Один раз он поцеловал меня в машине. Я сразу вышла и потом неделю не могла смотреть на мужа.

- Поэтому позвонили?

- Да. Хотела понять, считается ли это изменой, если я сама хотела продолжения, но не продолжила.

Я не помнила конкретный эфир. За годы через программу прошли сотни похожих историй. Женщины спрашивали, где начинается предательство: в сообщении, поцелуе, гостиничном номере или в мысли, которую скрываешь от человека рядом.

- В эфире вы рассказали про поцелуй? - спросила я.

- Нет. Испугалась. До подключения рассказала женщине, которая принимала звонок. А вам сказала только, что мне нравится женатый мужчина.

Официантка принесла чай. Мы замолчали. Софья дождалась, пока чашка окажется передо мной.

- Через несколько недель мне пришло письмо, - сказала она. - Бумажное. Домой.

- С обратным адресом?

- Нет.

- Что было внутри?

- Диск и записка. На диске мой голос.

Она открыла сумку и достала плотный белый конверт, пожелтевший по краям. Положила на стол, но не отпустила.

На лицевой стороне был напечатан ее старый адрес. В левом верхнем углу вместо обратного адреса находился маленький рисунок: красные наушники.

Не логотип известной фирмы. Просто две дуги и круглые чашки, нарисованные так, чтобы цвет сразу бросался в глаза.

- Можно? - спросила я.

Софья убрала руку.

Я не стала открывать конверт. На краю был виден надрыв, внутри что-то твердое лежало в бумажном кармашке.

- Диск еще там?

- Да.

- Вы его слушали?

- Много раз. Сначала не поверила. Потом думала, что если буду слушать внимательно, пойму, где обман.

- Что на записи?

Софья посмотрела в окно.

- Будто я признаюсь начальнику, что спала с ним. Будто говорю, что готова уйти от мужа и что мне нравится, когда он приказывает. Там мой голос. Каждое слово мое.

- Но вы не говорили этого?

- Не так. Отдельные слова говорила оператору. Она спрашивала, что бы я сделала, если начальник предложит встретиться. Я сказала, что не знаю, возможно, согласилась бы. Еще спрашивала, люблю ли мужа. Я ответила, что люблю. На записи получилось: "Я согласилась бы. Я не люблю мужа".