Мастер

— Дверь успела захлопнуть. Говорила, во дворе на двух ногах стоял, потом на четвереньки опустился.

Веста посмотрела на рассказчика.

— Сама тебе говорила?

Тот замялся, принялся объяснять, кто именно слышал от хозяйки. Я до конца не дослушал, чего только не придумают. Да и Ника рядом стояла с кружкой, и мне совсем не хотелось, чтобы она представляла подобное под нашим окном.

Пока отходили, Веста сказала:

— Я таких не видела. Но не пойду в темноте проверять.

— А обычного зверья всегда столько было?

Она покачала головой.

— Раньше отец на дороге лису увидит — радуется. Теперь первым делом детей на воз сажает. За семь лет чего только не насмотрелись.

Я вспомнил яблоки под деревьями. Подумал о людях, которым нужно выходить в поле, пасти скот, идти за дровами. В городе можно было спорить о плате за починку, а здесь до вечера надо вернуться под фонарь. От этого зависело, останешься ли жив.

Возле нашего фургона Ника вдруг присела.

Из-под соседнего колеса смотрела мокрая полосатая кошка. Уши прижаты, хвост под животом. Девочка протянула руку, и кошка зашипела.

— Не трогай, — сказал я. Но увидев умоляющий взгляд девочки, смягчился. — Ладно, давай еды ей принесем.

Хозяйка двора объяснила, что кошка прибилась накануне. Дала несколько мелких кусочков мяса и разрешила забрать, если животное пойдет. Ника разложила еду на тряпице и села поодаль.

Я стоял рядом и ждал. Времени было жалко, хотелось наконец оказаться дома, но девочка перестала оглядываться на ворота, немного расслабилась.

Кошка долго принюхивалась. Потом вышла из-под колеса, схватила кусочек и отскочила. Еще через несколько минут осмелела настолько, что принялась есть на месте.

Ника подождала, пока она устроится на тряпице, и вопросительно посмотрела на меня.

Так у нас появился еще один пассажир.

Когда я нес сверток к фургону, кошка цеплялась когтями за ткань и тихо ворчала. Ника шла рядом, придерживая свободный край. В тамбуре мы закрыли наружную дверь, только потом вошли в дом.

Девочка сразу устроила кошку возле печи.

Я снял мокрую куртку, сел на стул и вытянул ноги. Несколько мгновений слушал огонь, шорох тряпицы и Никин шепот. Вещи вокруг оставались на местах.

Я провел рукой по столу и вдруг почувствовал, как сильно устал. Снаружи меня опять окликнули. Я прикрыл глаза, досчитал до трех и пошел открывать.

У ступеньки ждала Веста.

— Прости. Купец просит посмотреть короб. Груз промок, к утру часть пропадет.

Я оглянулся на закрытую внутреннюю дверь. Ника наконец согрелась, я тоже только начал приходить в себя.

— Сейчас приду.

Купец оказался тем, чью повозку вытаскивали из колеи. Под навесом он развернул полотно и перебирал мешочки с пряными травами и семенами. Тент за время остановки залило, вода затекла под верхние свертки.

Он поднял на меня глаза.

Я присел возле товара. Полотно было тонкое, часть окрашенная. На сгибах темнели мокрые полосы. У мешочков с травами промокли нижние швы.

Хозяин убежища предлагал место возле печи, но купец боялся жаром испортить товар. Травы могли потерять запах, краска — пойти пятнами. Семена предназначались для посева; их он и не знал как трогать.

Сушильный короб достали из-под воза.

Это был невысокий деревянный ящик. Сверху внутри стояла решетка для товара, под ней — съемный лоток с впитывающей подкладкой. Мокрую подкладку вынимали, клали сухую и продолжали.

После поломки короб чинили. Новую решетку посадили низко, лоток разбух и с трудом выходил. Я вынул его, посмотрел крепления, коснулся старого дерева.

От прежнего имени, а оказалось, что короб был нареченным, сохранились отдельные слабые участки. Целой связи не было.

— Справишься? — спросил купец.

— Попробую. Старое наречение почти утрачено, просто починкой тут вряд ли обойдется.

Мужчина потер лицо обеими руками. Я понимал его сомнение: перед ним стоял молодой парень, которого он впервые увидел несколько часов назад.

Мы договорились начать с маленькой пробы. Он дал влажный отрез и немного травы. За работу и материалы в цене сошлись.

Радиму я показал лоток и попросил сделать новый по мерке. Столяр взялся, выбрав подходящее дерево из наших запасов. Илья согласился поправить крепление. Это можно было сделать под навесом обычным инструментом.

Сам короб я унес в фургон.

Когда закрыл за собой дверь, Ника сидела на полу возле печи. Кошка уже перестала шипеть и сонно следила за ниткой на ее рукаве.

— Шпулька, — сообщила девочка.

— Назвала уже?

Ника кивнула. Я посмотрел на маленькое мокрое существо, которое теперь надо было кормить, и почему-то улыбнулся.

— Ладно. Только нитки убери, проглотит.

В мастерской я поставил короб на верстак, придвинул светильник и переоделся в сухое, стало легче. За стеной лил дождь, люди ютились под пологами, а у меня имелись ровное рабочее место и хороший инструмент.

Я снял внутренность короба. Решетку поднял, чтобы товар не касался мокрой подкладки. Для трав приготовил отдельный неглубокий лоток. Место для впитывающего вкладыша оставил таким, чтобы его можно было вынуть одним движением.

Работал недолго, но внимательно. После дороги руки подрагивали, и я дважды откладывал тонкий инструмент, прежде чем браться за крепление. Ника сидела у двери и наблюдала. Когда я потянулся за сухим лоскутом, сама его подала.

Радим принес новый лоток. Мы примерили его в переднем отсеке, столяр снял немного с края и потом ушел. Я юркнул в дом. Честно говоря, начинало раздражать то, что приходится скрывать дом в фургоне, но я уверен, что не стоит разглашать уникальность фургона. Интуиция никогда меня не подводила.

Подкладки я сделал из чистой пакли в грубой ткани. Приготовил несколько штук и положил рядом обычную мокрую тряпицу для пробы.

Теперь предстояло наречение. Я остановился над коробом, раздраженно выдохнул и мысленно поправил себя: теперь надо было попробовать дать ему имя. В прошлой жизни подобная мысль показалась бы мне бредом.

Я уже нарек тиски. Видел, как они держат деталь после раскрытия губок. Но с новой вещью уверенности все равно не было.

Положил ладони на крышку. Представил мокрый товар на решетке, сухую подкладку внизу, воду, которую потом можно отжать в ведро. Я хотел сохранить содержимое, убрать сырость, подготовить запас к дороге и хранению.

— Сухой запас, — сказал я.

Дерево под пальцами чуть потеплело. Перед глазами проступили строки.

Реестр создателей

Изделие: сушильный короб.

Имя принято: «Сухой запас».

Избыточная влага переходит в сменный вкладыш.

Я несколько раз моргнул. Ника поднялась с табурета.

Первую тряпицу мы вместе проверяли. Я положил ее на решетку, закрыл крышку и подождал. Потом потрогал стенку, заглянул под короб. Ника повторила за мной, хотя не понимала, что ищу.

Внутри ничего не нагревалось. Когда я вынул ткань, края уже подсохли, а в сгибе еще держалась сырость. Нижний вкладыш стал тяжелым. Подставив миску, я сжал его.

Вода потекла мне на пальцы.

Я опять посмотрел в короб, вынул решетку, провел ладонью по дну. Тряпица лежала сверху. Подкладка — ниже. Между ними оставался промежуток.

— Откуда? — спросила Ника.

— Из тряпки.

— А как она туда попала?

Я повернулся к ней и засмеялся. Не смог удержаться. Девочка сперва смотрела с недоумением, потом тоже улыбнулась.

— Вот это я бы и сам хотел знать.

Поставил сухой вкладыш и повторил пробу. На этот раз тряпица высохла целиком. Я приложил ее к щеке, затем прижал ладонью бок короба. Все оставалось прохладным.

У меня дома для такого нужны были бы тепло, воздух, время. В этом мире вода собралась внизу, а я даже не мог понять, через что она прошла. Очень хотелось позвать кого-нибудь из старых заводских приятелей, поставить перед верстаком и молча показать.

От этой мысли мое веселье быстро прошло. Я расправил тряпицу, положил рядом с сухим лоскутом и занялся купеческой пробой.

Ткань проверял небольшими участками. Смотрел на краску, на сгибы, сравнивал с сухим краем. Потом взял немного травы, растер до сушки и после. Явной разницы в запахе не нашел, но окончательно судить должен был хозяин.

Со вкладышами все оказалось понятно: набирали воду и переставали принимать новую. Их нужно было менять. Ника приготовила мне сухие, а мокрые я отжал в таз и развесил возле печи.

Через некоторое время можно было идти с результатом.

Купец развернул полотно на свету. Пощупал середину, растер пальцами окрашенный край, попросил работника принести сухой отрез для сравнения. Траву они вдвоем нюхали, как бы это ни звучало.

Я ждал и немного нервничал. Сам видел, что сырость ушла. Но дорогого товара раньше не касался и его качества толком не знал.

Наконец купец посмотрел на меня.

— Остальное успеем?

Я оглянулся на тюки.

— За ночь, если поможете менять вкладыши.

Он позвал работника.

За всю пострадавшую часть партии договорились о сорока восьми серебряных. Я поймал себя на мысли, что правильно сделал, отказавшись от того кабального договора.

Веста помогла разобрать, что действительно промокло и сколько займет работы. Я учел материалы, плату Радиму и место у печи для сушки вкладышей.

Сумма получилась большой. Купец поторговался, затем показал мне один хороший отрез и назвал, сколько за него заплатят в городе. После этого я уже не чувствовал, что много прошу.

Два мешочка с затхлым запахом отложили. Испорченное содержимое сушить было бессмысленно. Семена купец разрешил пропустить сначала небольшой пробой; я предупредил, что проверить всхожесть за ночь невозможно.

Готовый короб вынес под навес. Тонкую работу закончил, теперь нужны были люди и больше свободного места.

Радим помогал раскладывать ткань. Илья относил мокрые вкладыши к печи, отжимал и возвращал сухие. Купеческий работник принимал готовое и проверял каждый сверток. Я следил за действием имени и время от времени осматривал крепления.

Постепенно вокруг стали собираться люди. Говорю же, странный мир, нет бы спать перед тяжелым завтрашним переходом, но нет, они пришли смотреть «шоу».

Кто-то протянул к коробу руки, полагая, что внутри жарко. Кто-то спросил, можно ли высушить сапоги. Я отказался пробовать на коже: пока не знал, как она поведет себя.

За несколько часов волнение после дневного перехода отступило, но совсем не ушло. Стоило кому-нибудь повысить голос у ворот, я поднимал голову. Фонарь горел, возле столба сидел дежурный.

Один раз Ника вышла ко мне с хлебом. Я быстро поел, отвел ее обратно и увидел, что на моей подушке устроилась Шпулька.

— Я ее уберу, — поспешила сказать девочка.

— Пусть лежит. Вредное создание, бессовестное.

Ника смотрела на меня, словно пыталась понять, в шутку говорю или всерьез. Я присел возле нее и попросил ложиться спать.

Она нехотя выполнила просьбу.

К концу работы я хотел только сесть. Купец пересчитывал товар, работник переносил последние сухие мешочки, а я стоял возле стола и следил, чтобы никто не перепутал мокрое с высушенным.

Расчет получил при фонаре.

Купец отсчитал монеты, затем попросил сделать еще три короба к Веженю. Я задумался, позвал Радима, уточнил, сколько времени займут корпуса. Столяр предложил подобрать добротные обычные ящики и переделать их. Так мы могли уложиться в дорогу.

За новые изделия взяли задаток в семьдесят монет. Эти деньги я убрал. После расчета с помощниками и оплаты расходов оставшееся серебро пересчитывал уже дома.

Ника спала. Шпулька проснулась, потянулась и спрыгнула с постели, когда я вошел.

Я выложил монеты на кухонный стол. Отделил дорожные расходы, корм и железо, которое собирался купить. Затем еще раз пересчитал остаток.

С собственным жильем этого хватало на несколько месяцев скромной жизни. Можно было спокойно доехать, выполнить поручение Хорвана, заняться своей вещью. Впервые за все время я позволил себе подумать, что не обязан брать любой заказ. Жизнь налаживается.

Убрал деньги и пошел посмотреть на Нику.

Она спала на боку, положив ладонь под щеку. Куртку повесила на место, сапоги поставила возле двери. Я поправил сползшее одеяло и несколько секунд постоял рядом.

Потом вернулся на кухню, доел оставленную для меня похлебку и лег. К верстаку даже не подошел.

Утром за окном все еще моросило. Переправщик велел ждать, пока спадет вода, и обозники занялись своим грузом.

Я купил нужное железо и договорился о трех обычных ящиках. Радим осмотрел их, выбрал подходящие и принялся снимать мерки. Илья устроился рядом. Работы им хватало, а у меня наконец появилось время на свой проект.

Перед этим Ника показала рисунок.

На маленьком деревянном обрезке она нацарапала дверь со ступенькой. Хотела поставить такую же на коробах, чтобы люди узнавали мои вещи. Я поправил верхнюю линию угольком и сделал порог чуть короче.

С рисунком пошли к Радиму. Я собирался заказать Илье небольшой штамп, но столяр, выслушав, покачал головой.

— На проданную вещь пока не ставь. Для мастерового клейма право нужно.

Он показал знак на своем рубанке. Объяснил, что признанный мастер представляет работу, его имя и клеймо вносят в городскую книгу. Потом по этому знаку можно найти того, кто сделал вещь, и спросить за плохую работу.

— А Вольный знак? — спросил я.

— С ним прав больше. Обычные мастера тоже клеймят. В Вежене узнаешь порядок, Норвей подскажет.

Я посмотрел на рисунок. Еще немного — и поставил бы его на все крышки, не подумав спросить.

Проданный короб я отдал купцу с чистой крышкой. Он осмотрел крепления, попробовал сменить вкладыш и попросил на остальных сделать так же. Когда я упомянул клеймо, только кивнул, успею поставить после признания.

Чуть позже ко мне подошел человек из нового обоза. Поздоровался, спросил Ярко и передал, что его хозяин видел высушенное полотно. Хотел поговорить о двух коробах и еще одной работе.

Я уже собирался идти, когда из фургона показалась Ника. Позвала завтракать.

Незнакомец ожидал ответа. За его спиной Радим подгонял первый лоток, возле навеса люди снова обсуждали переправу. Работы впереди хватало.

— Скажи хозяину, после завтрака подойду, — попросил я. — Пусть пока приготовит, что хочет показать.

Вернулся в дом, закрыл обе двери и сел за стол. Ника придвинула мне хлеб. Шпулька устроилась возле печи и следила за нашими ложками.

Я ел, слушал девочку и никуда не торопился, наконец-то. Лепота!

Глава 11

После завтрака я отнес посуду к воде и еще немного посидел, пока Ника кормила Шпульку. Кошка уже освоилась, вылизывала миску, цеплялась когтями за край коврика и норовила добраться до свисавшего со стола шнурка.

Выходить из дома не хотелось. Снаружи не было ничего, что могло бы меня вытащить по доброй воле, сырость раздражала. Я допил настой, поднялся и попросил Нику пока оставаться внутри. Она махнула копной волос, не отрываясь от кошки.

Новый купец оказался пожилым человеком с короткой седой бородой. Он ждал возле своего воза, раскладывая на крышке дорожного сундука несколько монет. Вещь, которую хотел показать купец, оказалась запирающимся ларцом. Старое имя на нем не различалось. Под обивкой разошлось крепление, но я не решился в дороге все разбирать.

— Если открою, могу до выезда не собрать, — предупредил я. — В городе можем спокойно посмотреть.

Купец остался недоволен, при этом, не стал спорить. Он завернул ларец, затем несколько раз переспросил, где меня искать в Вежене. Пришлось объяснять, что двора для стоянки я еще не выбрал. Договорились перед приездом снова поговорить.

Ближе к полудню начали пускать к переправе.

На воде неслись ветки, к опорам приставало мокрое сено. Переправщик стоял на подходе и пропускал повозки по одной. Возчики слезали, брали лошадей под уздцы, переставали разговаривать. Я тоже шел возле Сметки. Ника осталась на козлах и так старательно смотрела перед собой, что мне даже пришлось окликнуть ее.

Когда выбрались на другой берег, остановился проверить упряжь. Я протянул Нике руку, помог спуститься и предложил немного пройти пешком, пока обоз собирается.

— Боялась? — спросил я.

Ника кивнула, потом посмотрела на меня.

— А ты?

Я хмыкнул.

— Еще как.

Она слегка улыбнулась, мы постояли возле Сметки, пока передний возчик спорил с переправщиком о плате. Кобыла потянулась к траве, я отступил вместе с ней.

За переправой Веста собрала возчиков. Нижнюю дорогу размыло, ближайший проход к тракту оставался под водой. Придется идти через села, огибая низину. До Веженя, по ее расчетам, выходило еще девять, а то и десять дней.

Я мысленно пересчитал оставшееся время до Смотра. После задержки на переправе и с таким обходом свободных дней почти не оставалось. Еще одна долгая стоянка — и придется торопиться.

Веста заметила, как я нахмурился.

— Если дорога подсохнет, наверстаем.

— Сегодня далеко пойдем?

— До Березового Лога дойдем.

Днем несколько раз приходилось слезать и вести Сметку пешком. По бокам тянулись заросшие канавы, на подъеме копыта скользили. Охранники держались по краям обоза. Один из них время от времени останавливался, пропускал возы и прислушивался к лесу.

Я тоже смотрел между деревьями, хотя старался делать это пореже. От постоянного ожидания движения начинало всякое мерещиться. Где-то поднималась птица, где-то качалась ветка, а у меня рука уже тянулась к чехлу с арбалетом.

Ника спросила, почему мы не заедем к дому, который виднелся за полем. Крыша у него была целая, рядом стояли яблони, возле сарая сохранился плетень. Я показал ей провалившиеся ворота и заросшую тропу. За водой оттуда пришлось бы идти к лесу.

Девочка помолчала.

— А фонаря там нет?

Я покачал головой и снова посмотрел на двор. Для меня он еще напоминал обычное запустевшее хозяйство.

В Березовый Лог въехали во второй половине дня.

Дома стояли тесно, с огородами за высокими оградами. Между двумя крайними дворами виднелись старые межи, но владельцы уже сдвинули заборы ближе друг к другу и застроили проход сараями. Возле центрального колодца на высоком столбе висел фонарь. Ниже укрепили крытый ящик с маслом, а рядом находилась будка сторожа.

Торговали под длинным навесом напротив. Кто-то продавал корнеплоды, кто-то выделанные кожи. Из кузницы доносился стук, возле пекарни выстроились женщины с корзинами. После сырого леса и пустой дороги мне захотелось сойти с козел, купить горячего хлеба и хоть немного пройти среди людей.

Веста направилась к большому двору. Там она рассчитывала остановиться, но у ворот нам перегородили дорогу двое в одинаковых темных кафтанах.

Сначала я решил, что проверяют въезжающих. Потом слуга принялся разворачивать переднюю повозку, хотя за воротами оставалось достаточно места.

— Господин Велин со свитой стоит, — объяснил он. — Для обоза места нет.

Веста слезла с лошади. Разговор сначала шел тихо. Она называла хозяина двора, напоминала, что посылала известие с попутчиками. Слуга повторял одно и то же, затем велел отвести возы от ворот.

Наш передний возчик резко повернул и зацепил колесом камень. Лошадь шарахнулась. Пришлось всем немного податься назад.

Я остановил Сметку, спустился и подошел к Весте.

— Что у нас с ночлегом?

— Сейчас узнаю.

Она сказала это сквозь зубы. Из глубины двора вышел полный мужчина в теплом дорожном кафтане. За ним двое слуг несли седло и свернутый ковер. Мужчина остановился под воротами, оглядел наш обоз и спросил, отчего здесь толпятся.

Веста поздоровалась и назвала себя. Объяснила, что место было условлено заранее.

— С хозяином разбирайтесь, — ответил Велин. — Мне тоже надо людей разместить.

За его спиной стояли три крытые повозки и несколько верховых лошадей. Половина навеса пустовала. Я взглянул туда, потом на наши возы, облепленные грязью.

— До вечера другого убежища уже не достигнем, — сказал я. — Под навесом можно потесниться.

Велин посмотрел на меня. Молодое лицо Ярко ему, видно, мало понравилось.

— Ты обоз ведешь?

— Я с ним еду.

— Вот и поезжай к хозяину. Мне зачем об этом рассказываешь?

Я вдруг понял как сжимаю кулаки. Да уж, эмоции. Еще немного — и ответил бы так, как привык отвечать за свою долгую жизнь тем умникам, которые уверены в собственной незаменимости. Но здесь за спиной Велина стояли вооруженные слуги, а за моей — Ника и уставшая лошадь.

Веста легонько коснулась моего локтя.

Наконец появился Хозяин двора. Снял шапку, забормотал о неожиданном приезде, о том, что «его милости тесно». На Весту старался не смотреть. Она выслушала, затем спросила, где еще фонарь достает до места, пригодного для повозок.

Хозяин показал в сторону мельничного двора.

— Там проезд узкий. И с хозяином говорить надо.

Велин уже собирался уйти, но обернулся к слуге.

— Седло внеси. И чтоб у конюшни больше никто не ставил.

Я смотрел ему вслед. Даже после того, как он скрылся за дверью, хотелось догнать и поговорить по душам. Веста, кажется, это поняла.

— Пойдем. Не стоит тратить свои силы на него.

У мельника действительно нашлось место. Тесное, с неудобным въездом, зато целиком внутри защиты. За стоянку он запросил больше чем мы ожидали. Видимо, понял, что ситуация безвыходная. Веста торговалась жестко, хозяин упирался, указывая на грязь, которую потом придется убирать со двора.

Я уже хотел сам заплатить разницу. Веста остановила меня взглядом и довела разговор до конца. Возчики внесли свою долю, купцы — свою. Я заплатил за фургон и взял еще место под навесом для работы.

Когда Сметка наконец получила корм, я все еще сердился.

— Кто он такой? — спросил у Весты.

— Велин? Земли здесь держит. Фонарь для села покупал, охрану на тракт посылает. Считает, что ему за это все должны.

Я посмотрел на фонарь над крышами.

— И должны?

Веста пожала плечами.

— Местные с ним спорить не любят. Мне тоже товар до города довезти надо.

Она ушла расставлять остальные повозки, а я еще постоял возле Сметки. Раздражение понемногу проходило. Деньги у меня появились, а вот влияние — нет.

Ближе к вечеру пошли за покупками. Ника сначала отказывалась, у нее уже были сапоги, куртка и теплые чулки. Я объяснил, что впереди зима, а после дороги хорошо бы выбрать теплую одежду. Она слушала, но к торговому навесу подошла без всякого воодушевления.

Я тоже был не в лучшем расположении духа. Все вспоминал разговор у ворот и придумывал ответы, которые следовало дать Велину. От этого становился еще злее, потому что прекрасно понимал, никакой удачной фразой места во дворе нам бы не прибавил. Сословное общество, однако. Не привык я к такому.

В лавке с одеждой хозяйка предложила посмотреть новые вещи и перешитые. Я попросил показать все подходящее по росту. Ника сразу потянулась к самой короткой куртке.

На локте темнела заплата, подкладку заменяли кусками.

— Эту можно, — сказала девочка.

— Надень.

Она застегнулась, опустила руки и замерла. Я попросил поднять их. Рукава оказались слишком короткими.

Хозяйка уже снимала другую куртку, но Ника принялась расстегиваться и сказала, что ей и эта удобна.

— Как удобна? — Я потянул манжету вниз. — Руки же голые. Возьми ту, примеришь.

— Эта дешевле.

— Да при чем тут…

Я замолчал. Ника смотрела в пол и сжимала край рукава. Хозяйка сделала вид, что занята товаром.

Я сел на лавку.

— Давай так. Найдем две, которые тебе впору. Из них сама выберешь. Хорошо?

Она согласилась. Вторую куртку примеряла без разговоров, третью —внимательнее. В одной ей мешал ворот, в другой нравились карманы. Я попросил походить, присесть, вытянуть руки и только после этого спросил, какую хочет.

Ника выбрала темно-зеленую, на плотной стеганой подкладке.

— Она хорошая? — спросила тихо.

Я осмотрел швы, провел ладонью по плечу.

— Хорошая. Бери.

К ней подобрали рукавицы и шапку. Старые сапоги еще годились. Я проверил, не жмет ли носок, и оставил покупку зимней обуви до Веженя.

Для себя собирался взять рубаху и плащ. Но хозяйка заставила примерить кафтан, затем принесла другой, лучше сидевший в плечах. У зеркала я задержался.

Оттуда смотрел молодой мужчина с растрепанными волосами и хмурым лицом. Я поправил ворот, расправил плечи и невольно улыбнулся, по привычке ожидал увидеть седую голову и морщины с пигментными старческими пятнами.

Ника подошла сбоку.

— Этот красивее.

— Да?

— Прежний весь грязный.

Хозяйка фыркнула, пряча улыбку. Я засмеялся вместе с ней и попросил завернуть кафтан.

С обувью пришлось немного повозится. Правую пятку натер еще на первом переходе, и теперь при каждом шаге хотелось ступать аккуратнее. Новую пару примерил, прошел по лавке, присел, поднялся на носки.