Пленники рассудка и безумия

— Можно? — с опаской спросил он, касаясь плода кончиками пальцев. Я расслабила руку, а Мэтт цепко схватил яблоко, сжав в кулаке. Надкусил. Зажмурился, громко зачавкал, даже глаза закрыл, став очень похожим на мою кошку Дину, разве что не урчал от удовольствия. Редко кто из моих ровесников мог настолько наслаждаться самым обычным яблоком, а он ел неторопливо, но так, словно ничего вкуснее в жизни не пробовал.

И вдруг он открыл глаза и наклонился ко мне близко-близко. Я ощутила странный аромат от его волос. Розы, как душистое мыло, которым пользовалась мама с той разницей, что запах от Мэтта был настолько тяжелым и стойким, что я вдохнула, но так и не смогла выдохнуть.

— Алиса, — обратился он ко мне серьёзно, смотря прямо в глаза. — Давай дружить.

— Давай, — откликнулась я. Мне ни разу в жизни не предлагали дружбу мальчики и уж тем более не смотрели на меня таким пронизывающим взглядом.

— Алиса Лидделл! — послышался голос со стороны реки. Моя сестра возвращалась с прогулки и явно была чем-то недовольна. Я уже слышала шелест её юбок.

Мальчишка отпрянул, вскочил, опасливо озираясь. Отступил, прихрамывая, сжал воздух растопыренными пальцами, словно пытался ухватиться за невидимую опору. Его ноги всё ещё плохо слушались, но в движениях появилась отчаянная, пугающая решимость.

— Я тебе обязательно принесу что-нибудь интересное в следующий раз, — поспешно выпалил он.

— Куда ты? — я не поняла, почему он так встрепенулся и поднялась следом за ним. — Это всего лишь моя сестра. Лори добрая и никому-никому не расскажет, что застала нас наедине. Вы обязательно подружитесь.

— Я вернусь завтра, — с жаром заверил Мэтт, вертя головой. — Обещаю.

Я хотела схватить его за запястье, остановить и познакомить с Лори, как подобает, но меня отвлёк очередной её грозный окрик:

— Алиса, немедленно домой!

Я обернулась на одну короткую секунду к сестре, пока она поднималась на холм. В воздухе раздался щелчок, похожий на лязг ножниц. Стоило мне повернуться обратно — мальчишки уже не было.

Только марево от нагретых камней мерцало над землей и огрызок зелёного яблока валялся в примятой траве.

Глава 3. Краткие мгновения радости

Мэтт

Я думал сбежать подальше от приюта и Королевы, но встреча с Алисой всё изменила.

С тех пор я перемещался из приюта в Страну Чудес — через книгу, оттуда с помощью ножниц — к Алисе и наоборот.

Сначала, потому что пообещал.

Я не джентльмен. Моя покойная мама была цветочницей, отец — разнорабочим. Впрочем он проводил время в трактирах чаще, чем приносил домой деньги, пока в одну ночь хмельной бес не довел его до убийства. Но я не мог подвести единственного человека, который согласился дружить со мной. Тем более девочку.

Я пришёл к Алисе на следующий день, улучив час, когда ребята разбрелись по делам. Во время между ужином и отбоем одни молились, другие играли в карты, третьи читали, а я использовал шестьдесят драгоценных минут на то, чтобы побыть в одиночестве, открыть книгу, начать, как обычно, читать и «провалиться».

За три года путешествий между нашим миром и Страной Чудес мне удалось найти в приюте идеальный укромный уголок возле кладовки, где я мог спокойно уединиться, чтобы исчезнуть и вернуться, пока воспитатели не заметили. Лишь однажды я доделывал шляпу и задержался в мастерской на лишние пять минут, но взрослые не сразу обратили внимание на моё отсутствие.

Страна чудес охотно приняла меня, своего Болванщика.

В мастерской был разлит тяжелый аромат белых роз, которым никогда не стать алыми. Он скрывался в половицах, на столешнице, им давно пропитались деревянные шляпные болванки и полочки с изящными фарфоровыми баночками. Пока я изготавливал новую шляпку, мне становилось тошно и казалось, что Красная Королева наблюдает за мной.

Но за три года я привык, а жизнь в приюте подарила мне то, чему не научили родители — терпение. Я трудился над прелестными цилиндрами из детского смеха и лепестков маргариток, вшивал в крошечные береты перья и ночные кошмары. Игла и ножницы стали в моих руках не просто инструментами. Они могли работать с более тонкими материями, с самой тканью реальности.

Улучив драгоценные полчаса, которые раньше я тратил на то, чтобы насладиться чаем — единственным напитком в этом странном мире, от которого меня не тошнило, — я схватил напёрсток и крепко зажмурился.

Представить девочку с каштановыми бархатными волосами в голубом платье получилось с первого раза.

Я щелкнул ножницами, аккуратно надрезая пространство. Открылась тоненькая, как ручеёк, почти незаметная прореха между мирами. Я сунул ножницы за пояс, закрыл глаза и шагнул в неё…

И снова открыл глаза у её ног, глупо улыбаясь. На этот раз приземлился удачнее: слегка завалившись набок и по-прежнему сжимая подарок для Алисы. Вещь из Страны чудес прошла вместе со мной. Не растворилась в воздухе, не осталась в другом мире, а приятно тяжелила пальцы.

— А я гадала, придешь ли ты, — объявила Алиса, заставив меня резко выпрямиться.

Слишком поспешно. На ноги опять наковальней обрушилась тяжесть, которая всякий раз разливалась по телу при переходе из яркой Страны чудес в мрачный приют.

— Почему? — удивился я, не переставая улыбаться. В груди поселилось незнакомое, непривычное чувство веселья. Рядом с Алисой так и хотелось улыбаться.

— Я знаю, что ты фея.

— Фея? — я не смог сдержать смех.

Меньше всего рыжий приютский мальчишка в грязной рубашке походил на фею. Впрочем, что я вообще знал о феях? В Стране чудес они не водились. Там всё было иначе: цветы разговаривали, карты прислуживали Королеве, а над кустами в жаркий день жужжали слонухи: крохотные существа с хоботками, перелетающие зигзагами с цветка на цветок.

— Лори рассказывала мне о феях. Они странно появляются, — начала она перечислять, загибая пальцы, — так же странно исчезают, носят необычную одежду, а ещё…

Я поспешно вскинул руку и разжал кулак, не дав ей закончить.

На ладони лежал напёрсток из белой наперстянки, который я сорвал в саду Королевы. В Стране чудес такие цветы светились по ночам, и, если поднести их к уху, можно было услышать переливчатый детский смех. Их было удобно использовать при шитье, а потому пропажу одного-двух никто бы не заметил.

— Я не знал, что тебе подарить, — я пожал плечами.

Алиса осторожно, двумя пальцами взяла подарок, приподняла, рассматривая на свету, как будто гадала, сумеет ли он рассыпаться от прикосновения.

— У меня тоже кое-что есть, — сказала она и полезла в корзинку. — Я гадала, какая ты фея — хорошая или плохая, — но решила рискнуть.

Она достала два ломтя хлеба с маслом и плед. Разложила прямо его на траве, приглашая меня на импровизированный пикник.

— Я хочу знать о тебе все! — заявила девочка, глядя на меня большими круглыми глазами.

— Что? — я моргнул, не сводя с Алисы взгляда.

— Всё-всё, — она развела руками, присела на траву и сделала приглашающий жест, прося присоединиться к еде. — Где ты живёшь? Почему твоя одежда такая серая? И почему ты пахнешь розами?

Я опустился рядом с ней. Ноги слушались плохо, гораздо хуже, чем в прошлый раз. Пришлось разминать их круговыми движениями, начиная от мыска к голени.

— Я живу в Лондонском приюте. Одежда самая обычная. Мы все такую носим. А розы — это… — Я замялся, не зная, как правильно объяснить, почему меня преследовал цветочный аромат, куда бы я ни пошел. — Это от работы.

— Ты работаешь? — её брови поползли вверх, а голубые глаза с пушистыми ресницами расширились в детском ужасе. — Тебе же всего девять!

— Мне десять. И я шью, — уклончиво поправил я, потому что рассказывать про Королеву и Страну чудес пока не хотелось. Слишком сложно, слишком странно даже для девочки, которая верит в фей. — Я мастерю шляпы.

— Шляпы? — она хихикнула. — Ты?

— А что такого? — я насупился.

Мне и самому поначалу не нравилось это ремесло, но за три года пребывания в Стране чудес я так привык к своей новой должности, что не мог представить, чем ещё хотел бы заниматься в этой жизни. Каждый одобрительный кивок, ласковое слово от Королевы, когда она оценивала работу, новый день, не лишивший меня головы, укрепляли уверенность, что это мой дар, что иначе быть не могло.

— Между прочим, я болванщик. Это благородная профессия.

Я постарался вложить всю гордость в слова, но Алиса только звонче засмеялась. Смех её был чистый, переливчатый, отчего и меня тянуло поддержать её веселье.

— Болванщик, — повторила она, словно наслаждаясь этим словом как куском рассыпчатого пирога. — Это очень глупое название профессии. Болван-щик — это такой маленький болван?

— Я не болван. Я мастерю шляпы, — я показал язык ей в ответ. Пока она не сказала как звучит высокопарное слово, подаренное мне самой Королевой, моя профессия звучала благородно, а теперь мне почему-то стало стыдно.

— Тогда и называйся шляпником, а не маленьким болваном! — показательно обиделась она, но мы оба рассмеялись.

В тот день мы говорили обо всём и ни о чём. Она рассказывала о сестрах, любимой кошке, о том, что ела на завтрак. Я слушал. Я умею слушать — это не сложно, зато часто помогало выживать в приюте. Впервые мне было приятно слышать и отмечать, как журчит ее голос, перекатывается смех, наблюдать как забавно она морщит нос и прикрывает рот ладошкой, стесняясь собственной улыбки.

А потом я снова пообещал прийти на следующий день.

Я приходил снова. И снова. И снова.

Мы читали. Точнее, читала она, а я слушал и передразнивал скучных героев. У меня хорошо получался старый лорд с одышкой. Алиса смеялась, замечала, что я должен выступать в театре. Я не говорил ей, что театр — привилегия богатых, и сцена не для приютских мальчишек. Я просто продолжал играть для неё, потому что мне нравилось видеть её улыбку.

А потом я научился появляться рядом с Алисой не только в саду.

Однажды я свалился в реку, потому что она сидела рядом и плела венок из луговых трав и с громким плюханием обдал весь берег и девочку снопом брызг. Она долго не знала смеяться ли ей или бежать меня спасать, пока я отряхивался от тины и водорослей как вымокшая до нитки дворняга. В тот день мы вместе сушили мои волосы и выжимали одежду. Правила приличия меня мало волновали, а её смех и забота стоили ещё десятка таких случайных купаний в реке.

В другой раз, в дождливую октябрьскую ночь, я оказался в кабинете её отца. Пока Алиса думала, как бы меня вызволить из святая святых и добежать до её спальни, за дверью послышались шаги. Мы едва успели нырнуть в большой платяной шкаф.

В кромешной темноте я с испуга зажал рот Алисы рукой и чувствовал порывистое жаркое дыхание на ладони. Она же обхватила тонкими пальчиками моё свободное запястье. Я слышал её пульс, созвучный с моим биением сердца, и не мог шевельнуться.

Мы молчали, пока не стихли шаги. Только тогда вывалились из шкафа, растерянно глядя друг на друга и не переставая хихикать.

В последний день зимы я появился, застав её лихорадящей в постели. Я не знал, что делать. В приюте для больных была отведена отдельная комната, куда нас переносили и оставляли до выздоровления под присмотром единственной сиделки. На следующий вечер я вопросил у Герцогини банку варенья в обмен на чепчик для её ребёнка-поросёнка. По слухам, оно лечило любые раны: и физические, и душевные, и во всей Стране Чудес не было более надёжного лекарства.

Я провёл всю ночь у кровати Алисы, медленно кормя её с ложечки, рассказывая, как познакомился с Чеширским котом и Мартовским зайцем. Первый вечно сводил всё к философии, а у второго дергался глаз, если он не пил чай, а когда пил — тик настигал оба века. Старался храбриться и не показывать, как от волнения дрожат руки, а она слушала меня, не говоря ни слова, только морщилась от слишком приторного вкуса лекарства. Я бы провёл с ней так всю ночь до утра, но был вынужден снова исчезнуть, когда в коридоре раздались шаги её матери.

Я не знал, что случится, если я останусь, но чувствовал надвигающуюся беду каждый раз при приближении взрослых. Чужие тяжелые шаги с детства означали для меня неизбежное наказание, а потому побег казался самым разумным решением.

Так прошел год, состоящий из случайных встреч, странных заговорщических взглядов, взаимных улыбок и смеха. Она называла меня Мэттом-Шляпником, я её — Моей Алисой. Мы стали друг для друга маленькой тайной, недоступной для чужих глаз. Мы хранили наш общий секрет так же бережно, как раковина жемчужину. Мне казалось наше беззаботное время продлится вечно, хотя стоило бы догадаться, что у всего есть конец.

Я не замечал как с каждым разом мои ноги становятся всё слабее, не связывал собственную тревогу с тем, что должен был принадлежать другой, что обязан всем, даже знакомством с Алисой, Красной Королеве.

Мне было невдомёк, насколько ревнивы бывают некоторые женщины и как сильно не хотят отдавать свои игрушки каким-то девятилетним девочкам.

Глава 4. Часы без времени

Алиса

Июнь выдался на удивление прохладным для первого летнего месяца. Пока родители занимались воспитанием Лори, нанимали ей учителей, я вовсю увлеклась медициной, разглядывая папины книги.

Затяжная зима, частые дожди и слякоть унесли слабую здоровьем крошку Эдит. Мы скорбели, как и положено, но провожая сестрёнку в последний путь, я приняла единственно верное решение: папа много раз говорил, что в госпиталях не хватает умных, способных возиться с больными сиделок, что этой профессией зря пренебрегают. К тому же красавица Лори была нарасхват, а значит моя семья не будет бедствовать, и я могла выбрать профессию по душе.

Когда я объявила об этом папе, он не возражал, наоборот, посчитал моё решение слишком взрослым для девятилетней девочки, но всё чаще начал давать почитать мне книжки из личной библиотеки.

В один из вечеров, сидя под нашим вязом, я так увлеклась разглядыванием костей из папиного атласа, что не услышала привычного сигнала появления Мэтта — щелчка ножниц в воздухе и странного ощущения, как будто время растягивается, а потом тут же схлопывается.

— Привет, — раздался насмешливый голос откуда-то справа, у самого уха.

Я выронила карандаш, но успела перехватить его в воздухе и повернулась к мальчишке, который навис надо мной, опираясь о ствол дерева. Я заметила, как подрагивают его ноги, как он старается изо всех сил скрыть слабость. В последнее время шаги давались ему через боль, пусть он никогда не говорил об этом прямо.

— Ты меня напугал! — воскликнула я, прижав ладони к щекам. — Хватит уже появляться так неожиданно и начни заходить через калитку как все приличные люди.

— Где ты видела сказку, в которой фея заходит через калитку? — искренне изумился он и приложил ладонь к груди.

Мэтт завёл привычку одеваться приличнее, но всё равно почему-то выглядел чудаковато. На этот раз на нём был зелёный камзол, высокий цилиндр и остроносые ботинки, отчего рыжие волосы ещё сильнее выделялись.

— Сегодня ты похож на лепрекона, — я сдула непослушную прядь со лба.

— Твой лепрекон, как всегда, пришёл с подарком. — Мэтт подмигнул и плюхнулся рядом, подавив гримасу боли при сгибе коленей. Я потянулась его подхватить, но он понял мой порыв иначе:

— Не так быстро. Сначала угадай, что я тебе принёс, — он выпрямился и спрятал руки за спину, а на хитром лице расцвела заговорщическая ухмылка.

— Булочку? — предположила я первое, что пришло в голову на голодный желудок.

— А вот и нет, — он театрально вскинул передо мной два сжатых кулака, предлагая выбрать. Я наугад ткнула в левый, но Мэтт разжал пустые пальцы обеих рук, а затем указал на моё запястье.

Я готова была поклясться, что минуту назад там ничего не висело, а теперь его обвивал аккуратный серебряный браслет с инкрустированными часиками. На крышке часов переливалась золотистая причудливая гравюра из тоненьких маленьких букв. Я поднесла часы к глазам, открыла крышечку и с удивлением обнаружила, что стрелки на циферблате застыли на двенадцати, но еле заметно двигались, а механизм громко тикал.

— Какая красота! — воскликнула я, не переставая любоваться подарком. — Что они показывают?

— Наверное, день недели. Или число. Или количество часов до нашей следующей встречи.

— Но… Зачем мне часы?

— Потому что мне их передал один друг и попросил подарить особенному человеку.

Я подняла глаза на Мэтта. Он разглядывал свежую листву дерева и казался таким беззаботным, на щеках лежал румянец, отчего россыпь веснушек ещё больше выделялась как пятнышки у леопарда.

— Особенному? — переспросила я и ощутила, как покалывают от жара уши.

Мальчишка задержал на мне настороженный взгляд.

— Тебе не нравится?

— Вовсе нет, они прекрасны, — я погладила ремешок, который оказался великоват и болтался на запястье. Часы как будто предназначались какой-нибудь знатной особе с руками-веточками, маленькой девочке носить их было бы неудобно. — Но ты опять слишком щедр.

— А это тебе на день нерождения, — отмахнулся Мэтт и тут же пояснил: — Я подумал, зачем дарить подарки только на день рождения, если остальных дней для праздника гораздо больше?

В ответ я рассмеялась, позабыв прикрыть рот ладошкой. С ним можно было быть искренней и не бояться, что он сочтёт что-то неприличным. Мэтт выдумывал странные праздники, дарил невозможные вещи, и в его присутствии мир становился волшебнее, словно даря кусочек совсем другого места. А теперь он смотрел на меня так, словно часы были простой безделушкой. В моем сердце разливалось странное, необъятное, заполняющее пространство между нами светлое чувство единения.

Я потянулась к нему и осторожно чмокнула Мэтта в губы, стукнувшись курносым кончиком носа о его длинный и тонкий. Тут же отпрянула, испугавшись собственного порыва, и хихикнула с изумлением таращась. Он смотрел на меня в ответ, распахнув глаза и слегка приоткрыв рот, а потом его губы расплылись в глупой, счастливой улыбке.

— Знаешь… Я… Там есть гравировка, — он внезапно указал на крышку часов, — Это загадка: «Чем ворон похож на письменный стол?».

С минуту мы молчали. Я нахмурилась и постаралась припомнить всё, что знала о столах и во́ронах, но в голову как на зло ничего не приходило.

— И чем же? — наконец сдалась я.

Мэтт хотел что-то ответить, но замер, не отрывая взгляда от горизонта за моей спиной. Я обернулась и тоже застыла.

Воздух шел рябью и монотонно зажужжал как рой диких пчёл. Над полем ползла трещина, как будто кто-то неумело, неаккуратно рвал отрез материи, чтобы открыть дыру, за которой клубилась темнота со дна глубокого колодца.

А потом из тьмы показалась нога. Человеческая чёрная нога. За ней вторая, третья, четвертая с загибающимися ногтями неправильной, крючковатой формы. Они выглядели слишком большими даже для льва. Суставы топорщились как ветки старого болезненного дерева, а кожа переливалась чистейшей темнотой, какая бывает, когда закрываешь глаза.

Мэтт вскочил, споткнулся, но даже не поморщился, устояв на дрожащих ногах. Он кинулся наперерез и заслонил меня, закрыв спиной, раскинув руки. Потянулся к поясу и достал металлические, портняжные ножницы, размером по локоть. Обхватил их так, словно держал меч и наставил оружие на тварь.

Это был не волк, и не кот, и не змея. Оно вообще не походило на животное. Таких существ рисовала малышка Эдит, когда пыталась изобразить меня и Лори. Глаза у твари отсутствовали, вместо рук — продолговатые отростки, а рот оказался полон острых белых акульих зубов. Оно завращало тем, что по-видимому, являлось головой. Хрип, похожий на лязг металла, оглушал поляну, заставляя травинки пригнуться и мелко затрепетать.

— Мэтт, — я робко попятилась, а он даже с места не сдвинулся, взгляда не оторвал. Чудовище окончательно выбралось из дыры и прошмыгнуло к нам, сминая траву гигантскими ногами.

— Беги, — процедил Мэтт.

Я оторопела. Он в своём уме? Куда бежать? Зачем? Оставить его одного перед этой тварью? Мэтт едва стоял, но не отступал, только переминался с ноги на ногу, обхватив своё единственное оружие так сильно, что костяшки пальцев побелели. Зелёный камзол топорщился на худых плечах, цилиндр свалился и откатился в траву, открыв взмокшие рыжие вихры.

— Беги, Алиса! — настойчивее повторил Мэтт и его голос сорвался на отчаянный крик: — Давай же, беги!

Он оперся о левую ногу и сделал резкий выпад в сторону чудовища. То отпрянуло. Мальчишка пролетел левее, чем следовало, едва-едва задев черную плоть. Тварь лишь сильнее зарычала и, перебирая ногами, направилась ко мне.

Я попятилась, пока спиной не вжалась в узловатый ствол дерева. Отступать было некуда.

Чудовище раскрыло надо мной пасть, опаляя смрадным дыханием, смешанным с ароматом роз, которым был обыкновенно пропитан Мэтт.

Мир замер. Не шелестела трава. Ветер не перебирал крону вяза. Моё дыхание оборвалось. Всё, что я чувствовала в это мгновение — стук собственного сердца и медленное тиканье часов ему в такт.

И тут рыжим всполохом передо мной показался затылок Мэтта. В воздухе сверкнуло серебро ножниц. Лезвия вошли в черную плоть с хлюпающим звуком.

Тварь дернулась, открыла пасть, высовывая язык, который оказался человеческой рукой. Она схватила Мэтта за ногу, проволокла по земле, стараясь отцепить и отшвырнуть. Мэтт на секунду выдернул ножницы из плоти, но снова обхватил лезвиями держащее его чудовищное запястье, давя на ручки изо всех сил. С щелчком ножниц конечность отвалилась, а парень упал и перекатился по мятой траве.

Наши взгляды с Мэттом на мгновение пересеклись. Одним движением он вскочил на ноги, бросился на существо, взмахнул рукой и впился в черное бесформенное пузо. Ножницы пронзили пространство и вошли в тёмную плоть по самую рукоять. Чудовище зашипело, но обхватило оставшимися ногами мальчишку, стараясь переломить хрупкое тело. Мэтт протаранил вместе с тушей твари поляну, оставляя смятую полосу травы на земле. Последнее, что я видела, было его бледное, но решительное лицо. Он оглянулся на меня и что-то прошептал одними губами, как будто прощался, а затем рухнул вместе с существом в дыру, из которой оно выбралось.

Трещина схлопнулась, как мыльный пузырь, и в наступившей тишине моё дыхание стало единственным звуком, разносящимся на мили окрест.

— Мэтт… — робко позвала я, делая неуверенный шаг вперёд.

Жужжание одинокой пчелы заставило меня вздрогнуть.

— Мэтт! — я бросилась к тому месту, где заканчивался черный след, исчезла трещина, чудовище и мой друг. Обшарила воздух руками, надеясь нащупать хоть что-то: шероховатость, складку, малейший след того разрыва. Ничего. Даже воздух, как назло, пах клевером, а не розами.

Мир поплыл перед глазами от подступающих слёз, а изо рта вырвался обессиленный, дикий вой. Я рухнула на колени, захлёбываясь рыданиями, не зная кого звать, что делать, чтобы Мэтт вернулся. Просидела так, может быть, с минуту, а, может, с час. Время потеряло смысл, сломалось, как стрелка, застывшая на одном числе.

Гул окружающего мира вернулся не сразу. Постепенно неразборчивый шум превратился в отчетливые голоса. Мама возникла словно из неоткуда, обняла меня, прижала к груди. Только тогда я поняла, что кричу до хрипоты, срывая голос.

— Алиса! Алиса, девочка моя, что стряслось?

Мама погладила меня по спине, а затем обхватила лицо ладонями и заставила посмотреть на неё. За её спиной маячила бледная, испуганная Лори. Она явно не знала, что делать: бежать домой за отцом или за нюхательной солью.

— Мэтт! — выдохнула я, вцепившись в мамины рукава. — Его нет! Его больше нет! Оно его утащило! Чудовище его утащило! Оно его разорвёт!

— Какой Мэтт? Какое чудовище? — Мама огляделась, словно не замечая примятой травы на поляне. — Здесь никого нет, родная.

— Мальчик! Мой друг! И он был здесь! — я дёрнулась, указывая на то место, где схлопнулась трещина. — Он спас меня от чудовища! Воткнул в него ножницы, но... но...

Я подняла руку — и осознала, что браслет всё ещё болтается на моём запястье. Настоящее доказательство того, что Мэтт существовал, что он совсем недавно стоял рядом, улыбался, дарил мне часы и загадывал дурацкую загадку про ворона и письменный стол.

— Смотри! — я сунула руку маме под нос. — Он подарил мне часы! Он настоящий!

Она осторожно взяла мои пальцы, всмотрелась в браслет, слегка хмурясь. Лори приблизилась, заглядывая через плечо.

— Ой, мам, твои часы нашлись! — поразилась сестра. Она преувеличенно распахнула глаза и посмотрела на меня с молчаливой просьбой поскорее прекратить истерику.

Мама помедлила. Провела пальцем по циферблату, где стрелки упрямо остановились на цифре шесть. В её взгляде промелькнуло замешательство, но оно быстро сменилось удивлением, таким же фальшивым, как и у Лори. Такие уж они, взрослые, в минуту, когда жизнь играет не по их правилам и там, оказывается, есть мальчики-феи, упавшие с неба, и часы с единственной стрелкой.