Полная версия
Эмма
Эмма осталась стоять.
— Я не поступлю, да?
Мария Ивановна посмотрела на неё.
— В этом году?
— Вообще.
— Этого я не говорила.
— Но думаете.
— Нет.
— Думаете.
Учительница сняла очки. Протёрла.
— Эмма, послушай.
Девушка молчала.
— Учитель — это не человек, которому однажды выдали диплом и после этого разрешили объяснять другим.
— А кто?
— Тот, кто не может пройти мимо человека, который чего-то не знает.
Эмма усмехнулась.
— Красиво.
— Правда.
— Без диплома меня в школу не возьмут.
— Значит, когда-нибудь получишь диплом.
— Когда-нибудь.
— Да.
— Где-нибудь.
— Возможно.
— Очень точный план.
Мария Ивановна улыбнулась.
— Другого сейчас нет.
Она подошла к шкафу. Достала небольшой кусок белого мела. Протянула Эмме.
— Возьми.
Эмма посмотрела.
— Зачем?
— Подарок.
— Мел?
— У меня ничего дороже нет.
— Очень щедро.
— Не нравится — верни.
Эмма взяла.
— Оставлю.
— Вот и хорошо.
Она положила кусок мела в карман рядом с ключом. Мария Ивановна заметила движение.
— Что там?
— Ничего.
Эмма достала ключ. Показала.
— От дома.
Учительница несколько секунд смотрела на него.
— Береги.
— Папа сказал то же.
— Умный человек.
— Иногда.
Они улыбнулись. У двери Эмма остановилась.
— Мария Ивановна.
— Да?
— А если мы не вернёмся?
Учительница долго молчала.
Потом сказала:
— Тогда запомни, где была дверь.
Эмма нахмурилась.
— Не понимаю.
— Не обязательно возвращаться в то же место, чтобы помнить, откуда вышел.
Эмма хотела что-нибудь ответить. Не смогла. Она обняла учительницу. Впервые. Мария Ивановна удивилась. Потом тоже обняла её.
— Иди.
— До свидания.
— До свидания, Эмма.
Ни одна из них не сказала «до завтра».
В тот вечер отец вернулся почти в темноте. Лицо у него было серым от пыли. Анна сразу поняла.
— Что?
Якоб закрыл дверь. Посмотрел на детей.
— Завтра никуда не уходить.
Пауль поднялся.
— Почему?
— Так надо.
— Папа.
Эмма уже знала.
— Сказали?
Он кивнул.
— Когда?
— В ближайшие дни.
— Сколько?
— Готовыми держаться постоянно.
— Куда?
— Не сообщили.
Мать села. Лиза прижала куклу к груди.
— Мы едем?
Анна посмотрела на неё.
— Да, Лизхен.
— Когда?
— Скоро.
— На поезде?
Никто не ответил. Для ребёнка это всё ещё могло быть путешествием. Эмма завидовала ей. Отец достал из кармана сложенную бумагу. Положил на стол.
— Каждому взрослому разрешат взять личные вещи. Общий вес ограничат.
— Насколько? — спросила мать.
— Точно скажут перед отправкой.
Анна закрыла лицо руками. На несколько секунд. Потом убрала.
— Хорошо.
Она встала.
— Тогда ещё раз переберём.
— Сегодня не надо, — сказал отец.
— Надо.
— Анна.
— Я сказала надо.
Он не спорил. Все понимали: если мать перестанет складывать вещи, ей придётся думать. А думать сейчас было хуже.
Эмма легла поздно. Чемодан стоял возле кровати. Из него торчал край кофты. Она встала. Поправила. Потом проверила юбку. Fibel был на месте. Тонкая прямоугольная тяжесть в подоле. Она достала письмо из училища. Развернула. Прочитала ещё раз. «В связи с обстоятельствами военного времени...» Ещё несколько недель назад эти слова уничтожили её планы. Теперь письмо казалось почти смешным. Экзамены. Дата. Поступление. Как далеко всё это оказалось. И всё же Эмма не выбросила его. Она сложила лист вчетверо и спрятала рядом со свидетельством. Потом достала кусочек мела. Положила на ладонь. Белый. Хрупкий. Совершенно бесполезный в дороге. Мать наверняка сказала бы оставить. Но Эмма завернула его в бумагу. Положила туда же.
Теперь у неё было три вещи, назначение которых трудно было объяснить человеку, собиравшемуся в неизвестность. Ключ от дома. Немецкий букварь. Кусочек школьного мела. Ни одна не могла накормить. Ни одна не согревала. Ни одну нельзя было обменять на что-нибудь ценное. Но именно их Эмма решила сохранить прежде всего. Она закрыла чемодан. Легла. Дом молчал. Из соседней комнаты доносилось дыхание Лизы. Где-то в стене скреблась мышь. За окном шелестело дерево. Эмма слушала знакомые звуки и пыталась запомнить каждый. Потом вдруг подумала: если человеку говорят, что он может взять с собой только самое необходимое, кто решает, что необходимо? Тот, кто назначает вес багажа? Мать, выбирающая между одеялом и посудой?
Отец, предпочитающий рубашке инструменты? Или сам человек? Эмма положила руку на карман с ключом. Ответ она уже знала. Иногда самым необходимым оказывается то, без чего можно прекрасно выжить. Но без чего потом трудно понять, ради чего ты выжил.
Глава шестая
Сорок минут
Разбудили их до рассвета. Сначала Эмма услышала стук. Не в дверь — в калитку. Короткий, металлический. Потом ещё раз. Она открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, не понимая, что происходит. В комнате было темно. Сквозь окно едва проступало серое небо. Стук повторился, на этот раз сильнее. Отец в соседней комнате сразу поднялся. Эмма услышала шаги, скрип половиц, щелчок засова. Кто-то говорил во дворе. Тихо. Потом голос отца:
— Сейчас?
Другой голос ответил:
— Сейчас.
Эмма села на кровати. Сердце забилось быстро. Она уже знала. Не знала слов, но знала.
Через минуту Якоб вошёл в дом. Он не зажигал свет. Постоял в дверях и сказал:
— Вставайте.
Мать тоже уже не спала.
— Когда?
Отец посмотрел на неё.
— Через сорок минут быть у сельсовета.
Анна замерла.
— Сорок?
— Да.
— Они вчера говорили, что предупредят заранее.
— Предупредили.
— Сорок минут?
Якоб ничего не ответил. Мать поднялась, и тогда дом ожил сразу, без слов, словно все эти недели они только и ждали команды. Анна зажгла лампу. Жёлтый свет упал на стол, чемодан, мешки, одеяла. Пауль проснулся и сел на кровати.
— Уже?
— Одевайся, — сказала мать.
— Куда?
— Быстро.
— Мам...
— Пауль!
Он больше не спрашивал. Лиза заплакала, потому что её разбудили. Не от страха — от обиды.
— Я хочу спать.
— Лизхен, вставай.
— Не хочу.
— Надо.
— Почему?
Мать подняла её с кровати.
— Потому что мы едем.
Лиза открыла глаза.
— На поезде?
Анна не ответила. Эмма стояла посреди комнаты и вдруг поняла, что не знает, что делать. Всё было собрано, и всё равно казалось, что они забыли самое важное. Она открыла шкаф. Посмотрела на платья, книги, белое выпускное платье. Провела по нему рукой. Нет, не нужно. Светлое, тонкое, совершенно непрактичное. Она уже отвернулась, потом снова посмотрела, сняла платье с вешалки, сложила и попробовала положить в чемодан. Места не было. Эмма вынула книгу по литературе. Платье поместилось. Книгу она положила на стол и несколько секунд смотрела на неё. Потом убрала платье обратно в шкаф и вернула книгу в чемодан. Отец увидел.
— Правильно.
— Почему?
— Книга меньше места занимает.
Эмма хотела ответить, но не стала. Якоб связывал верёвкой два одеяла. Руки у него двигались быстро и уверенно. Анна проверяла документы: один раз, второй, третий.
— Всё здесь?
— Всё.
— Свидетельства?
— Да.
— Метрики детей?
— Да.
— Военный билет?
— Да.
— Трудовая?
— Анна.
— Что?
— Есть.
Она кивнула и снова начала проверять. Отец взял её за руку.
— Хватит.
Анна посмотрела на него.
— Если потеряем...
— Не потеряем.
— Если...
— Не потеряем.
Она убрала бумаги под одежду. Эмма надела тёплую кофту поверх платья. Было жарко даже утром.
Мать сказала:
— Не снимай.
— Почему?
— Потом пригодится.
Эмма не спорила. Она проверила подол юбки. Fibel был там. Книга почти не ощущалась — только если знать. Она машинально коснулась кармана. Ключ на месте. Кусочек мела тоже. У двери стоял чемодан. Отец поднял его.
— Тяжёлый.
— Там книги.
— Вижу.
— Я могу нести сама.
— Понесёшь потом.
— Папа, я не ребёнок.
— Сегодня можно побыть ребёнком.
Она посмотрела на него. Он улыбнулся, но очень быстро.
Во дворе было ещё темно. Несколько домов уже светились. По улице шли люди с узлами, мешками, детьми, одеялами. Кто-то вёл корову. Кто-то спорил. Кто-то плакал. Эмма впервые увидела посёлок таким. Не просыпающимся — уходящим. Возле дома Шульцев стояла Марта. У неё был один большой мешок и маленький чемодан.
— Анна!
Мать подошла.
— Где дети?
— Здесь.
Из-за забора вышли двое. Сонные. Марта оглянулась на дом.
— Я письмо оставила.
— Где?
— На чердаке.
— Хорошо.
— А если Генрих вернётся?
Анна обняла её.
— Найдёт.
— Ты думаешь?
— Найдёт.
Марта кивнула слишком быстро.
— Конечно.
Она закрыла калитку, потом снова открыла и вернулась во двор. Все ждали. Через минуту Марта вышла с маленькой деревянной шкатулкой.
— Забыла.
— Что там?
— Ничего.
Она прижала её к груди. Анна ничего больше не спрашивала.
До сельсов
— Кляйн!
— Здесь!
— Шульц!
— Здесь!
— Вайс!
Отец ответил:
— Здесь.
Человек посмотрел на семью.
— Пять человек?
— Пять.
— Вещи?
— Вот.
Он осмотрел узлы.
— Много.
— Нам говорили...
— Оставляйте лишнее.
Анна побледнела.
— Что лишнее?
— Сами решайте.
— Сколько можно?
Мужчина пожал плечами.
— На подводе всё не увезём.
— Но нам не сказали веса.
— Теперь говорю.
Якоб поставил чемодан.
— Что оставить?
Мужчина уже смотрел в список.
— Следующий!
— Подождите.
Он поднял глаза.
— Что?
Отец показал на вещи.
— Нам надо понять.
— Понимайте быстрее.
Анна стояла неподвижно. Одеяла, мешок с одеждой, чемодан, сухари, инструменты, небольшой мешок крупы — всё вдруг стало лишним. Эмма увидела, как мать растерялась. Впервые.
— Анна.
— Что?
— Оставим посуду.
— Какая посуда?
— В мешке.
— Там не только посуда.
— Тогда перебери.
— Здесь?
— А где?
Она опустилась на землю и развязала мешок. Вещи начали появляться одна за другой: кастрюля, тарелки, полотенца, две кружки, нож, сковорода. Анна смотрела на каждую и откладывала.
— Кружки нужны.
— Одна.
— Нас пять.
— Будем пить по очереди.
Она отложила вторую. Кастрюлю оставили. Сковороду — нет. Тарелки — две. Нож. Полотенца. Потом дошли до тёплой одежды.
— Это не трогай, — сказал Якоб.
— Но тяжело.
— Будет холодно.
— Где?
— Не знаю.
— Тогда откуда...
Он посмотрел. Она замолчала. Всё опять упиралось в это слово. Не знаю. Эмма вдруг увидела велосипед. Он стоял возле забора сельсовета. Пауль всё-таки притащил его.
— Пауль!
Мальчик замер.
— Я только до сюда.
— Я сказала оставить!
— Я оставлю.
— Тогда зачем тащил?
Пауль смотрел на велосипед.
— Хотел ещё раз проехать.
Отец подошёл к нему.
— Давай.
— Что?
— Один круг.
Анна повернулась.
— Якоб!
— Один.
Пауль не поверил.
— Правда?
— Быстро.
Он сел и проехал вокруг площади. Сначала медленно, потом быстрее. Эмма смотрела, как крутятся колёса, как мальчик наклоняется вперёд, как ветер поднимает его волосы. На несколько секунд всё стало обычным. Пауль просто ездил на велосипеде. Потом он остановился, слез и поставил велосипед возле забора.
— Всё.
Отец кивнул.
— Всё.
Пауль провёл ладонью по рулю.
— А кто его возьмёт?
— Не знаю.
— Может, никто.
— Может.
— Тогда он будет стоять.
— Может.
Пауль отошёл. Не оглянулся. Эмма видела, как он сжал зубы.
Людей погрузили на подводы. Сначала стариков, потом детей. Остальные шли рядом. Куда — никто не говорил, но все знали, что к станции. Дорога проходила через весь посёлок. Эмма оказалась рядом с отцом. Он нёс чемодан.
— Дай.
— Не надо.
— Тяжёлый.
— Потом.
— Я могу.
— Знаю.
Они шли. У каждого дома оставалась часть жизни. Возле одного забора стояла привязанная собака. Она рвалась за хозяевами и лаяла. Хозяин несколько раз оборачивался, потом не выдержал, вернулся и отвязал её.
— Беги.
Собака не побежала. Пошла за ним.
Человек в форме крикнул:
— Животных не брать!
— Она сама!
— Отгони!
Хозяин замахнулся. Собака пригнулась, но осталась. Он замахнулся ещё раз. Эмма отвернулась. Через несколько минут снова посмотрела. Собаки не было. Она не знала, куда та делась.
Когда проходили мимо школы, Эмма остановилась совсем ненадолго. Окна закрыты. Дверь тоже. Тополя шумели. На крыльце никого. Она представила класс. Доску. Марию Ивановну. Красный карандаш.
— Эмма!
Отец обернулся.
— Иду.
Она догнала.
— Что там?
— Ничего.
— Попрощалась?
Эмма посмотрела на него.
— Да.
Отец кивнул.
Дом был впереди. Их дом. Дорога проходила прямо мимо него. Эмма увидела белую стену, окно, скамью, шелковицу. Калитка осталась открытой. Мать остановилась.
— Якоб.
Отец тоже остановился. Колонна шла дальше.
— Быстрее! — крикнул кто-то.
Анна не двигалась.
— Я дверь не закрыла.
— Закрыла.
— Нет.
— Я закрыл.
— Точно?
— Да.
— А окно?
— Тоже.
— Куры?
Отец молчал.
— Якоб.
— Выпустил.
Мать кивнула. Лиза потянула её за руку.
— Мам, а цветы?
Анна посмотрела на клумбу.
— Что цветы?
— Кто их польёт?
Никто не ответил. Лиза подошла к калитке.
— Я быстро.
Мать схватила её.
— Нет.
— Они засохнут.
— Нельзя.
— Я только воды.
— Лиза!
Девочка заплакала. Тихо. Эмма обняла её.
— Может, дождь будет.
— А если нет?
— Будет.
— Откуда знаешь?
Эмма закрыла глаза.
— Просто знаю.
Это была первая ложь за утро, в которой она не чувствовала вины. Отец стоял у калитки и смотрел. Эмма подошла.
— Папа.
Он не ответил. Дом был совсем рядом. Несколько шагов. Можно войти, сесть за стол, поставить чайник, открыть окно — будто ничего не произошло.
— Якоб! — позвала мать.
Он вздрогнул.
— Иду.
Перед тем как уйти, отец положил руку на калитку. Просто коснулся. Потом закрыл её. Не запер. Эмма услышала щелчок. Очень тихий. И этот звук почему-то оказался тяжелее всего. За последними домами начиналась степь. Солнце поднялось. Стало жарко. Люди шли молча. Иногда слышался плач ребёнка, иногда скрип колёс, иногда команды. Эмма оглянулась. Посёлок уменьшался. Сначала исчезли низкие дома. Потом крыши. Потом остались только тополя. Потом и они растворились.
— Не смотри, — сказала мать.
— Почему?
— Не знаю.
Эмма всё равно смотрела, пока можно было. Потом осталась только дорога, белая пыль, поле, небо и ключ в её кармане. Она сжала его рукой. Дом уже нельзя было увидеть. Но ключ существовал. Значит, существовал и дом. Так она решила. До станции добрались к полудню. Эмма ожидала увидеть обычный вокзал: людей с билетами, поезда, чемоданы, шум. Но их привели не к пассажирской платформе, а к грузовым путям. Там стояли вагоны. Тёмные, деревянные, с маленькими окнами под крышей. Эмма остановилась.
— Папа.
Якоб тоже смотрел.
— Это не пассажирские.
— Вижу.
— Мы поедем в них?
Он не ответил. Люди вокруг тоже начали понимать.
Кто-то сказал:
— Скотные.
Другой резко ответил:
— Молчи.
Женщина рядом заплакала.
— Господи...
Человек в форме крикнул:
— Семьи не расходиться! Ждать команды!
Все сбились ближе. Отец поставил чемодан.
— Садитесь.
Анна села на узел. Лиза рядом. Пауль стоял. Эмма смотрела на вагоны. На одном мелом был написан номер. Большие белые цифры. Она машинально прочла. Потом заметила, что на двери есть железная щеколда. Снаружи. Не внутри. Холод прошёл по спине.
— Папа.
— Что?
Она показала взглядом. Отец увидел сразу. Но ничего не сказал. Они ждали долго. Час. Может быть, больше. Никто не знал. Время перестало быть обычным. Его больше нельзя было измерять делами, завтраком, обедом, работой — только ожиданием команды. В какой-то момент начали зачитывать фамилии. Людей распределяли по вагонам.
— Кляйн! Восьмой!
— Шульц! Восьмой!
— Вайс!
Отец поднялся.
— Здесь.
Человек посмотрел в список.
— Девятый вагон.
Якоб взял чемодан. Анна — узел. Пауль — мешок. Эмма подхватила одеяла. Лиза несла куклу. Они подошли к вагону. Дверь была открыта. Внутри темно. Люди уже сидели на полу. Один мужчина помогал подниматься старикам. Отец первым поставил чемодан внутрь, потом поднял Лизу.
Она сразу сказала:
— Темно.
— Глаза привыкнут.
Пауль забрался сам. Анна поднялась. Эмма осталась последней. Она поставила ногу на подножку.
И в этот момент кто-то позвал:
— Вайс!
Отец обернулся. Возле списка стоял другой мужчина.
— Якоб Генрихович?
— Да.
— Сюда.
Отец спрыгнул. Анна высунулась из вагона.
— Что?
— Сейчас.
— Куда ты?
— Сейчас вернусь.
Эмма почувствовала, как всё внутри сжалось.
— Папа.
Якоб посмотрел на неё.
— Сиди с матерью.
— Но...
— Сейчас.
Он подошёл к человеку со списком. Тот что-то спросил. Отец ответил. Потом они отошли в сторону. Анна пыталась увидеть.
— Что там?
Эмма спустилась обратно.
— Стой! — крикнул человек у вагона. — Куда?
— Отец.
— Вернись.
— Я только...
— В вагон.
Эмма замерла. Отец был в двадцати шагах. Совсем близко. Но уже будто не с ними. Рядом появились ещё несколько мужчин. Все немцы. Их фамилии тоже проверяли. Кто-то держал документы. Кто-то спорил.
— Что происходит? — спросила Анна.
Никто не ответил.
Эмма снова позвала:
— Папа!
Якоб услышал. Повернулся. Поднял руку. Жест был простой. Оставайся. Эмма послушалась. Забралась в вагон. Не потому что хотела. Потому что отец сказал. Дверь ещё долго оставалась открытой. Эмма сидела возле самого края и смотрела наружу. Отец стоял в группе мужчин. Потом их повели вдоль состава.
— Куда? — закричала Анна.
Она попыталась выйти. Человек у двери остановил её.
— Женщина, назад.
— Там мой муж!
— Вернётся.
— Куда вы его ведёте?
— Проверка.
— Какая проверка?
— Документов.
— У него всё есть!
— Назад.
Анна вцепилась в край двери.
— Якоб!
Отец обернулся.
— Анна!
— Куда?!
Он не знал. Это было видно. Он хотел что-то сказать, но мужчина рядом подтолкнул его. Они пошли дальше. Эмма увидела лицо отца в последний момент. Пыль. Усталость. Тёмная полоса на воротнике рубашки. Он снова поднял руку. Потом исчез за вагонами. Анна стояла у двери.
— Вернётся.
Сказала сама себе. Никто не ответил.
— Это проверка.
Эмма кивнула.
— Да.
— Он сказал, что вернётся.
— Да.
— Слышала?
— Слышала.
— Значит, вернётся.
— Конечно.
Лиза спросила:
— А папа где?
Мать повернулась.
— Сейчас придёт.
— Когда?
— Скоро.
Лиза прижала Грету к груди.
— Хорошо.
Дверь вагона начали закрывать. Анна вскочила.
— Подождите!
Снаружи человек сказал:
— Все на месте?
— Муж не вернулся!
— Фамилия?
— Вайс!
Он посмотрел в лист.
— Мужчины проходят проверку. Потом подсадят.
— В этот вагон?
— Да.
— Точно?
— Женщина, отойдите от двери.
Она не отходила. Эмма взяла мать за руку.
— Мам.
— Нет.
Дверь поехала в сторону. Светлая полоса становилась всё уже. Анна смотрела наружу, на пустое место, где только что стоял отец.
— Якоб!
Никто не ответил. Дверь закрылась. Железо ударило о железо. Снаружи щёлкнула щеколда. В вагоне стало темно. Кто-то начал плакать. Ребёнок закричал. Пауль подошёл к матери.
— Он придёт?
Анна долго не отвечала.
Потом сказала:
— Придёт.
Эмма сидела рядом. Чувствовала в подоле твёрдый край Fibel. Ключ давил в бок. Кусочек мела лежал в кармане. Всё было на месте. Кроме отца. И впервые с того утра, когда началась война, Эмма поняла, что можно потерять человека не тогда, когда видишь его смерть. Иногда человек просто отходит на несколько шагов. Его закрывает чужая спина. Потом вагон. Потом дверь. И ты ещё очень долго продолжаешь ждать, потому что никто не сказал тебе самого страшного слова.
Глава седьмая
Девятый вагон
Поезд тронулся не сразу. Сначала за стеной вагона несколько раз лязгнуло железо. Потом что-то тяжело ударило впереди, толчок передался по всему составу, люди качнулись, кто-то схватился за стену, кто-то за соседа. Лиза испуганно прижалась к матери. Несколько минут спустя всё снова стихло. Анна сидела возле двери и слушала. Эмма понимала, чего она ждёт: шагов, голоса, щелчка щеколды, любого звука, после которого дверь откроется и отец скажет, что произошла ошибка, что проверка закончена, что его наконец пустили обратно. Но снаружи слышались только команды, гул голосов и стук колёс по соседнему пути.
— Он ещё придёт, — сказала Анна.
Никто ей не возражал. Пауль сидел напротив, обхватив колени руками. Он больше не спрашивал об отце. В его возрасте мальчики уже начинают понимать, что некоторые вопросы лучше не повторять, если взрослые не знают ответа. Лиза такого ещё не понимала.
— Мама.
— Что, Лизхен?
— А папа в другом вагоне?
Анна посмотрела на неё.
— Наверное.
— Почему?
— Там мужчины.
— А почему они отдельно?
— Не знаю.
— А потом он придёт?
— Придёт.
Лиза удовлетворённо кивнула и стала поправлять платье своей куклы. Эмма отвернулась. Ей было страшно не потому, что мать могла ошибаться. Страшнее было другое: Анна сама уже не верила собственным словам. В вагоне находилось человек сорок, может быть, больше. Эмма пыталась сосчитать, но постоянно сбивалась. Некоторые семьи она знала по посёлку, других видела только издали. Здесь все сразу стали ближе друг к другу просто потому, что между людьми почти не оставалось свободного места. На полу лежал тонкий слой старой соломы. Вдоль стен кто-то успел прибить несколько досок, похожих на нары, но мест на них хватало только старикам и маленьким детям. Остальные сидели на вещах или прямо на полу. В противоположном углу находилось ведро. Сначала Эмма не поняла, зачем оно поставлено отдельно, потом поняла и сразу отвела глаза.
Под самым потолком было маленькое зарешеченное окно. Через него внутрь падал прямоугольник света. Воздуха не хватало. Вагон ещё не двигался, но люди уже начинали обмахиваться платками. Кто-то попытался открыть дверь изнутри. Щеколда не поддалась. Мужчина постучал кулаком.
— Эй!
Ответа не было. Он постучал ещё.
— Воды хотя бы дайте!
Снаружи кто-то прошёл мимо.
— Слышите?
Шаги удалились. Мужчина выругался.
Пожилая женщина возле стены сказала:
— Не надо.
— Что не надо?
— Кричать.
— А что, молчать?
— Всё равно не откроют.
— Откуда вы знаете?
Женщина пожала плечами.
— Вижу.
Мужчина отвернулся. Эмма посмотрела на мать. Анна сидела неподвижно. Руки лежали на коленях. Документы были спрятаны под одеждой. Лицо стало каким-то собранным, даже строгим. Так она выглядела, когда кто-нибудь из детей болел и нельзя было позволить себе испугаться раньше времени.
— Мам, попей.
Эмма протянула кружку. Воду они взяли из дома. Одна бутылка лежала в мешке, другая была почти пустой.
— Детям оставь.
— Ещё есть.
— Потом попью.
Эмма отпила сама совсем немного, чтобы мать не заметила, что она тоже решила экономить. Рядом сидела Марта Шульц со своими детьми. Деревянную шкатулку она держала на коленях и ни разу не выпустила из рук. Анна наконец посмотрела на неё.
