Эмма

Эмма села. Внутри стало пусто. Ещё несколько минут назад она бежала по улице и представляла общежитие. Теперь слова в письме будто закрыли дверь, которую она уже считала открытой. Якоб взял лист из рук жены. Он читал медленно. Как всегда.

— «В связи с обстоятельствами военного времени...» — произнёс он.

— Я вижу.

— «...сроки проведения вступительных испытаний изменены».

— Изменены — это не отменены, — сказала мать.

Эмма посмотрела на неё.

— Дальше.

Якоб продолжил:

— «О новой дате абитуриенты будут извещены дополнительно».

— Вот, — сказала Анна. — Значит, потом.

— Когда потом?

— Напишут.

— Они это письмо почти месяц посылали.

Мать ничего не ответила. Якоб дочитал. Там было ещё несколько строк. Училище переходило на особый режим работы. Часть помещений передавалась другим учреждениям. Абитуриентам предписывалось ожидать дополнительных распоряжений по месту жительства. Никаких дат. Никаких экзаменов. Никакого общежития. Эмма взяла письмо.

— Это ничего не значит.

Она сказала слишком быстро. Отец посмотрел на неё.

— Конечно.

— Просто перенесли.

— Да.

— В сентябре может быть.

— Может.

— Или в октябре.

— Может.

Она подняла глаза.

— Ты мне не веришь.

— Верю.

— Нет.

— Эмма...

— Ты говоришь «может» так, будто всё уже знаешь.

— А что я должен говорить?

— Что всё будет.

Якоб молчал. Она почувствовала, что злится.

— Ты сам говорил.

— Что?

— Что я буду учительницей.

— И будешь.

— Когда?

— Не знаю.

Это слово снова встало между ними. Эмма резко поднялась.

— Конечно.

— Куда ты?

— Никуда.

Она вышла из дома.

Мать позвала:

— Эмма!

Девушка не остановилась.

Она дошла до школы. Дверь была открыта. Внутри пахло мелом и пылью. Коридор казался непривычно длинным без детей. На стенах ещё висели плакаты. Расписание. Объявление о сдаче учебников. Красный стенд с фотографиями лучших учеников. Её фотография тоже была там. Эмма остановилась. На снимке она выглядела серьёзной. Даже немного сердитой. Под фотографией: Вайс Эмма Яковлевна. И оценки. Ещё один список. Только этот ей нравился. Из учительской вышла Мария Ивановна.

— Эмма?

Она увидела конверт.

— Пришло?

Эмма кивнула.

— Можно?

Она протянула письмо. Учительница прочла. Долго. Потом сложила лист.

— Ясно.

— Что ясно?

— Пока экзамены отложили.

— Я читать умею.

Мария Ивановна посмотрела на неё.

— Тогда зачем пришла?

Эмма хотела ответить резко. Не смогла. Села на подоконник.

— Не знаю.

Учительница присела рядом.

— Я думала, там будет дата.

— Я тоже.

— И что теперь?

— Ждать.

— Все только это и говорят.

— А что ты хочешь делать?

— Учиться.

— Учись.

— Где?

— Здесь.

— Я школу закончила.

— А знания заканчиваются вместе со школой?

Эмма отвернулась.

— Не надо.

— Чего?

— Утешать меня.

— Я не утешаю.

— Тогда что?

Мария Ивановна задумалась.

— Пытаюсь понять, почему ты решила, что если тебе не назначили экзамен на конкретное число, ты уже перестала быть той, кем хотела стать.

— Потому что я никуда не поступила.

— Пока.

— Вы тоже.

— Что?

— Говорите «пока».

Учительница улыбнулась.

— Хорошее слово.

— Ненавижу его.

— Зря.

— Почему?

— В нём есть продолжение.

Эмма ничего не ответила. В пустом классе за стеной хлопнула форточка. Мария Ивановна встала.

— Пойдём.

— Куда?

— Ко мне.

В учительской она открыла нижний ящик шкафа. Достала стопку тетрадей.

— Возьми.

— Что это?

— Работы младших классов.

— Зачем?

— Проверишь.

Эмма посмотрела на неё.

— Я?

— Ты хотела быть учительницей.

— Но я не учительница.

— Я знаю.

— Тогда почему...

— Потому что у меня дел много.

Мария Ивановна положила тетради перед ней.

— Здесь диктанты.

— И что делать?

— Найдёшь ошибки.

— А оценки?

— Пока не ставь.

Эмма провела ладонью по верхней тетради. На обложке было написано неровными буквами: Сидоров Коля. 3 класс.

— Можно красным карандашом?

— На столе.

Эмма улыбнулась.

— Вы специально?

— Что?

— Всё это.

— Конечно нет. Я просто эксплуатирую бесплатную рабочую силу.

Эмма рассмеялась. Это был первый раз за весь день, когда стало легче.

Она проверяла тетради почти два часа. Сначала осторожно. Боялась исправить не там. Потом увереннее. Ставила маленькие красные черточки. Подчёркивала пропущенные буквы. В одном диктанте мальчик написал: сабака. Эмма исправила. В другом: дериво. Исправила. В третьем ученик написал: Мы жывём в савецкой стране. Эмма задержалась. Потом аккуратно исправила две ошибки. Слова вдруг показались ей странными. Не содержание. Буквы. Буква могла быть неправильной. Её исправляли красным карандашом. А слово оставалось тем же. Человека так исправить было нельзя. Если рядом с его именем написали что-то другое — немец, иждивенка, подозрительный, неблагонадёжный, — никакого красного карандаша не существовало.

Она закрыла тетрадь.

— Устала? — спросила Мария Ивановна.

— Нет.

— Тогда почему остановилась?

— Думаю.

— Это тоже иногда утомляет.

Эмма взяла следующую.

— Мария Ивановна.

— Да?

— А если училище вообще не откроется?

Учительница продолжала писать.

— Откроется другое.

— А если меня туда не возьмут?

— Будешь искать третье.

— А если...

Мария Ивановна подняла голову.

— Опять?

Эмма улыбнулась.

— Хорошо.

— Вот и хорошо.

Через несколько минут учительница сказала:

— Кстати, почерк у тебя для педагога ужасный.

— Нормальный.

— Ребёнок не разберёт.

— Разберёт.

— Нет.

Она пододвинула лист бумаги.

— Пиши.

— Что?

— Алфавит.

— Зачем?

— Ты учительницей хочешь быть или нет?

Эмма взяла ручку. Написала: А Б В Г Д... Мария Ивановна покачала головой.

— Букву «Д» переделай.

— Что с ней?

— Сама не видишь?

— Красивая.

— Красивая, но прочитать невозможно.

Эмма переписала. Снова. Ещё раз. И на какое-то время письмо в кармане перестало существовать.

* * *

К вечеру пришёл отец. Он ждал возле школы.

— Мать волнуется.

Эмма вышла.

— Я у Марии Ивановны была.

— Я догадался.

Они пошли рядом. Некоторое время молчали.

Потом Якоб спросил:

— Сердишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— На меня?

— Не знаю.

— Опять это слово.

Она улыбнулась.

— Да.

Шли медленно. С поля возвращались люди. За ними тянулась пыль.

— Папа.

— Что?

— Ты правда думаешь, что я стану учительницей?

— Правда.

— Даже если нас куда-нибудь отправят?

Якоб посмотрел на неё.

— Особенно тогда.

— Почему?

— Потому что ты упрямая.

— Это плохое качество.

— Не всегда.

— Мама говорит, плохое.

— Мама живёт со мной двадцать лет. Ей можно.

Эмма усмехнулась. Отец некоторое время молчал.

— А ещё потому, что учителю не обязательно сначала получить красивую бумагу.

— Обязательно.

— Для работы — да.

— А для чего тогда нет?

Якоб пожал плечами.

— Чтобы учить.

— Кого?

— Пауля.

— Он меня не слушает.

— Значит, хорошая практика.

Эмма засмеялась. Они уже подходили к дому, когда отец неожиданно остановился.

— Завтра в сельсовет пойдём.

— Зачем?

— Вызывали.

— Кого?

— Всех глав семей.

— Немцев?

Якоб посмотрел на неё.

— Да.

Улыбка исчезла.

— Почему?

— Не сказали.

— Когда вызвали?

— Сегодня.

— И ты молчал?

— Ты и так получила хорошую новость.

— Хорошую?

— Для тебя она была хорошей, пока ты не открыла письмо.

Эмма посмотрела на него.

— Ты думаешь, нас выселят.

Это было не вопросом. Якоб продолжил идти.

— Я думаю, завтра узнаем.

* * *

На следующий день возле сельсовета стояло гораздо больше людей, чем обычно. Пришли почти все немецкие мужчины посёлка. Некоторые — с жёнами. Никто не шутил. Эмма тоже хотела пойти. Отец запретил.

— Останешься дома.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

— Я не ребёнок.

— Именно поэтому должна понимать.

— Что понимать?

— Что если понадобишься, я позову.

Он надел кепку. Мать подошла к нему.

— Документы взял?

— Взял.

— Все?

— Все.

Анна проверила сама. Паспорт. Справки. Военный билет. Какие-то бумаги из мастерской. Она держала их в руках так, словно отец отправлялся не в сельсовет, а куда-то далеко.

— Анна.

— Что?

— Вернусь через час.

— Я знаю.

— Тогда не смотри так.

— Как?

Он ничего не ответил. Ушёл. Эмма стояла у окна. Час прошёл. Потом второй. Отец не возвращался. Мать начала заниматься делами. Перемыла посуду. Переставила банки. Подмела комнату. Потом снова подмела кухню.

— Мам.

— Что?

— Ты уже мела.

— Значит, плохо.

— Сядь.

— У меня дела.

Лиза почувствовала напряжение и стала необычно тихой. Пауль пытался читать газету. Перевернул страницу. Через минуту опять. Эмма понимала: он ничего не читает. Около полудня отец вернулся. Анна увидела его через окно и вышла во двор.

— Ну?

Якоб закрыл калитку.

— Пока ничего.

Эмма заметила лист бумаги в его руке.

— Что дали?

Отец вошёл в дом. Положил лист на стол.

— Предписание.

Анна взяла. Эмма читала через её плечо. Текст был коротким. Всем семьям немецкой национальности предписывалось иметь при себе документы, не покидать населённый пункт без разрешения и быть готовыми к выполнению распоряжений властей.

— Каких распоряжений? — спросил Пауль.

Никто не ответил.

— Что значит «быть готовыми»?

Отец снял кепку.

— То и значит.

— Нас выселят? — спросила Эмма.

Якоб сел.

— Прямо не сказали.

— А что сказали?

— Что возможна эвакуация.

Мать произнесла:

— Эвакуация?

— Так назвали.

— Куда?

— Не знают.

— Когда?

— Не знают.

— На сколько?

Якоб посмотрел на неё.

— Анна.

Она замолчала. Эмма взяла лист. Слово было там. Эвакуация. Она прочла несколько раз. Оно звучало почти безопасно. Эвакуируют людей от опасности. Так говорили по радио о детях из городов. Об учреждениях. О заводах.

— Значит, нас увезут от фронта? — спросила она.

Отец медленно поднял глаза.

— Может быть.

— Тогда это хорошо?

Мать резко посмотрела на него. Якоб не ответил. Эмма почувствовала что-то неприятное.

— Что?

— Ничего.

— Папа.

Он вздохнул.

— На собрании один человек спросил, почему эвакуируют только немцев.

— И?

— Его попросили не задавать глупых вопросов.

— Кто?

— Неважно.

— Это не эвакуация?

Якоб потёр лицо ладонью.

— Я не знаю, что это.

— Но ты думаешь...

— Я думаю, надо собираться.

Мать сразу поднялась. Словно ждала именно этих слов.

— Сколько можно брать?

— Не сказали.

— Значит, мало.

— Почему?

— Потому что если бы много, сказали бы.

Она ушла в комнату. Через несколько секунд послышался звук металлических застёжек. Чемодан. Тот самый. «На всякий случай». Случай пришёл.

Весь день дом менялся. До этого вещи готовили тайно, понемногу. Теперь всё стало настоящим. На столе появились стопки одежды. Мешки. Одеяла. Документы. Сухари. Мука. Крупа. Мать ходила из комнаты в комнату и решала. Это брать. Это оставить. Это слишком тяжёлое. Это пригодится. Это детям. Это отцу. Эмма сначала стояла возле двери.

Потом мать сказала:

— Собирай свои вещи.

— Куда?

— В чемодан.

— А сколько?

— Немного.

Эмма вошла в комнату. Открыла шкаф. И вдруг не смогла ничего взять. Вещей было слишком много. И слишком мало. Белое выпускное платье. Она провела пальцами по ткани. Не нужно. Положила обратно. Два повседневных платья. Одно тёплое. Бельё. Кофта. Пальто? Мать сказала взять. Тетради. Учебники. Письмо из училища лежало на столе. Эмма подняла его. Зачем оно теперь? Она хотела порвать. Потом передумала. Сложила и положила между тетрадями. Не потому, что надеялась предъявить его. Просто ещё утром оно связывало её с будущим. Выбросить означало признать, что будущего больше нет. Она взяла учебник русского языка. Потом литературу. Ещё одну книгу. Получилось тяжело. Пришлось одну оставить.

Она долго выбирала. Наконец отложила литературу. Потом увидела маленький свёрток в глубине шкафа.

Fibel.

Эмма замерла. Отец был во дворе. Мать на кухне. Она развернула ткань. Выцветшая обложка. Знакомые буквы.

FIBEL.

Книга весила совсем немного. Но никогда ещё не казалась такой тяжёлой. «Лучше оставить». Отец говорил это. «Если возьмёшь — мне не говори». Эмма открыла первую страницу.

Für Emma.

Она сразу закрыла. Завернула. Села на кровать. Если найдут? Что будет? Никто не говорил. Именно поэтому было страшно. Она могла оставить книгу здесь. Спрятать за доской в сарае. Если они вернутся — заберёт. Если не вернутся... Эмма посмотрела на комнату. На стол. На кровать. На окно. До сегодняшнего дня слова «если не вернёмся» существовали только в разговорах. Теперь они стояли посреди комнаты. Как человек. Если не вернутся, Fibel останется здесь. Кто-нибудь поселится в доме. Найдёт. Выбросит. Сожжёт. Или книга просто сгниёт от сырости. Эмма подняла свёрток. Положила на дно своих вещей. Сверху — тёплое платье. Потом бельё. Потом тетради. Не видно. Она закрыла чемодан. Через минуту снова открыла.

Нет. Слишком очевидно. Если будут проверять, первым делом откроют чемодан. Она достала букварь. Оглядела комнату. Тогда вспомнила внутренний карман, который пришила для ключа. Книга туда не помещалась. Эмма взяла старую нижнюю юбку. Осмотрела подол. Широкий. Она быстро принесла иголку и нитку. Распорола несколько стежков. Просунула букварь между слоями ткани. Пришила. Получилось грубо. Толщина была заметна. Она распорола снова. Завернула книгу только в тонкий платок. Вставила. Зашила. Теперь лучше. Если сложить юбку, ничего не видно. Эмма провела ладонью. Сердце билось быстро. Странное чувство. Она не сделала ничего плохого. Но двигалась как преступница. Дверь открылась.

Эмма вздрогнула. Стояла Лиза.

— Что ты делаешь?

— Ничего.

— Почему ты испугалась?

— Не испугалась.

Лиза вошла.

— Это иголка?

— Да.

— Что шьёшь?

— Порвалось.

Девочка посмотрела на юбку.

— Где?

— Уже зашила.

Лиза подошла ближе. Эмма положила вещь в чемодан.

— Иди маме помоги.

— Она сказала не мешать.

— Тогда Паулю.

— Он злой.

— Почему?

— Не разрешают велосипед брать.

Эмма чуть не рассмеялась. Но смех не вышел.

— Иди во двор.

Лиза стояла.

— Эмма.

— Что?

— Мы уезжаем навсегда?

Вопрос был задан совершенно спокойно. Так дети спрашивают, будет ли завтра дождь.

— Нет.

— Откуда знаешь?

Эмма смотрела на сестру. Совсем недавно она сама задавала отцу те же вопросы. Теперь поняла, почему он отвечал так неохотно.

— Мы вернёмся.

— Когда?

— Скоро.

— А сколько это?

— Не знаю.

Лиза кивнула. Её это устроило. У двери она остановилась.

— Куклу можно взять?

Эмма закрыла глаза.

— Какую?

— Грету.

Кукла была тряпичная. С вытертым лицом. Мать уже сказала оставить игрушки.

— Возьми.

— Мама не разрешает.

— Я разрешаю.

— А если она увидит?

Эмма посмотрела на сестру.

— Спрячь.

Лиза широко улыбнулась.

— Куда?

Эмма хотела сказать: «Я не знаю». Но вдруг рассмеялась.

— Вот теперь сама думай.

* * *

К вечеру возле домов начали появляться узлы. Ещё никто никуда не ехал. Но весь посёлок будто готовился к отъезду одновременно. Люди переходили от соседей к соседям.

Спрашивали:

— Сколько берёте муки?

— Одеяло брать?

— Посуда нужна?

— А корову куда?

— Сказали скот оставить.

— Кому?

— Колхозу.

— А дом?

— Не знаю.

Опять. Это слово стало главным словом лета. Фридрихова жена принесла Анне мешок.

— Возьми.

— У нас есть.

— Этот крепче.

— Тебе самой нужен.

— Один оставлю.

Они спорили. Потом Марта Шульц пришла за советом.

— Мне что делать?

Анна растерялась.

— В смысле?

— Генриха нет.

— Собирайся.

— А если он вернётся?

Все замолчали. Марта стояла посреди кухни.

— Он же не знает, куда нас увезут.

Анна подошла.

— Марта...

— Если он вернётся домой, а дома никого?

— В сельсовете будут знать.

— Они и сейчас ничего не знают.

— Тогда соседи скажут.

— Какие соседи? Всех же собирают!

Голос женщины стал громче. Лиза испуганно выглянула из комнаты. Марта увидела ребёнка и замолчала.

Потом тихо сказала:

— Простите.

— За что? — спросила Анна.

Она села.

— Я письмо ему оставлю.

— Где?

— На столе.

— А если в дом кто-то войдёт?

— Тогда на чердаке.

— Он догадается?

— Должен.

— А если...

Она не закончила. Анна взяла её за руку. Они сидели молча. Эмма смотрела на них. И вдруг представила отца. Не сейчас. Потом. Их нет. Он приходит. Пустой дом. Стол. Открытая дверь. Эта картина появилась так ясно, что Эмма подошла к Якобу, который связывал одеяла во дворе.

— Папа.

— Что?

— Если кого-нибудь из нас потеряют...

Он поднял голову.

— Что значит потеряют?

— Ну... если кто-нибудь останется. Или нас разделят.

— Не разделят.

— Но если.

— Эмма.

— Просто скажи.

Якоб выпрямился.

— Что сказать?

— Как мы найдём друг друга?

Он посмотрел на неё. Вопрос перестал казаться глупым.

— Хорошо.

Он задумался.

— Если потеряемся, писать сюда не имеет смысла.

— Почему?

— Потому что неизвестно, кто будет здесь.

— Тогда куда?

Якоб долго молчал.

— Запомни адрес дяди Карла в Куйбышеве.

— Но мы с ним почти не общаемся.

— Неважно.

Он продиктовал. Улица. Дом. Фамилия. Эмма повторила.

— Ещё раз.

Она повторила.

— Без бумаги.

— Я запомнила.

— Ещё раз завтра спрошу.

— Хорошо.

— И Паулю скажу.

— А маме?

— Она знает.

Эмма посмотрела на отца.

— Ты думаешь, нас правда могут разделить?

— Нет.

Ответ прозвучал быстро. Слишком быстро. Она ничего не сказала.

Вечером семья ужинала позже обычного. На столе была картошка. Огурцы. Молоко. Простая еда. Но все почему-то ели медленно. Лиза посадила рядом куклу. Анна увидела.

— Я сказала...

Отец поднял руку.

— Пусть.

Мать посмотрела на него.

— Места мало.

— Кукла много не съест.

Лиза засмеялась. Анна хотела возразить. Передумала.

— Ладно.

Пауль ковырял картошку.

— А велосипед?

— Нет, — одновременно сказали отец и мать.

— Почему ей можно куклу, а мне велосипед нельзя?

— Потому что куклу можно положить в карман, — сказал Якоб.

— Велосипед тоже можно разобрать.

— Пауль.

— Колёса снять.

— Нет.

— Руль.

— Нет.

— Педали хотя бы.

Отец улыбнулся.

— Зачем тебе педали без велосипеда?

Пауль задумался.

— На память.

— Вот уж что действительно необходимо в дороге.

Даже мать улыбнулась. Несколько секунд они смеялись. И Эмме вдруг стало больно от этого смеха. Потому что он был обычный. Семейный. Так смеялись сотни раз. И никто не знал, сколько ещё будет таких вечеров. Она посмотрела на каждого. Отец. Мать. Пауль. Лиза. Попыталась запомнить. Не лица вообще. Именно сейчас. Якоб держит вилку левой рукой. На рукаве пятно от масла. У матери выбилась прядь волос. Пауль хмурится из-за велосипеда. Лиза кормит картошкой куклу. Эмма вдруг подумала: а если это последний ужин за этим столом? Нет. Она прогнала мысль. Но та уже появилась.

После еды отец вышел во двор. Эмма пошла за ним. Он сел на скамью возле дома. Ночь была тёплая. Над степью стояло огромное небо. Звёзды казались особенно близкими.

— Не спится? — спросил Якоб.

— Ещё рано.

— Для тебя всегда рано.

Она села рядом. Некоторое время смотрели на дорогу.

— Папа.

— Ну?

— Ты когда-нибудь хотел уехать отсюда?

— Куда?

— Вообще.

— В молодости.

— Куда?

— В город.

— Почему не уехал?

Он пожал плечами.

— Твой дед заболел. Потом работа. Потом женился.

— На маме?

— Нет, на соседке.

Эмма толкнула его плечом.

— Очень смешно.

— Ты спросила.

— И не жалел?

— Иногда.

— А сейчас?

Якоб посмотрел на дом.

— Сейчас нет.

— Почему?

— Потому что здесь вы.

— Мы могли бы жить в городе.

— Могли бы.

— Тогда дело не в доме.

Отец задумался.

— Наверное.

— А в чём?

— Не знаю.

Эмма улыбнулась.

— Опять.

— Очень удобный ответ.

Он достал папиросу, но не закурил. Повертел в пальцах.

— Дом — это ведь не стены.

— А что?

— Когда молодой, думаешь: место. Потом понимаешь — люди. Потом становишься старше и опять думаешь, что место тоже важно.

— Почему?

— Потому что люди уходят.

Эмма посмотрела на него. Якоб заметил.

— Что?

— Ничего.

— Лицо такое.

— Какое?

— Будто я сказал что-то страшное.

— Ты и сказал.

— Все люди когда-нибудь уходят.

— Не надо.

Отец усмехнулся.

— Хорошо.

Он убрал папиросу обратно.

— Училище своё возьми.

— Что?

— Письмо.

— Я взяла.

— Правильно.

— Зачем оно?

— Не знаю.

— Ты сегодня особенно полезен.

— Стараюсь.

Эмма достала из кармана ключ.

— А это тоже брать?

Якоб посмотрел.

— Обязательно.

— Если нас действительно эвакуируют, может быть, вернёмся через месяц.

— Конечно.

— А если через два?

— Значит, через два.

— А если через год?

Он помолчал.

— Ключ не испортится.

— А дом?

Якоб посмотрел на неё.

— Тоже.

Эмма знала, что он не может обещать. Но сейчас не стала спорить.

На следующее утро по посёлку прошёл слух, что фронт снова приблизился. Никто точно не знал насколько. Радио передавало сводки. Люди стояли у карт. Названия городов становились знакомыми. Не потому, что там бывали. Потому что линия войны двигалась всё ближе. В мастерской Якобу велели подготовить несколько машин к отправке на восток.

— Куда восточнее? — спросил один рабочий.

— Куда прикажут.

— А сами?

Начальник мастерской ответил:

— Пока работаем.

Вечером отец пришёл усталый. Руки были почти чёрными.

— Машины отправляют, — сказал он Анне.

— Значит, скоро и нас.

Он не ответил. Двадцатого августа семьям сообщили, что покидать посёлок запрещено окончательно. Даже в соседнюю деревню. На дорогах появились проверки. Людей возвращали.

В сельсовете говорили:

— Временная мера.

Все понимали: круг сжимается. Чемодан теперь не убирали. Он стоял возле стены. Собранный. Мешок с сухарями — рядом. Одеяла связаны. Документы — у матери под одеждой. Инструменты отца — в тряпке. В доме оставалось всё меньше вещей, которыми пользовались ежедневно. Каждая вещь, убранная в дорогу, словно переставала принадлежать дому.

Двадцать четвёртого августа Эмма пошла в школу. Просто так. Хотела вернуть Марии Ивановне проверенные тетради. Дверь оказалась закрыта. Она постучала. Никто. Обошла здание. В одном из окон увидела учительницу. Та складывала книги в ящики. Эмма постучала по стеклу. Мария Ивановна вздрогнула. Потом открыла дверь.

— Что ты здесь делаешь?

— Тетради принесла.

— Заходи.

В классах стояли коробки. Некоторые шкафы были пустыми.

— Куда книги?

— В район.

— Почему?

— Так сказали.

— Школу закрывают?

— Пока.

Эмма посмотрела на неё. Обе улыбнулись.

— Хорошее слово, — сказала Мария Ивановна.

— Ненавижу.

Эмма положила тетради.

— Нам велели собраться.

Учительница замерла.

— Когда?

— Не сказали.

— Куда?

— Тоже.

Мария Ивановна отвернулась к ящику.

— Понятно.

— Вам понятно?

— Нет.

— Тогда почему все так говорят?

Учительница села.

— Не знаю, что ещё сказать.