Эмма

— Не пей сразу, — сказала мать. — Обожжёшься.

Эмма улыбнулась.

— Мам, мне семнадцать.

— Кипятку всё равно, сколько тебе.

Это было настолько похоже на прежнюю Анну, что Эмма рассмеялась. Мать тоже. Пауль поднял голову.

— Чего?

— Ничего.

— Дайте чай.

— Подожди.

— Почему ей можно?

— Потому что она старше.

— Это нечестно.

Лиза вмешалась:

— А мне?

— Тебе тоже подождать.

— Я не обожгусь.

— Все сегодня смелые.

Впервые за несколько дней они сидели почти как семья за столом, хотя стола не было. Кружка переходила из рук в руки. Один глоток. Потом следующему. Анна оставила немного на дне. Эмма увидела.

— Это зачем?

Мать молчала. Лиза сразу поняла.

— Папе?

Анна кивнула.

Пауль резко сказал:

— Мама.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Чай остынет.

Тишина. Эмма почувствовала напряжение.

Пауль продолжил:

— Он же не придёт сейчас.

Анна медленно поставила кружку.

— И что?

— Ничего.

— Тогда молчи.

— Я просто сказал.

— Не говори.

Пауль отвернулся. Эмма поняла, что он хотел сказать совсем другое. И мать тоже поняла. Поэтому рассердилась.

Дорога продолжалась. День сменялся ночью, ночь — днём. Названия станций мелькали редко. Иногда их удавалось прочитать через окно, иногда кто-нибудь слышал снаружи и передавал дальше. Эмма начала записывать. У неё оставалась маленькая тетрадь. На первой странице ещё было написано: Педагогическое училище. 1941 год. Она долго смотрела на эти слова. Потом перевернула страницу и записала дату отправления. Ниже — название первой большой станции. Потом той, где умер Реймер. Потом реки, если удавалось узнать. Получалась дорога. Очень приблизительная. Но всё-таки дорога. Пауль заметил.

— Что пишешь?

— Где едем.

— Зачем?

— Чтобы знать.

— А если неправильно?

— Тогда исправлю.

— Кто?

Эмма посмотрела на него.

— Я.

— Ты не знаешь, где мы.

— Поэтому и записываю.

Он пожал плечами.

— Бесполезно.

— Может быть.

— Тогда зачем?

Эмма задумалась.

— Чтобы дорога не исчезла.

Пауль не понял. Она и сама не была уверена, что понимает. Но продолжала писать.

На шестой день у Лизы поднялась температура. Сначала она просто стала тихой. Это заметила мать.

— Лиза.

— Что?

— Иди сюда.

Анна приложила ладонь ко лбу. Лицо изменилось сразу.

— Горячая.

Эмма тоже потрогала.

— Немного.

— Не немного.

Лиза нахмурилась.

— Я не горячая.

— Конечно.

— Я хочу пить.

Анна достала флягу. Она почти опустела. Дала несколько глотков.

— Ещё.

— Потом.

— Хочу.

— Потом, Лизхен.

— Сейчас.

— Нельзя всё сразу.

Лиза начала плакать. Анна прижала её.

— Тихо.

— Я хочу домой.

Эти слова впервые прозвучали в вагоне так прямо. Несколько человек обернулись. Лиза плакала.

— Домой хочу.

Мать гладила её по голове.

— Скоро приедем.

— Домой?

Анна замерла.

— Куда приедем.

— Я хочу домой.

— Знаю.

— И к папе.

— Знаю.

Эмма отвернулась. До сих пор они говорили о доме так, будто он остаётся конечной точкой. Вернутся потом. Через месяц. Через два. После войны. Но впервые она подумала: а если возвращения не будет вообще? Не потому, что дом разрушат. Не потому, что они не смогут найти дорогу. Просто потому, что им не позволят. Мысль была настолько страшной, что Эмма сразу запретила себе продолжать.

* * *

К вечеру Лизе стало хуже. Температура поднялась. Она то засыпала, то просыпалась и просила воду. В вагоне нашлась женщина, когда-то работавшая медсестрой. Она осмотрела девочку.

— Горло красное.

— Что делать? — спросила Анна.

— Поить.

— Воды мало.

— Всё равно поить.

— Лекарство?

Женщина покачала головой.

— Что у вас есть?

У них не было ничего. Марта достала несколько таблеток.

— Это от головы.

Медсестра посмотрела.

— Не надо.

Анна сидела рядом с Лизой и всё время гладила её по руке. Пауль отдал сестре свою порцию воды без разговоров. Эмма заметила.

— Ты сам не пил.

— Потом.

— Возьми немного.

— Я сказал потом.

Он сел в другом углу. Вечером поезд остановился. Анна сразу стала стучать.

— Ребёнок болен!

Никто не подходил. Она стучала ещё.

— Ребёнку плохо!

Наконец дверь открылась.

— Что?

— У девочки жар.

— Врач на станции есть.

— Позовите.

— Если есть, придёт.

— Что значит если?

— Ждите.

Дверь не закрыли сразу. Анна стояла у выхода. Эмма держала Лизу. Девочка была тяжёлой и горячей. Через десять минут пришёл фельдшер. Молодой мужчина с усталым лицом. Он поднялся в вагон, быстро осмотрел Лизу, послушал дыхание.

— Простуда.

— Точно?

— Пока ничего серьёзного.

— Температура высокая.

— В дороге у многих.

Он дал несколько таблеток.

— Половину сейчас, ещё половину вечером.

— А вода?

— Поить.

— У нас почти нет.

Фельдшер посмотрел на сопровождающего.

— Дайте им воды.

Тот ничего не ответил.

Фельдшер повторил:

— Ребёнку вода нужна.

— Дадим.

Анна схватила врача за руку.

— Спасибо.

Он высвободился.

— Следите, чтобы дышала нормально.

— А если хуже?

— На следующей станции зовите.

— Когда следующая?

Фельдшер посмотрел на сопровождающего. Тот пожал плечами.

— Ночью.

Врач ушёл. Через несколько минут принесли воду. Анна напоила Лизу, потом заставила выпить лекарство. Девочка заснула. Мать сидела рядом, не шевелясь. Эмма тоже не спала. Так прошла половина ночи.

Под утро жар немного спал. Анна впервые улыбнулась.

— Видишь?

— Лучше?

— Лучше.

Эмма коснулась лба сестры. Действительно, не такой горячий. Пауль проснулся.

— Что?

— Спала температура.

Он кивнул.

— Хорошо.

Потом снова лёг. Эмма посмотрела на него и неожиданно вспомнила велосипед возле сельсовета. Казалось, это было много месяцев назад. На самом деле прошло меньше недели.

В тот день они впервые увидели за окном землю, которая была совсем не похожа на их степь. Сначала появились большие леса, потом холмы, потом снова равнина. Посёлки становились другими. Крыши. Станции. Люди на платформах. Поезд шёл всё дальше.

Кто-то сказал:

— Наверное, уже за Волгой.

Другой ответил:

— До Волги ещё.

Третий:

— Может, вчера переехали.

Никто не знал. Эмма открыла тетрадь. Поставила вопросительный знак. Подумала. Потом написала: Едем на восток. И больше ничего. Иногда это было единственное точное знание, которым они обладали.

Вечером Анна достала платок с куском хлеба, который оставляла Якобу. Хлеб стал твёрдым. Она развернула его и долго смотрела. Эмма видела, как мать колеблется. Потом Анна подозвала Пауля.

— На.

Он не взял.

— Это папино.

— Он получит другой.

— Откуда ты знаешь?

Мать посмотрела на сына.

— Ешь.

Пауль всё равно не двигался.

— Мама...

— Ешь.

Он взял хлеб, разломил на три части. Одну дал Лизе. Другую Эмме. Третью оставил себе.

— А ты?

— Не хочу.

Анна отвернулась. Эмма поняла: это был первый раз, когда они съели то, что берегли для отца. Никто не сказал об этом вслух. Но после этого что-то изменилось. Совсем немного. Якоб всё ещё ехал где-то впереди — в другом вагоне, в другом составе, на другой дороге. Но теперь между ним и семьёй впервые появилось настоящее расстояние. Не двадцать шагов на станции, не несколько вагонов, а неизвестность. Эмма почувствовала её особенно ясно ночью, когда снова проверила подол юбки. Fibel был на месте. Она осторожно провела пальцами по ткани. Книга стала единственной вещью в вагоне, которой когда-то касались руки отца и которая теперь находилась рядом с ней. Этого было достаточно, чтобы не распарывать шов.

Пока достаточно.

* * *

Через два дня поезд опять остановился на большой станции. На этот раз надолго. Снаружи кричали команды, хлопали двери соседних вагонов, где-то плакали дети. Людей пересчитывали. К вечеру по вагону прошёл слух. Кто-то услышал название. Потом другой подтвердил. Казахстан. Сначала это слово почти ничего не изменило. Потом люди начали повторять его.

— Казахстан?

— Точно?

— Говорят, Казахстан.

— Куда именно?

— Не знаю.

— Караганда?

— Может.

— Севернее?

— Кто знает.

Эмма знала Казахстан по школьной карте. Огромное пространство далеко на востоке. Степи. Города, названия которых она помнила плохо. Совсем другой мир.

Лиза спросила:

— Это страна?

— Республика, — сказал Пауль.

— А там говорят по-русски?

— Наверное.

— А по-немецки?

Никто не ответил. Эмма посмотрела на мать. Анна сидела неподвижно.

— Мам.

— Что?

— Ты слышала?

— Слышала.

— Казахстан.

— Да.

— Это далеко.

— Да.

— Очень?

Анна посмотрела на неё.

— Теперь уже какая разница?

Эмма не нашла ответа. Поезд снова тронулся. За окном темнело. Она достала тетрадь. Под последней записью написала: Казахстан. Подумала и поставила точку. Впервые за всю дорогу у неизвестности появилось название.

Глава девятая

Чужая степь

Они прибыли ночью, но из вагонов их выпустили только утром. Эмма проснулась от необычной тишины и сначала не поняла, что изменилось. Поезд больше не двигался. Не было привычного стука колёс, не дрожали стены, не раскачивался слабый прямоугольник света под потолком. Люди тоже просыпались иначе — не один за другим, а почти одновременно, настороженно прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. За дверью слышались голоса. Кто-то отдавал распоряжения. Иногда раздавался лай собак, потом стук сапог по гравию. В соседних вагонах уже двигались люди. Несколько раз хлопнули тяжёлые двери. Анна поднялась первой и стала поправлять одежду Лизы, словно собирала её не после многодневной дороги в товарном вагоне, а к воскресной службе. Волосы девочки спутались, лицо было бледным после болезни, губы пересохли. Мать смочила край платка водой и осторожно вытерла ей щёки.

— Мы приехали?

— Похоже.

— А папа?

Анна замерла всего на мгновение.

— Посмотрим.

Эмма услышала это слово и поняла: за дорогу мать изменила свой ответ. Раньше она говорила «он придёт», потом «он едет впереди», теперь осталось только «посмотрим». Это было почти незаметное отступление, но Эмма почувствовала его сразу.

Пауль забрался к окну. Несколько секунд молчал, потом сказал:

— Здесь ничего нет.

— В каком смысле?

— Просто ничего.

Она поднялась следом. За решёткой лежала степь. Совсем не такая, как дома. Та, прежняя, была знакомой даже тогда, когда уходила далеко к горизонту. Эмма знала её цвета, запахи, дороги, балки, отдельные деревья, знала, где после дождя появляется вода и какие травы растут возле полей. Здесь пространство казалось пустым и суровым. Низкие серо-жёлтые травы, плоская земля, редкие постройки возле железной дороги и огромное небо, под которым всё человеческое выглядело случайным и маленьким.

— Это Казахстан?

— Наверное, — сказал Пауль.

— А где деревья?

— Здесь другие места.

— А дома где?

Он не ответил. Эмма слезла с чемодана. Ей вдруг стало холодно, хотя утро не было зимним. Холод исходил не от воздуха, а от самого вида за окном. До сих пор Казахстан был словом из школьного учебника, пятном на карте, названием республики. Теперь это было место, где им предстояло выйти из вагона. Щеколда отодвинулась. Дверь распахнулась. Свет хлынул внутрь так резко, что люди начали щуриться и закрывать глаза ладонями.

— Выходить! Вещи не забывать! Быстро!

Все задвигались. Анна схватила чемодан.

— Не трогай, — сказал Пауль. — Я понесу.

Она посмотрела на сына.

— Тяжёлый.

— Я понесу.

Он уже взялся за ручку. Эмма подняла связку одеял. Подол юбки натянулся, и она сразу вспомнила о букваре. Проверять было нельзя. Она только слегка прижала ткань рукой. На месте. Ключ тоже был при ней. Лиза несла Грету. Когда подошла их очередь, Пауль спрыгнул первым. Потом помогли Анне. Эмма передала кому-то одеяла и спустилась сама. После тёмного вагона открытое пространство ослепляло. Первое, что она почувствовала, — ветер. Сухой, резкий, непривычно холодный. Он сразу подхватил волосы, полез под кофту, заставил Лизу прижаться к матери.

— Я замёрзла.

— Поэтому я говорила кофту не снимать, — сказала Анна.

Даже теперь. Эмма чуть не улыбнулась. Людей выстраивали вдоль состава. Старики стояли отдельно, семьи старались держаться вместе. Некоторые плакали. Другие просто смотрели вокруг с тем выражением, которое Эмма уже видела в последние дни дороги: человек ещё видит, но пока не может поверить, что увиденное действительно относится к его жизни. Анна всё время оглядывалась на вагоны. Эмма знала, кого она ищет.

— Мам.

— Что?

— Здесь много составов.

— Я вижу.

— Может быть, его привезли другим.

— Может быть.

Мать не переставала смотреть. На соседнем пути действительно стоял ещё один эшелон. Оттуда тоже выводили людей. В основном женщины, дети, старики. Мужчин было мало. Анна несколько раз делала шаг вперёд, всматривалась, потом возвращалась.

— Якоб!

Несколько человек обернулись.

— Якоб!

Эмма тоже посмотрела. Никто не подошёл.

Сопровождающий сказал:

— Не кричать! Все по спискам!

Анна не обратила внимания.

— Якоб Вайс!

Человек подошёл ближе.

— Женщина, кого ищете?

— Мужа. Его отделили перед отправлением.

— Здесь его нет.

Анна побледнела.

— Откуда вы знаете?

— Мужчины отдельно шли.

— Куда?

— Не знаю.

— Вы все ничего не знаете!

Сопровождающий нахмурился. Эмма быстро взяла мать за руку.

— Мам.

— Пусти.

— Не надо.

Анна посмотрела на неё так, будто только теперь заметила рядом.

— Они должны знать.

— Может, не он.

— Кто тогда?

Эмма не ответила. Человек со списком уже вызывал следующую фамилию. Проверка длилась несколько часов. Семьи записывали заново: фамилия, имя, год рождения, количество детей, профессия, место прежнего жительства. Эмме казалось, что за последние месяцы они сообщили эти сведения десятки раз, но каждый новый человек снова спрашивал то же самое, будто прежние ответы исчезали. Когда подошла очередь Вайсов, Анна встала перед столом.

— Вайс Анна Фридриховна.

Чиновник отметил.

— Глава семьи?

Она молчала.

— Муж?

— Вайс Якоб Генрихович.

— Где?

Анна смотрела на него.

— Это я у вас хочу спросить.

Он поднял глаза.

— В каком смысле?

— Его отделили на станции перед отправлением. Сказали, что подсадят потом.

— Не подсадили?

— Если бы подсадили, я бы не спрашивала.

Чиновник недовольно постучал карандашом по бумаге.

— Где отделили?

Она назвала. Он перелистнул несколько страниц.

— Здесь нет.

— Я вижу.

— Возможно, направлен отдельно.

— Куда?

— У меня нет сведений.

— А кто имеет?

— Обращайтесь в комендатуру по месту поселения.

— Где это?

— Сначала вас распределят.

Анна наклонилась ближе.

— Мне надо знать, жив ли мой муж.

Чиновник посмотрел на очередь за её спиной.

— Следующий.

Анна не двигалась.

— Я задала вопрос.

— А я сказал: сведений нет.

— Тогда запишите, что он потерян.

Человек нахмурился.

— Как это потерян?

— Так. Он был с нами. Его забрали. Теперь его нет. Запишите.

Эмма смотрела на мать. В её голосе не было истерики. Именно это делало его страшным. Чиновник помолчал. Потом написал что-то сбоку.

— Направлен отдельно. Этого достаточно.

— Нет.

— Для документа достаточно.

— А для меня нет.

— Женщина, не задерживайте очередь.

Она отступила. Эмма увидела запись: Глава семьи отсутствует. Не потерян. Не арестован. Не переведён. Просто отсутствует. Одно слово вместо человека. После регистрации семьи начали распределять по группам. К ним подошёл мужчина лет пятидесяти в потёртом ватнике. Он говорил с заметным акцентом, но по-русски понятно.

— Вайс?

Анна повернулась.

— Да.

— Четыре человека?

— Пять.

Мужчина посмотрел в бумагу.

— Здесь четыре.

— Нас пять.

— Я вижу четверых.

— Мужа забрали отдельно.

Он пожал плечами.

— Тогда сейчас четыре.

Анна сжала губы. Эмма почувствовала, что мать вот-вот скажет что-то резкое, и сама вмешалась.

— Куда нас?

Мужчина посмотрел на неё.

— В совхоз.

— Далеко?

— Километров сорок.

— На поезде?

— Нет.

Он показал на несколько грузовых машин.

— Если места хватит. Остальные на подводах.

Лиза тихо спросила:

— А там дом есть?

Мужчина услышал. Посмотрел на девочку.

— Какой-нибудь найдётся.

Ответ не понравился никому. Ждать пришлось ещё долго. Люди сидели прямо на земле, прислонившись к вещам. Кто-то пытался разжечь маленький огонь, но его сразу погасили. Раздали немного хлеба. Воду наливали из большой бочки. Эмма увидела вокруг не только немцев. На станции было много местных жителей: казахи, русские, несколько женщин в тёмных платках, дети. Они стояли на расстоянии и смотрели на прибывших. Кто-то с любопытством, кто-то настороженно, кто-то без всякого выражения. Среди них была пожилая казашка. Невысокая, сухая, в тёмном платке. Она держала за руку мальчика лет десяти. Мальчик смотрел на Лизу. Лиза тоже на него смотрела. Потом подняла Грету. Мальчик улыбнулся. Лиза улыбнулась в ответ. Женщина сказала что-то внуку. Он убежал.

— Куда он? — спросила Лиза.

— Не знаю, — ответила Эмма.

Через несколько минут мальчик вернулся с небольшой лепёшкой. Протянул Лизе. Она посмотрела на мать. Анна растерялась. Казашка что-то сказала. Эмма не поняла. Мальчик снова протянул хлеб.

— Возьми, — тихо сказала мать.

Лиза взяла.

— Спасибо.

Мальчик не понял.

Эмма тоже сказала:

— Спасибо.

Он улыбнулся.

Пожилая женщина коснулась груди рукой и произнесла:

— Айжан.

Эмма сначала подумала, что это слово. Потом поняла — имя. Она показала на себя.

— Эмма.

Потом на мать.

— Анна.

На Лизу.

— Лиза.

Пауль сам сказал:

— Пауль.

Айжан повторила имена по одному. Особенно трудно дался Пауль. Получилось что-то вроде «Баул». Мальчик засмеялся. Пауль тоже. Это был первый смех, который Эмма услышала после прибытия. Анна разломила лепёшку на четыре части.

Лиза возмутилась:

— Это мне дали.

— Всем.

— Но он мне дал.

— Значит, ты делишься.

Девочка посмотрела на мальчика. Тот уже отошёл. Она вздохнула.

— Хорошо.

Эмма взяла маленький кусок. Хлеб оказался плотным, суховатым, с непривычным вкусом. Она ела медленно. Анна вдруг посмотрела на оставшуюся четвертинку. Все поняли. Пятая часть. Она не отломила её. Постояла. Потом разломила кусок Лизы пополам и один маленький кусочек завернула в платок. Эмма ничего не сказала. Место для отца снова появилось.

К вечеру их посадили в кузов грузовика. Людей набилось много. Вещи сложили в середине. Дети сидели на узлах, взрослые — вдоль бортов. Машина тронулась. Станция осталась позади. Дорога была плохой. Грузовик подпрыгивал на каждой яме. Пыль поднималась облаком и оседала на одежде, волосах, губах. Эмма смотрела через борт. Степь тянулась бесконечно. Иногда вдали появлялись стада, редкие постройки, низкие холмы. Небо здесь казалось ещё больше, чем дома. Это раздражало. Эмма сама не могла объяснить почему. Наверное, потому что в огромном пространстве человек чувствовал себя слишком заметным и одновременно совершенно незначительным. Пауль тоже смотрел.

— Похоже на нашу степь.

— Нет, — сказала Эмма.

— Почему?

— Другая.

— Степь как степь.

— Нет.

Он пожал плечами.

— Потому что тебе здесь не нравится.

Эмма хотела возразить. Потом поняла: он прав.

— Может быть.

Лиза лежала на коленях матери и снова задремала. Анна поддерживала её одной рукой, другой держалась за борт.

— Мам.

— Что?

— Айжан была местная?

— Наверное.

— Она немцев раньше видела?

— Откуда мне знать?

— Просто так хлеб дала.

Анна посмотрела на дочь.

— А зачем обязательно знать человека, чтобы дать ребёнку хлеб?

Эмма замолчала. Этот вопрос показался очень простым. И почему-то важным. До совхоза добрались уже в сумерках. Сначала показались длинные низкие постройки, потом несколько домов, сараи, силосная башня, ограда. Возле одной стены стояли люди и ждали машины. Когда грузовик остановился, Эмма почувствовала запах дыма, навоза и чего-то ещё, похожего на сухую траву.

— Приехали! Выходить!

Люди начали спускаться. Лиза проснулась.

— Это Казахстан?

Пауль усмехнулся.

— Мы уже давно в Казахстане.

— А это что?

Он посмотрел вокруг.

— Наверное, наш дом.

Анна резко сказала:

— Не говори так.

Пауль замолчал. Эмма поняла, почему мать рассердилась. Домом это место называть было нельзя. Пока нельзя. Их распределяли по помещениям. Несколько семей отправили в общежитие для сезонных рабочих. Других — в старый барак. Вайсов вместе с Мартой Шульц и ещё одной семьёй привели к длинному глинобитному дому на краю совхоза. У двери стоял мужчина.

— Здесь будете.

Анна заглянула внутрь. Одна большая комната. Печь. Несколько деревянных нар. Маленькое окно. Пол земляной.

— Сколько семей?

— Три.

— Здесь?

— Здесь.

— А зимой?

Мужчина посмотрел на неё.

— До зимы разберёмся.

Эмма почти улыбнулась. Опять «потом». Опять «разберёмся». Анна вошла первой. Поставила вещи. Лиза села на нижнюю нару.

— А кровати?

— Вот кровать.

— Это доски.

— Теперь это кровать.

Пауль положил чемодан возле стены.

— Где вода?

Мужчина показал рукой.

— Колодец за сараем.

— Далеко?

— Метров двести.

— Туалет?

Он снова показал.

— Там.

Анна посмотрела на Эмму. Обе поняли. Новая жизнь началась. Не торжественно. Не с распоряжения. Не с объявления. Просто с указания, где колодец и куда ходить в туалет. Когда стемнело, семьи начали устраиваться. Каждому достался небольшой участок стены. Анна разложила одеяло на досках. Марту с детьми устроили рядом. Третья семья заняла противоположный угол. Эмма сняла кофту. Впервые за весь день ей удалось остаться почти незамеченной. Она осторожно проверила подол. Fibel был цел. Шов не разошёлся. Она почувствовала такое облегчение, будто убедилась, что жив человек. Потом достала ключ от дома. Металл был тёплый от тела. Эмма села возле маленького окна. За ним было темно. Никаких знакомых деревьев. Никакой школьной крыши. Никакой дороги к их дому. Только степь. Она положила ключ на ладонь. Впервые он показался ей бессмысленным.

Что он открывал здесь? Ничего. Даже их прежняя дверь находилась за тысячами километров. Может быть, в доме уже жил кто-то другой. Может быть, дверь сломали. Может быть, замок заменили. Тогда этот ключ вообще перестал быть ключом. Стал просто куском железа. Эмма хотела убрать его, но не убрала.

— Не потеряй.

Она вздрогнула. Рядом стояла мать.

— Что?

Анна кивнула на ладонь.

— Ключ.

Эмма посмотрела на неё.

— А зачем он теперь?

Мать села рядом.

— Не знаю.

— Папа сказал брать.

— Значит, храни.

— Если мы никогда не вернёмся?

Анна долго молчала. Эмма уже пожалела, что спросила.

Потом мать сказала:

— Тогда останется доказательство, что нам было куда возвращаться.

Эмма сжала ключ. Это было почти то же, что она думала о букваре. Вещи становились доказательствами. Не собственности. Не права. Не надежды даже. Просто того, что до всего этого существовала другая жизнь. Ночью долго не могли уснуть. Нары были жёсткими. От стены тянуло сыростью. Кто-то кашлял. Ребёнок третьей семьи плакал. В печи не горел огонь, и воздух быстро становился холодным. Лиза лежала между матерью и Эммой.

— Мам.

— Спи.

— Я не могу.

— Почему?

— Не дома.

Анна погладила её.

— Закрой глаза.

— Тогда будет дома?

Мать не ответила. Лиза повернулась к Эмме.

— А папа знает, где мы?

Эмма почувствовала, как рядом напряглась мать.

— Узнает.

— Как?

— Мы ему напишем.

— Куда?

Эмма молчала.

— Эмма?

— Сначала узнаем адрес.

— А потом?

— Потом напишем.

— И он приедет?