Эмма

— Зачем?

— Низ протёрся.

— И что?

— Подшить надо.

Мать перевернула чемодан. На дне действительно была небольшая трещина.

— Ты сейчас решила его чинить?

— А когда?

— Не знаю.

Анна ничего не ответила. Она принесла кусок плотной ткани, иголку и толстую нить. Эмма некоторое время смотрела, как мать пришивает заплату. Стежки выходили частые, аккуратные.

— Мам.

— Что?

— Мы куда-то едем?

— Нет.

— Тогда зачем чемодан?

— Я уже сказала.

— Ты его десять лет не чинила.

Анна проколола ткань иглой.

— Значит, пришло время.

Эмма села на край кровати.

— Папа что-нибудь сказал?

— Нет.

— В сельсовете?

— Нет.

— Тогда почему?

Мать подняла голову.

— Потому что когда что-нибудь говорят, бывает уже поздно чинить чемоданы.

Она снова склонилась над работой. Эмма почувствовала знакомое раздражение. Последние недели все взрослые говорили именно так. Полусловами. Намёками. Будто за каждым простым вопросом лежал другой, который нельзя было произнести вслух.

— Ты думаешь, нас выселят?

Иголка остановилась. Анна не сразу посмотрела на дочь.

— Кто тебе сказал?

— Никто.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Все говорят.

— Все много чего говорят.

— А ты чемодан достала.

Мат

ь затянула узел.

— На всякий случай.

Эмма посмотрела на пустой чемодан. Она вдруг возненавидела эти три слова. На всякий случай. Ими теперь объяснялось всё. Мать убрала документы в один ящик — на всякий случай. Отец принёс из мастерской старую канистру — на всякий случай. На кухне сушили больше сухарей, чем обычно, — на всякий случай. Анна не выбросила мешок после муки — на всякий случай. Даже Паулю велели не уходить далеко от дома. На всякий случай. Словно существовал какой-то огромный случай, о котором знали все, но назвать его боялись.

— А если нас никуда не отправят?

Анна пожала плечами.

— Тогда будет починенный чемодан.

Жизнь продолжалась с упрямством, которое иногда казалось Эмме почти неприличным. Поспевали помидоры. На огороде желтели огуречные плети. Созревали ранние яблоки. Куры каждое утро требовали корма. Корова не знала, что идёт война, и всё так же ревела у калитки, если её задерживали перед выгоном. Даже мухи в доме были прежними — назойливыми, бессмысленными, совершенно равнодушными к сводкам по радио. Эмма продолжала готовиться к вступительным экзаменам. Каждое утро садилась за стол. Открывала тетрадь. Писала диктанты. Повторяла литературу. Иногда получалось заниматься час или два. Иногда она читала одну страницу десять раз и не могла вспомнить ни строчки. Особенно трудно стало после того, как перестали приходить ответы из училища.

Мария Ивановна писала дважды. Сначала в район. Потом непосредственно в город. Ответа не было.

— Почта плохо ходит, — объясняла учительница.

Эмма кивала.

— Конечно.

Обе понимали, что дело может быть не только в почте. Однажды Мария Ивановна принесла ей задачник.

— На всякий случай повтори арифметику.

Эмма посмотрела на неё.

— И вы теперь так говорите.

— Как?

— На всякий случай.

Учительница улыбнулась.

— А что плохого?

— Все говорят одно и то же.

— Потому что время такое.

— Какое?

Мария Ивановна задумалась.

— В котором никто не знает, что будет завтра.

— А раньше знали?

— Раньше хотя бы делали вид.

Эмма усмехнулась.

— А сейчас?

— Сейчас даже это стало трудно.

Они сидели в пустом классе. На доске сохранились следы мела. Эмма взяла тряпку и стёрла их.

— Мария Ивановна.

— Да?

— Если я не поступлю в этом году, можно в следующем?

— Конечно.

— А если и в следующем не получится?

— Тогда через год.

— А если...

— Эмма.

Она обернулась. Учительница смотрела на неё серьёзно.

— Не позволяй войне прожить твою жизнь заранее.

— Как это?

— Очень просто. Она ещё ничего у тебя не отняла, а ты уже мысленно всё ей отдаёшь.

Эмма опустила тряпку.

— Но ведь может отнять.

— Может.

— Тогда какой смысл делать вид, что нет?

— Делать вид не надо. Надо делать то, что можешь сегодня.

Учительница подвинула к ней задачник.

— Сегодня можешь решить пять задач.

Эмма улыбнулась.

— Только пять?

— Если правильно — хватит.

Эти слова она тоже запомнила. В последнее время вообще многое приходилось запоминать. Словно обычные разговоры внезапно стали важнее. Через несколько дней исчез Генрих Шульц. Не совсем исчез. Все знали, кто его забрал. Поздно вечером к дому Шульцев приехала машина. Двое мужчин вошли внутрь. Через четверть часа вывели Генриха. Он успел надеть только брюки, рубашку и ботинки. Жена выбежала следом с пиджаком. Мужчина в форме позволил передать. Потом машина уехала.

К утру об этом знал весь посёлок. Генрих Шульц работал счетоводом. Ему было пятьдесят два. Он носил круглые очки. Хромал после болезни. Не пил. Не дрался. Не ругался даже тогда, когда кто-нибудь путал цифры в ведомости. Эмма знала его с детства. Когда она была маленькой, Шульц давал детям карамельки из железной коробки.

Теперь люди говорили:

— Наверное, что-то было.

— А что?

— Мы же не знаем.

— Просто так не забирают.

— Откуда ты знаешь?

— Ну а как?

Потом появился слух, что Генрих слушал немецкое радио. Через час — что у него нашли письмо из Германии. К вечеру — что его брат якобы служил в немецкой армии. На следующий день выяснилось, что никакого брата в Германии у него никогда не было. Но слух уже жил собственной жизнью. Анна после этого перестала включать радиоприёмник днём. Только вечером. Только сводку. И очень тихо.

— Почему? — спросил Пауль.

— Голова болит.

— А вчера не болела.

— Сегодня болит.

Отец посмотрел на мать, но ничего не сказал. После исчезновения Шульца дверь дома стали запирать на ночь. Раньше засовом пользовались только зимой, когда ветер сам открывал плохо пригнанную створку. Теперь Якоб каждый вечер проверял его рукой. Один раз. Потом второй. В воскресенье отец позвал Эмму в сарай.

— Поможешь?

— Что делать?

На верстаке лежали инструменты. Якоб разбирал их. Хорошие складывал направо. Плохие — налево.

— Зачем?

— Смотрю.

— Что смотришь?

— Что брать.

Эмма замерла.

— Куда?

Отец продолжал перебирать ключи.

— Если придётся уехать.

Вот так. Без «на всякий случай». Прямо. Эмма медленно подошла ближе.

— Значит, правда?

— Что правда?

— Нас могут выселить.

— Могут.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю.

— Ты только что сказал...

— Я сказал, что могут.

— Почему?

Отец положил гаечный ключ.

— Потому что сейчас возможно всё.

— Куда?

— Не знаю.

— Когда?

— Не знаю.

— Надолго?

Он посмотрел на неё.

— Эмма.

Она сжала губы.

— Хорошо.

Несколько минут они работали молча. Отец выбрал небольшой молоток, плоскогубцы, пару ключей, отвёртку. Завернул всё в тряпку.

— Это возьму.

— Зачем инструменты?

— Инструмент везде пригодится.

— А если можно будет взять мало вещей?

— Тогда оставлю рубашку, а инструмент возьму.

— Правда?

— Правда.

— Почему?

Якоб взял молоток. Покрутил в руке.

— Потому что рубашку мне кто-нибудь даст. А человека, который умеет что-то делать руками, кормят дольше.

Эмме не понравилось слово «кормят». Оно звучало так, словно речь шла не о людях.

— Папа.

— Что?

— А что мне брать?

Отец посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Ты уже собралась?

— Нет.

— Тогда ничего.

— Но если придётся.

— Документы.

— Это понятно.

— Тёплое платье.

— Сейчас июль.

— Поэтому и тёплое.

— Ещё?

— Хорошие ботинки.

— Ещё?

— Немного белья.

— А книги?

Отец усмехнулся.

— Смотря сколько.

— Учебники.

— Один-два.

— Тетради.

— Возьми.

Она помолчала.

— Fibel?

Отец перестал складывать инструмент. В сарае было тихо. С улицы доносился голос Лизы. Якоб опёрся ладонями о верстак.

— Где он?

— Там же.

— Никому не показывала?

— Нет.

— Пауль знает?

— Нет.

— Лиза?

— Тоже нет.

Отец кивнул.

— Хорошо.

— Так брать?

Он долго не отвечал.

— Лучше оставить.

Эмма почувствовала, как что-то опустилось внутри.

— Почему?

— Потому что это немецкая книга.

— И что?

— Ты сама знаешь.

— Но ты говорил, что её не надо сжигать.

— Сжигать не надо.

— Тогда почему оставлять?

— Потому что одно дело, когда она лежит дома. Другое — когда ты несёшь её с собой неизвестно куда.

— Я спрячу.

— Эмма.

— Никто не найдёт.

Отец посмотрел на неё.

— Все так думают до тех пор, пока не находят.

— Значит, бросить здесь?

— Да.

— А если мы не вернёмся?

Он нахмурился.

— Вернёмся.

— Откуда ты знаешь?

Теперь очередь была за ним услышать собственные слова. Он вздохнул.

— Не знаю.

— Тогда я возьму.

— Я сказал оставить.

— Ты сам мне его подарил.

— Поэтому имею право сказать оставить.

— Нет.

Отец удивлённо поднял брови. Эмма редко говорила ему «нет» таким тоном.

— Что?

— Нет.

— Эмма.

— Ты написал там, что слова остаются, когда всё остальное исчезает.

— Я написал это ребёнку.

— А теперь это неправда?

Якоб отвернулся. Взял отвёртку. Положил обратно.

— Иногда взрослые пишут детям красивые глупости.

— Ты так не думаешь.

Он посмотрел на неё.

— Откуда тебе знать, что я думаю?

— Потому что ты не разрешил маме сжечь букварь.

Отец улыбнулся. Очень слабо.

— Стала умная.

— Я школу закончила.

— Это не одно и то же.

— Значит, возьму?

Улыбка исчезла.

— Я не хочу, чтобы из-за книги у тебя были неприятности.

— А я не хочу её оставлять.

— Если придётся выбирать между книгой и тобой...

— Но сейчас не приходится выбирать.

— Сейчас нет.

— Тогда зачем выбирать заранее?

Якоб посмотрел на дочь внимательно. Эмма вдруг узнала в этих словах что-то от Марии Ивановны и сама едва не улыбнулась. Отец, кажется, тоже это заметил.

— Ладно.

— Значит...

— Я ничего не разрешал.

— Но и не запретил.

— Вот поэтому с тобой трудно разговаривать.

Он снова занялся инструментами. Через минуту добавил:

— Если возьмёшь, мне не говори.

Эмма улыбнулась.

— Хорошо.

— И матери тоже.

— Хорошо.

— И если потом поймают...

— Ты ничего не знал.

Отец повернулся к ней.

— Вот это уже совсем не смешно.

Эмма перестала улыбаться.

— Прости.

Он вздохнул.

— Иди помоги матери.

У двери она остановилась.

— Папа.

— Ну?

— А ты что бы взял из дома, если бы можно было только одну вещь?

Якоб задумался. Эмма ожидала, что он скажет: инструменты. Или фотографию. Или документы. Но отец посмотрел в сторону открытой двери, за которой был виден двор.

— Ключ.

— От дома?

— Да.

— Зачем, если дома не будет?

— Дом будет.

— Но если...

— Тогда всё равно ключ.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Чтобы было куда возвращаться.

После этого разговора Эмма стала смотреть на вещи иначе. Раньше дом был просто домом. Теперь он словно превратился в огромный вопрос: что из него можно взять? Она ходила по комнатам и мысленно выбирала. Часы на стене? Слишком большие. Скатерть, которую вышивала бабушка? Нужнее одеяло. Фотографии Да. Посуда? Нет. Книги? Какие? Каждая вещь внезапно получала вес. Не тот, который можно определить руками. Другой. Вот чашка, из которой отец пьёт чай. Лёгкая. Но взять её трудно, потому что места мало. Вот семейная фотография. Почти ничего не весит. Значит, можно. Вот зимнее пальто. Тяжёлое. Но без него нельзя. Получалось, что вещи делились уже не на любимые и нелюбимые, красивые и некрасивые, нужные и ненужные.

Теперь они делились на те, которые можно унести, и те, которые придётся оставить. И от этого весь дом сделался немного чужим. Через два дня Анна начала сушить сухари. Хлеб резала тонкими ломтями и раскладывала на противнях.

— Зачем столько?

— На всякий случай.

Эмма ничего не сказала. Вечером мать перебрала одежду. Отложила зимние вещи.

— Мам, сейчас тридцать градусов.

— Я знаю.

— Тогда зачем валенки Лизы?

— Потому что после лета бывает осень.

— А после осени зима.

— Именно.

Эмма смотрела, как она заворачивает детские валенки в газету.

— Ты думаешь, нас не будет дома до зимы?

Мать остановилась.

— Я ничего не думаю.

— Но ты берёшь зимние вещи.

— Я мать.

— И что?

— Я должна думать за всех.

В её голосе было такое раздражение, что Эмма замолчала. Через минуту Анна сама сказала:

— Когда ты была маленькая, я всегда брала тебе лишнюю кофту. Даже летом.

— Помню.

— Ты сердилась.

— Потому что было жарко.

— А потом вечером мёрзла.

Мать сложила кофту Лизы.

— Вот и всё.

Эмма понимала: не всё. Но спорить не стала. Пауль ничего не знал о приготовлениях. Или делал вид. Он по-прежнему бегал с мальчишками к пруду, мастерил деревянные винтовки и следил по карте за фронтом. Карту он выпросил у учителя географии. Повесил возле своей кровати. Каждый вечер переносил на ней булавки. Красные — наши. Чёрные — немецкие.

— Откуда знаешь, где фронт? — спросила Эмма.

— По радио.

— Там не всё говорят.

— Газеты ещё.

— И там не всё.

Пауль раздражённо посмотрел на неё.

— А ты откуда знаешь?

— Ниоткуда.

— Тогда не мешай.

Он переставил булавку. Эмма посмотрела на карту.ьЛиния медленно двигалась на восток.ьСовсем не туда, куда обещали первые дни.

— Пауль.

— Что?

— Ты только никому не говори...

Он насторожился.

— Что?

— Если придётся куда-нибудь ехать, возьми тёплые вещи.

— Куда ехать?

— Не знаю.

— Нас выселяют?

Он сказал это слишком громко. Эмма схватила его за руку.

— Тихо!

Пауль вырвался.

— Так выселяют?

— Я не сказала.

— А что ты сказала?

— На всякий случай.

Он посмотрел на неё.

— Ты как мама.

Эмма чуть не рассмеялась.

— Значит, старею.

Пауль не улыбнулся.

— А за что нас выселять?

— Никто не сказал, что выселят.

— Мы что-то сделали?

— Нет.

— Тогда не выселят.

Он произнёс это с абсолютной уверенностью двенадцатилетнего человека, для которого наказание ещё должно было обязательно следовать за проступком. Эмма не стала объяснять ему, что в последнее время перестала быть уверена в этой связи. В конце июля в посёлок приехала ещё одна машина. На этот раз никого не забрали. Людей собрали возле сельсовета. Председатель объявил, что необходимо ещё раз уточнить сведения о семьях немецкой национальности.

— Мы уже давали! — крикнул кто-то.

— Значит, дадите ещё раз.

— Зачем?

— Такой порядок.

— Какой порядок?

— Товарищи, вопросы не ко мне.

Эмма стояла рядом с матерью. Отец был впереди, среди мужчин. Каждую семью вызывали отдельно. Фамилия. Имя. Возраст. Профессия. Родственники. Имущество. Скот.

Когда вызвали Вайсов, Якоб подошёл к столу. Человек за столом спросил:

— Глава семьи?

— Да.

— Вайс Якоб Генрихович?

— Да.

— Год рождения?

Он ответил.

— Национальность?

— Немец.

Карандаш заскользил по бумаге.

— Жена?

— Анна Фридриховна.

— Немка?

— Да.

— Дети?

Якоб перечислил. Когда прозвучало имя Эммы, чиновник поднял глаза.

— Семнадцать?

— Да.

— Работает?

— Нет. Школу окончила.

— Куда дальше?

Эмма сама ответила:

— В педагогическое училище.

Мужчина посмотрел на неё.

— Поступила?

— Ещё нет.

— Значит, не пиши, — сказал он второму.

Эмма почувствовала, как лицо становится горячим.

— Почему?

Чиновник поднял голову.

— Что почему?

— Почему не писать?

— Что писать?

— Педагогическое училище.

— Ты там учишься?

— Нет.

— Вот когда будешь, тогда и запишем.

— Я буду.

Рядом мать тихо сказала:

— Эмма.

Но мужчина только пожал плечами.

— Хорошо. Будешь так будешь.

Он написал: Иждивенка. Эмма увидела.

— Я не иждивенка.

Теперь мать сжала её руку.

— Эмма.

— Но я...

— Молчи.

Чиновник уже спрашивал про Пауля. Эмма смотрела на слово. Иждивенка. Ещё месяц назад в свидетельстве значилось: выпускница. Теперь — иждивенка. Она подумала о том, как легко кто-то другой может взять карандаш и написать вместо тебя, кто ты такой. И написанное сразу становится важнее того, что ты думаешь о себе. Вечером отец нашёл её возле сарая. Эмма сидела на перевёрнутом ведре.

— Что случилось?

— Ничего.

— Тогда лицо почему такое?

— Какое?

— Будто ты собираешься объявить войну сельсовету.

Она фыркнула.

— Они написали «иждивенка».

— Видел.

— Я не иждивенка.

— Конечно.

— Тогда почему ты ничего не сказал?

— А что надо было сказать?

— Что я поступаю.

— Ты сказала.

— Он даже не записал.

Отец присел рядом.

— Эмма.

— Что?

— Не всякая бумага говорит правду.

— Но все смотрят именно на бумагу.

— Часто.

— Тогда какая разница, кто я на самом деле?

Якоб подумал.

— Для кого?

— Для всех.

— Для всех не знаю.

Он взял с земли сухую травинку.

— Для тебя разница есть.

— Это ничего не меняет.

— Иногда меняет только это.

Она посмотрела на него.

— Ты опять говоришь как в моём букваре.

— Старею.

Эмма улыбнулась. Точно так же она сказала Паулю. Несколько секунд они сидели молча. Потом отец достал из кармана небольшой ключ.

— Держи.

— Что это?

— От дома.

Эмма удивилась.

— Зачем мне?

— Пусть будет у тебя.

— А у тебя?

Он показал второй.

— Запасной.

Эмма положила ключ на ладонь. Тяжёлый. Железный. Самый обычный.

— Почему мне?

Отец пожал плечами.

— Ты спрашивала, что бы я взял.

— И решил дать мне?

— Чтобы потом не сказала, что я только разговаривать умею.

Она сжала ключ.

— Значит, мы правда куда-то уедем?

Якоб посмотрел на двор. Мать снимала бельё. Лиза носила воду в маленькой кружке и поливала цветы. Пауль возился с велосипедом. Солнце опускалось над степью.

— Не знаю.

Эмма уже не рассердилась. Она начала понимать: иногда эти слова означали не отсутствие ответа. Иногда они означали, что человек боится ответа слишком сильно.

— Хорошо, — сказала она.

Отец поднялся.

— Спрячь.

— Куда?

— На всякий случай.

Теперь они оба рассмеялись. Тихо. Почти виновато. Ночью Эмма пришила маленький внутренний карман к своей нижней рубашке. Шить она умела плохо. Нитка несколько раз путалась. Игла уколола палец. Капля крови появилась на ткани, и Эмме пришлось долго тереть пятно водой. Когда карман был готов, она положила туда ключ. Он выпирал. Неудобно. Тогда она завернула его в кусочек мягкой ткани. Стало лучше. Потом вышла в сарай. Подняла ящик. Отодвинула доску. Достала Fibel. Книга пахла пылью и сухим деревом. Эмма принесла её в комнату. Открыла. На первой странице всё тем же отцовским почерком стояли слова:

Die Wörter bleiben, wenn vieles andere vergeht.

Она долго смотрела на них. Потом завернула букварь в плотную ткань. Нашла старую холщовую наволочку. Положила внутрь. Сверху — две школьные тетради. Получился небольшой свёрток. Эмма спрятала его на дно шкафа. Теперь книга была готова к дороге. Хотя дороги ещё не было. Приказа не было. Чемодан стоял пустой. Дом принадлежал им. Отец каждое утро уходил в мастерскую. Мать пекла хлеб. Пауль двигал булавки на карте. Лиза играла под окном. Эмма решала задачи для вступительных экзаменов. И всё же в доме уже началось незаметное переселение. Пока не людей. Вещей. Документы перебрались ближе к двери. Зимняя одежда — из дальнего шкафа в сундук. Сухари — из хлебницы в мешок. Инструменты отца — с верстака в свёрток. Ключ от дома — в карман Эммы. А старый немецкий букварь — из детских воспоминаний в тайну.

Никто ещё не сказал семье Вайсов, что они должны уехать. Но понемногу они уже учились жить так, словно им в любую минуту могут приказать оставить всё. И самым страшным было даже не ожидание дороги. Самым страшным было то, что человек постепенно начинал готовиться покинуть собственный дом раньше, чем кто-нибудь велел ему это сделать.

Глава пятая

Письмо

Письмо из педагогического училища пришло пятого августа. Эмма потом много лет помнила эту дату, хотя на самом конверте она почти стёрлась. Помнила жару, белую пыль возле почты, запах разогретых досок крыльца и то, как почтальонша Марфа Степановна сначала перебрала несколько писем, потом остановилась и сказала:

— Вайс.

Эмма даже не сразу протянула руку.

— Мне?

— А кому же ещё? Здесь написано: Вайс Эмме Яковлевне.

Сердце ударило так сильно, что Эмма почувствовала его где-то возле горла.

— Из города?

Марфа Степановна перевернула конверт.

— Похоже.

Эмма схватила письмо. Несколько недель она ждала именно его. Каждый день проходила возле почты, даже если никакого дела там не было. Иногда спрашивала прямо. Потом перестала, потому что Марфа Степановна начала отвечать ещё до вопроса:

— Нет тебе ничего.

И вот теперь было. Конверт оказался серым, дешёвым. В левом верхнем углу стояло название педагогического училища. Эмма прочитала его дважды. Настоящее. Не ошибка. Она прижала письмо к груди.

— Спасибо.

— Да не мне спасибо. Почте.

Эмма уже сбежала с крыльца. Она не стала открывать конверт сразу. Хотелось сделать это дома. При отце. При матери. Чтобы сказать:

— Вот. Я же говорила.

Она шла быстро. Потом побежала. Туфли стучали по сухой дороге. Несколько раз Эмма поскользнулась на мелкой пыли, но не остановилась. Ей уже представлялось, что написано внутри. Вступительные экзамены. Дата. Перечень документов. Возможно, адрес общежития. Может быть, даже список учебников. Она вспомнила разговор возле сарая.

— Я всё равно поступлю.

Отец тогда сказал:

— Будешь.

Значит, он был прав. Значит, всё ещё может случиться так, как она задумала. Война останется войной. Списки останутся списками. А она всё равно поедет. Эта мысль казалась почти победой. На повороте возле дома Шульцев Эмма увидела Марту. Та стояла у забора и развешивала полотенца. После того как забрали мужа, Марта заметно постарела. Всего за несколько недель. Эмма прежде думала, что старость приходит годами. Оказалось — иногда ночью.

— Эмма!

Она остановилась.

— Что?

Марта кивнула на конверт.

— Письмо?

— Из училища.

На лице женщины появилась улыбка.

— Ну вот.

— Я ещё не открывала.

— Тогда чего стоишь?

Эмма засмеялась.

— Домой несу.

— Правильно.

Марта поправила полотенце.

— Учись.

Сказала просто. Без обычного «война войной». Без «если получится». Без «на всякий случай». Учись. Эмме это понравилось.

— Буду.

Она снова побежала.

Отец был дома. Это тоже показалось хорошим знаком. Якоб сидел возле кухонного стола и чинил ремень. Анна перебирала фасоль. Лиза рисовала на обрывке бумаги. Пауля не было — он ушёл с мальчишками к пруду. Эмма распахнула дверь.

— Пришло!

Все посмотрели на неё.

— Что? — спросила мать.

Она подняла конверт.

— Из училища.

Якоб отложил ремень.

— Ну-ка.

Эмма подошла к столу.

— Я сама.

— Конечно сама.

Анна вытерла руки.

— Открывай.

Эмма осторожно поддела край конверта пальцем. Не получилось. Она попыталась ещё раз.

— Дай нож, — сказал отец.

— Не надо.

— Ты его до завтра открывать будешь.

— Не мешай.

Наконец бумага поддалась. Эмма достала сложенный вдвое лист. Верхнюю половину занимал печатный текст. Она начала читать молча. Улыбка исчезла почти сразу. Отец это заметил.

— Что?

Эмма не ответила. Прочитала до конца. Потом ещё раз. Мать поднялась.

— Эмма?

Она положила письмо на стол.

— Экзаменов не будет.

Анна взяла бумагу.

— Почему?

— Не так.

— Что не так?

— Там не написано, что вообще не будет.

— А что написано?