Чёрная Терция

Глава 4. Sanguis expiatio

Поступь судьбы для всех звучит по-разному: для кого-то это перестук копыт коня, для других – мелодичное постукивание деревянных подошв туфелек юной девы о каменную мостовую, в моём же случае, это был тяжёлый шаг стражника Кастелло-Новус.

Лето подходило к концу, извечная южная духота уже ослабляла по ночам свою изматывающую хватку. Где-то там, за этими мрачными стенами, для горожан и селян наступала лучшая пора года, скоро должен был быть собран урожай, а вслед за этим последуют карнавалы и праздники. Но, конечно же, увидеть этого мне уже не доведётся. Таким мрачным мыслям я предавался, в очередной раз смотря на бескрайнее море через решётку.

Когда за спиной послышался звук поворачиваемого в замке ключа, я подумал, что снова пришёл тот оборванец, за несколько медяков в неделю выносящий вёдра с нечистотами и делающий прочую грязную работу в замке. Однако, когда дверь открылась, в проёме показался стражник, громыхающий тяжёлыми кандалами, которые держал в руке.

– На выход. – Грубо приказал он.

От этих слов моё сердце ушло в пятки. Неужели жадность взяла верх над осторожностью Лампини, и он решил приступить к моим пыткам раньше, чем задумывал? Но следующие слова охранника удивили меня куда сильнее.

– Вы тоже. – Уже куда вежливее обратился он к Орацио.

Мой сокамерник, так же как и я, ничего не понимая, повиновался приказу и дал надеть на себя кандалы. Нас вывели в коридор, где другие стражники так же выстраивали в ряд остальных узников, приковывая всех к одной цепи. Понятное дело, «постояльцы» Кастелло-Новус были крайне встревожены происходящим, чтобы усмирять особо буйных вдоль строя прохаживались стражники с алебардами.

– Ох, Маурицио! Здравствуйте, давно Вас не было видно. – Поприветствовал одного из алебардщиков профессор, будто это был его старый приятель.

– Доброго… здравствуйте, господин Юлий. – Смущённо отозвался Маурицио, будто ему самому было неловко от того, что приходится заковывать в цепи уважаемого человека.

– Такой переполох, не подскажете что происходит? – Спросил у стражника Орацио таким тоном, будто проявлял праздный интерес к событиям напрямую его и не касающимся.

– Да, признаться, я сам не знаю. Господин Лампини приказал построить всех узников во дворе.

Тут же шёпотки разнесли по всему строю закованных в кандалы, никто не знал, что происходит, но все, кто оказался здесь, не испытывали доверия ни к Лампини, ни к тому, что он мог бы затеять.

– Тишина! А ну заткнулись все! – Рявкнул, идущий по коридору, офицер с пышными усами. – Чего встали?! Ведите этих мерзавцев во в двор! – Прикрикнул он уже на стражников.

Алебардщики повели нас по тёмным коридорам, Орацио Юлий шёл впереди меня, а по правую сторону вышагивал крупный Маурицио, присматривая за узниками.

– Кстати, нет ли вестей от моего друга Джулио Ломбарди? Что-то давно его не видно. – Как бы невзначай спросил Орацио, хотя было ясно, что это волнует его куда сильнее, чем он хочет показать.

– Хм… Господин лекарь… – Маурицио смущённо опустил голову, а затем осторожно оглянулся по сторонам и произнёс уже тише. – Не велено пускать господина лекаря в замок. Точнее, приказал это ещё господин де Солер, после того как сбежала тот воришка, однако господин Лампини так и не отменил приказ.

Слова стражника болезненно укололи меня. Конечно же, Мигель де Солер не мог не заподозрить Ломбарди в соучастии той кражи, что мы тогда провернули. Скорее всего, командующему ополчением было просто не до городского лекаря, учитывая все происходящие в тот момент события. И хоть Ломбарди и не схватила стража, но посещать Кастелло-Новус, место где он был так необходим, ему запретили.

Джулио был моей последней надеждой, я рассчитывал, что с его помощью удастся раздобыть отмычки или же подкупить стражников, благо спрятанных сокровищ Вичиозы хватило бы чтобы скупить весь гарнизон Нюциттии с лихвой. Вот только лекарь всё не появлялся, теперь же стала ясна причина его долгого отсутствия.

А ещё, первое время, я всё наделся, что мне поможет выбраться из заточения Роза, но то ли она не знала, что я вообще ещё жив, то ли не простила мне, что я не смог защитить Бьянку. Так или иначе, но теперь снаружи замка помощи мне ждать не приходилось, а времени до того, как Лампини отдаст приказ мастеру-дознавателю пытать меня, оставалось всё меньше.

Предаваясь этим мрачным мыслям, я не заметил, как нас привели во двор, где уже в несколько рядов стояли остальные узники. Окружали нас стражники с алебардами и аркебузами, тут же реагировавшие на любые попытки арестантов переговариваться между собой, когда грозными криками, а когда и древками оружия.

Беспощадное южное солнце безжалостно ползло в зенит. Удушающий летний южный зной, способен выдержать далеко не всякий крепкий, здоровый мужчина, а что уж говорить про измученного долгим заточением немолодого профессора? Однако, Орацио Юлий держался, на удивление, бодро, а с его лица не сходила извечная, чуть лукавая, но неизменно добродушная улыбка. В тот миг я ещё не понимал этого, но тот, кого я имел честь назвать своим нечаянным другом, таким образом пытался приободрить меня, да и вообще всех окружающих, даже в той волнительной ситуации его улыбка действовала успокаивающе.

Удивительное благодушное спокойствие моего сокамерника позволило и мне, несмотря на нарастающий летней зной, охладить пыл и разумно оценить происходящее. Для начала, вряд ли нас всех, вдруг, решили казнить. Всё же, узниками Кастелло-Новус являлись либо мелкие преступники, не нагрешившие на смертный приговор, либо люди знатные, имя и деньги которых защищают от закона получше всякой невиновности. Однако, куда менее вероятно и обратное, вряд ли нас всех, по чей-то неведанной доброте, решили помиловать. И хотя замок-тюрьма после городских бунтов и был переполнен, во внезапное милосердие имперских чиновников я всё же не верил.

И тут меня осенило. Конечно же! У Империи всегда имелся ещё один верный способ сократить количество узников. Я наконец понял для чего нас всех построили во дворе замка, а также то, что я здесь оказался благодаря чьей-то ошибке.

Наконец, крепкие старые двери донжна распахнулись и во дворе показалась необычная процессия. Впереди, запыхавшись и явно не привыкший много ходить, семенил лоснящийся от пота, но явно довольный, Лампини. Рядом с ним, будто меря землю большими шагами, уверенно шёл сухощавый мужчина, ещё не старый, но уже явно пересёкший на жизненном пути отмутке первой половины. Против привычной мне, характерной для юга, пестроты красок в одежде, весь его наряд, от простых туфель с пряжками до колета, был неброских цветов. Но при этом, немолодой господин всё равно привлекал к себе внимание, даже не смотря на то, что был где-то на полголовы ниже своих спутников, и дело тут было не в пышных, ухоженных усах на худощавом лице. Глаза. Стальной взгляд этих серых глаз лучше всяких слов и алебард стражников заставлял окуржающих почтительно и с тревогой замолчать. Казалось, стоит этому, отнюдь не отличающемуся могучим телосложением, легионеру взглянуть на тебя, как всё твоё естество плавно опускается куда-то вниз, сначала по горлу и до самого желудка, где съёжившись замирает.

А в том, что перед нами именно легионер не было никаких сомнений, об этом явственно говорил всем короткий плащ-палундаментум, с фибулой на правом плече.

Лишь только гораздо позже, когда мне предоставилась возможность погрузиться в историю возрождённого таролокийского Легиона, я узнал, что когда более века назад правители Третьей Империи задумались о регулярной, а не наёмной, пехоте, то во всём, без исключения, пытались подрожать древнему воинству: построение, вооружение, тактика, даже звания, одежда и доспехи. Впрочем, конечно же, ничего не вышло именно так, как задумывал это Филипп I, набранные из бывших кардолузийских наёмников, совсем недавно выбивших оскуров за море, войска, уже при сыне основателя династии, Филиппе II, стали тем, что сейчас нам известно как таролкийские терции.

Слово это пришло из кардолузийского, впрочем, как и многое другое. Легионом с тех пор стали называть всё войско Таролокии, деля его на терции по названию области, города или провинции, где та была набрана. Впрочем, ещё долго таролокийская история, кардолузийские наёмники и, отчасти, лигурийская тактика боя, перемешивались в то, что сейчас вся Медилоция знает как непобедимая имперская пехота.

Поначалу, мечтательный Филипп II и его окружение, грезившее величием древней Таролкии, хотели, чтобы всё общение среди легионеров происходило на мёртвом эквилейском языке. К счастью, затея эта воплотилась лишь частично, от неё остались лишь команды и, конечно же, множество ругательств, которые с тех пор уверенно вошли и в живую речь простого таролокийского люда. Но, пожалуй, самым странным итогом подобного смешения являются звания пехотных офицеров. До сих пор кардолузийские альференсы в бумагах могут значиться как сигниферы, в зависимости от провинции можно услышать как кардолузийское "капо", так и эквейское "декан", а командующего всей терцией, почему-то на лакийский манер, стали называть легат-генерал. И лишь только звучное слово "капитан" полностью заменило "центурион".

А единственное, что напоминало о легионах древности во внешности нового воинства – это накидки, застёгивавшиеся на фибулу, притом, не редко, позволить себе их могли лишь офицеры. Со временем, некоторые стали подчёркивать свою принадлежность с помощью цвета палундаментумов. Зачастую терции так и называли по цвету: Cиняя Нюциттийская, Столичная или Золотая Таролокийская, Зелёная Дакийская.

Ну а тогда, во внутреннем дворе Кастелло-Новус, компанию Лампини составляли мрачные люди в чёрных плащах. Лигурийцы, знаменитая Чёрная Тёрция. Родиной их были скалистые земли на северо-западе Лакии, там, где Империя граничила с Умбрией, Каледонией и вечно неспокойными землями бывшей Священной Империей, постоянно раздираемые мелкими войнами между свободными городами и, возможно, сотней мелких герцогств, графств и королевств. Впрочем, земли Южной Бентании вообще редко знавали мир, нескончаемые битвы выточили из лигурийцев такой же упрямый, несгибаемый и суровый народ, как на те горы, среди которых они жили. И только лишь малочисленность горцев всегда являлась тем, что подводило их. Правители империй и сильных королевств, пусть и залив Южную Бентанию кровью, приводили лигурийцев к покорности.

Однако в тот момент во дворе замка думал я совсем о другом. Лампини и его спутники остановились на почтительном расстоянии от толпы узников, вперёд вышел один из альференсов, статный, повыше остальных, явно всего несколько лет назад разменявший третий десяток. Откинув полы плаща за спину и широко расставив ноги, он положил левую ладонь на эфес меча в ножнах и чуть запрокинул голову, подозреваю, каждый второй столичный живописец отдал бы левую руку, чтобы только написать с этого красавца лихого вояку. Впрочем, я уже догадывался в чём именно будет суть его речи.

– Висельники! – Громко, с гортанным акцентом обратился лигурийский офицер к нам. – Воры! Прелюбодеи, богохульники, клятвопреступники, бунтовщики, мужеложцы и сыновья шлюх! Всё это те, кем вы были и кто есть сейчас. Но, в милости и мудрости своей, Импертор и Сенат даруют вам возможность искупить грехи перед короной, народом и Митрой! Да, сам Митра дарует дорогу в Золотой Град тем, кто послужит ему в деле борьбы с язычниками, в рядах славной терции Конрада Дюфура де Гельвеция. Каждому смельчаку, решившемуся послужить Империи, полагается жалование: один золотой торо для валетов и два для пикинёров. Каждый месяц.

Офицер замолчал, а в рядах узников начал нарастать гул, стражники теперь уже не пытались остановить перешёптывания. Sanguis expiatio, обычай дошедший до нас ещё со времён основания Таролокии, если верить тому, что говорят видные мужи Третьей Империи, хотя подтверждений этому так никто и не нашёл. Впрочем, разве это могло убедить правителей не прибегать к такому удобному и, в какой-то мере изящному, способу одновременно разгрузить тюрьмы и пополнить армию. Конечно, большинство этого сброда явно не годилось для того, чтобы стоять в строю рядом с бывалыми "псами войны", как устами древнего императора величал их поэт, многим предстояло стать калонами, то есть боевыми слугами или, как назвал их офицер на лакийский манер, валетами.

Лигуриец явно понимал, какие его слова лучше всего повлияют на эту публику, поэтому о деньгах сказал в последнюю очередь, будто выложил главный козырь на стол. Большинству здесь особо не было дело как до Империи, так и до своей бессмертной души, хотя при разговоре каждый бы клятвенно уверял в обратном. Даже то, что после городских бунтов тюрьма была переполнена и многим приходилось сидеть в тесной камере, в постоянном мраке и, чуть, не в собственных нечистотах, это нюциттийскиая беднота и воры могли стерпеть. Но вот обещание одного-двух золотых, да ещё и каждый месяц... для многих из стоявших там, во дворе замка, это было почти неслыханное богатство.

– Я-я, господин! Возьмите меня! – Почти прыгая на месте от нетерпения, как верный пёс, радующийся возвращению хозяина, прокричал сухощавый мужчина в старом рубище. На вид сложно было точно сказать сколько ему лет, но явно уже больше тридцати. К своему удивлению, я узнал его, это был Счастливчик Кола, как в шутку называли его окружающие, попрошайка, вечно побиравшийся у церкви святого Марка, известный доброй половине Нюциттии своей поразительной неудачливостью, даже головорезы Манчини из жалости не брали с того мзду, зная что долго деньги у него не гостят. – Господин, я готов, на всё готов! Возьмите меня! – Продолжал надрываться Кола, а я между тем думал, что с его везением он вряд ли дотянет до первого боя.

Как бы то ни было, но стражники отстегнули Колу от общей цепи и повели в кандалах к офицерам, Лампини и стоявшему рядом с ними писарю. Гул в рядах узников усилился, теперь уже многие разговаривали в полный голос, и стражники никого не останавливали, даже у такого как Лампини хватило ума понять, что если сейчас припугнуть заключённых, то многие тут же могут от испуга передумать записываться в Легион. Сам Лампини, несмотря на явно с трудом переносимую им жару, казалось, лоснился от счастья, и либо он стал ещё толще за лето, либо раздулся от удовольствия. Подозреваю, и без того немалая часть выделенных на содержание узников денег оседала в липких руках этого тучного господина, а тут ещё и представилась такая возможность, думаю каждый в этой толпе догадывался, что Лампини уже придумал как сделать так, чтобы казна продолжала ещё некоторое время платить за тех, кто сегодня согласится на sanguis expiatio. Более того, как мне предстояло узнать совсем скоро, Кастелло-Новус также полагалась плата и из казны терции, небольшая и строго установленная обычаем, но всё же и от неё явно бы не отказался алчный Лампини.

Жадность этого человека просто поражала, учитывая то, что ещё в его власти был и я, знающий про припрятанные сокровища Вичиозы. Ещё несколько узников вызвались служить в Легионе, казалось, с каждым добровольцем улыбка Лампини становилась всё шире. Впрочем, ему недолго осталось грезить о богатстве.

– Орацио, я постараюсь писать Вам. – Негромко сказал я своему соседу.

Профессор Юлий пристально посмотрел мне в глаза, в тот миг мне показалось, что молчал он целую вечность.

– Вы уверены? – Не отводя взгляда спросил он. – Этот путь таит в себе много опасностей.

– Я понимаю. Но здесь, если я останусь, тогда уж мне точно конец.

– Я не о том... – Орацио внезапно замолчал. – Впрочем, надеюсь, со временем Вы сами поймёте.

– Прощайте, Орацио.

– Прощайте, Адэр. – Кивнув, произнёс он. Удивительно, сколько всего в тот момент я смог прочитать в этом простом движении головы.

– Я! Я вступлю в Легион. – Прокричал я.

Равнодушные охранники тут же отстегнули меня и повели к офицерам, я бросил последний взгляд на Орацио Юлия, у которого успел научиться столь многому за столь короткое знакомство.

– А этот вроде ничего. – Вырвал меня из задумчивости низкий, удивительном образом одновременной грубый и приятный голос, это говорил тот самый сухощавый невысокий офицер, до этого шедший впереди всех.

– А... э... а... – Издал нечленораздельные звуки, очнувшийся от грёз Лампини, он явно был удивлён увидеть меня здесь. – Позвольте, капитан Намюр, но... – Мясистые губы хозяина тюрьмы задрожали, он явно не мог подобрать слов от потрясения. – Этому... этому... ему здесь не место!

– Не место? Объяснитесь, господин Лампини. – С нажимом произнёс тот, кого называли Намюром. – Насколько же страшное преступление совершил этот юноша, если, как Вы считаете, он даже не достоин искупить его кровью? – Хоть капитан и спросил это спокойным тоном, но что-то выдавало в нём неясную угрозу.

– Он... ну... он, э... – снова растерянно начал мямлить Лампини.

– Я вор, господин! Я крал рубашки, камзолы, колеты, дублеты, платки... – Я решил не лгать, но выдал лишь малую часть правды, хотя знал, что это заставит Лампини выглядит ещё глупее.

– Хватит. – Резко оборвал меня Намюр. – С этого момента, для тебя я господин капитан, воришка. – Пристально глядя на меня и задумчиво подкручивая ус, произнёс Намюр. – Ладно, я понимаю к чему Вы, Лампини. Парень крепкий, из него что-то да выйдет, так и быть, за него в полтора раза больше, пятнадцать серебряных торо, считайте, что сегодня Вам повезло. – Усмехнулся капитан.

К сожалению, для Лампини, sanguis expiatio не мог быть отменён, если не считать преступников, осуждённых за измену и прочие преступления против короны, любой, вызвавшийся отмыть свои грехи кровью, переставал считаться узником, тут закон был на стороне Намюра. Конечно же Лампини мог бы заявить, что я причастен к краже сокровищ, которые Империя считала своими, но тогда бы ему пришлось объяснять почему он держал это в тайне, а это могло бы вызвать и другие вопросы, и уже не со стороны капитана Намюра, так что тучный хозяин тюрьмы сам бы мог оказаться прикованным к столу мастера-дознавателя.

– Я... э... благодарю, господин Намюр. – Жалобно произнёс Лампини, хватая воздух ртом, будто огромная рыба, выброшенная на берег.

Глава 5. Простак Марко

Всего в тот день набралось около трёх десятков добровольцев, готовых кровью искупить свои прегрешения перед Империей и Церковью, то есть десятая часть от общего числа узников Кастелло-Новус. Подозреваю, в любом другом случае Лампини был бы вне себя от счастья, уже считая в уме, сколько из сэкономленных денег он сможет прибрать лично себе. Но в тот момент на толстяке не было лица, он только лишь невпопад шевелил побледневшими губами, когда к нему обращался писарь или кто-то из офицеров.

Где-то через час, когда солнце стояло в зените, остальных узников, наконец, увели обратно в камеры, я попытался напоследок глазами отыскать Орацио, но не смог.

– Silentium! – Внезапно рявкнул главный офицер, хотя все и так молчали. – Я капитан пятой роты терции господина легат-генерала Конрада Дюфура де Гельвеция Анри Намюр, для вас, господин капитан. Если кто из вас, разбойников, вдруг забудет как обращаться, ему быстро об этом напомнят пятнадцать палок. Драка – тридцать палок, несоблюдение приказа – пятьдесят палок, воровство, нападение на офицера, попытка бегства – прогон через строй. – При этих словах, Намюр, почему-то, грозно посмотрел именно на меня. – Не думайте, что легко отделались от того, что бы вы там не совершили, с этого момента можете считать, что вы в аду!

Удивительным образом работает человеческий разум, казалось бы, в момент сильных переживаний и потрясений я должен был всем своим существом внимать тому, что говорит Намюр, чтобы избежать неприятностей в дальнейшем. Однако, как ни странно, но куда больше меня занимало то, что вместо привычного для большинства земель Таролокии "банда", капитан произнёс "рота", что явно происходило от герульского Rotte, языка в котором котором мои познания были крайне скудны. Также я не мог не отметить, что вместо "Бездна", тот сказал "Ад", так же слово более характерное для севера.

– Одежду и оружие вам оплатит казна терции, не думайте что можете считаться свободными пока не вернёте всё до последнего медного торо, в том числе и серебро, потраченное на ваш выкуп, так что первые три-четыре месяца жалования вы не увидите. – Произнося это, Намюр снова посмотрел мне в глаза, лишь спустя несколько мгновений я понял, что у мне придётся отдать чуть больше серебра, чем остальным. – Так что молитесь, что проживёте хотя бы столько, чтобы рассчитаться с господином Дюфуром.

Подозреваю, в тот момент около половины добровольцев уже пожалела о своём решении.

– Господин капитан! – Внезапно, по левую руку, совсем рядом со мной раздался звонкий голос. Я посмотрел на внезапного смельчака, им оказался утончённый красивый юноша, лет семнадцати, и хотя всеми чертами он походил на южанина, но кожа его явно была непривычна к солнцу. Это, а также его манера держаться явственно говорили о высоком происхождении, что и подтвердили его следующие слова. – Моё имя Марко Алессандро Антонио Фарнезе, господин Намюр, как дворянин Вы должны понимать, что я не могу показаться на улицах без своего меча и шляпы, к тому же прикованный к... – тут он бросил красноречивый взгляд на меня. – Клянусь именем Фарнезе, я не попытаюсь позорно сбежать, но позвольте мне идти как дворянину.

На лице Намюра заиграли желваки, на миг мне показалось, что сейчас разразится буря, однако, внезапно, он лишь только криво ухмыльнулся.

– Дворянину... – Больше походило будто он выплюнул это слово. – Господин Лампини, не отыщется ли у Вас того, о чём просит этот, господин. – Не без явного издевательства в голосе спросил у чиновника капитан Намюр.

– Ах, что? – Будто пробудился от сна Лампини. – Конечно. Выполняйте. – Отдал он команду стражникам, казалось, он совсем не понимая сути разговора. – Господин Намюр, не сочтите меня грубым хозяином, но я удалюсь, понимаете, это солнце... – Отчасти Лампини не лгал, хотя, подозреваю, куда сильнее его подоксила потеря богатства, которое он уже считал своим. – Прошу простить меня. Спокойного плавания, не напомните на каком корабле вы отправляетесь в Меридию?

– Галеон Святая Аша. – Отмахнулся Намюр, явно не подозревая, что Лампини явно спросил это не просто так.

– Ещё раз прошу простить меня. – Откланялся тучный чиновник и поспешил удалиться, перед этим бросив на меня последний взгляд.

Алебардист, которому был отдан риказ, спешно направился в донжон и долго не показывался, Намюра, казалось, почему-то всё это только веселит. Насвистывая простенькую мелодию, он достал из-за пояса длинную трубку и стал набивать её табаком.

– Не беспокойтесь, господин Фарнезе, наш корабль отходит только завтра, так что мы можем и не торопиться. – Снова усмехнулся Анри Намюр.

Наконец мне стало ясно почему капитан не устроил разнос дерзкому дворянину, может быть он действительно никуда не торопился, но вот для молодых офицеров, стоящих рядом с ним, каждая минута в городе, проведённая вне стен заведений с вином, костями и девками, тянулась мучительнее, чем вечность для грешника в Пылающей Бездне. Альференсы и капо уже мрачно поглядывали на ничего не подозревающего Марко, явно представляя, как отыграются на нём позже. Похоже, юный аристократ был не из тех, кто умеет хорошо угадывать помыслы людей.

Впрочем, ниавный Марко не на шутку смог заинтересовать и меня. Не было человека в Нюциттии ничего не знавшего про семью Фарнезе, и глава дома был явно не из тех, кто позволил бы заточить своего отпрыска в Кастелло-Новус. Золота и влияния дома Фарнезе хватило бы чтобы скупить сотню таких как Лампини, а значит, по какой-то неведомой причине, отец Марко хотел, чтобы тот был заточён в замке, пусть и, судя по чистой одежде, условия у него были куда лучше чем у остальных узников. Впрочем, когда вернулся стражник с одеждей и мечом Марко Фарнезе, всё стало куда яснее, помимо длинной рапиры, украшенного кинжала и чёрной шляпы с пером, латник нёс на вытяннутых руках и красный плащ, точно такой, какие с недавнего времени носили уличные артисты, выступавшие под маской Скарамучча. Похоже юный аристократ был из бунтовщиков.

– Прошу, господин Фарнезе. – Учитиво, а точнее даже подхалимски, протянул, уже освобождённому от кандалов Марко одежду и клинки стражник.

Не удостоив того в ответ даже взглядом, дворянин стал неспешно облачаться.

– Что это? Это не мой. – Как мне показалалось с лёгкой брезгливостью, возмутился Марко, держа в руке хорошо знакомую мне вещь.

– Прошу прощения, господин. – Тут же стал извиняться перед отпрыском дома Фарнезе стражник.

– Это мой кинжал. – Произнёс я, указав на чёрную солдатскую дагу, чудом затерявшуюся среди вещей аристократа.

Конечно же никто из стражников Кастелло-Новус и не подумал бы прикасаться к имуществу члена знатного семейства, но вот на скарб такого вора как я, это не распространялось. И то, что моя старая дага не была продана какому-нибудь старьёвщику с виа дей Кипресси действительно было чудом.