Чёрная Терция

– Итак, де Солер скончался, его последние наёмники, которые помогали изловить негодяев, уже отбыли на восток, где вскоре начнутся бои, а вся дубовая банда перебита. Да, именно вся. – Ответил Жакомо на удивлённый взгляд, который бросил в мою сторону Скораджо, кажется я начал понимать к чему он ведёт. – По крайней мере так думает большинство. Выходит, что есть только лишь один человек, который знает о том, куда разбойники запрятали награбленное, и о его существовании знаем только мы с Вами, Алдо.

– А как же стражники, что его конвоировали? – Неуверенно проскрипел Скораджо.

– Я знаю людей, которые могли бы о них позаботиться.

В пыточной снова повисло продолжительное молчание, а я, между тем, начинал понимать, что именно происходит. Лампини задумал прибрать себе все несметные богатства, и теперь уговаривал Скораджо помочь ему, видимо без судейского чиновника у толстяка, чью должность я всё ещё не до конца понимал, ничего бы не вышло.

– Нет, – наконец дал свой ответ сухощавый старик – если их просто прирежут, то это будет выглядеть подозрительно, я похлопочу, чтобы с первым же набором их отправили на восток.

– Ага! – Радостно взвизгнул Жакомо, несколько раз успевший перемениться в лице за последние секунды. – А от мастера-дознавателя всё же придётся избавиться, как только он сделает своё дело. Не думаете же Вы его брать в долю? – Скорее, чтобы уточнить детали плана спросил у соучастника Лампини, чиновник ответил только мрачным молчанием.

Несмотря на чины и положение эти двое ничем не отличались от простых уличных разбойников, делящих внезапно перепавший им куш.

– Теперь осталось только вытянуть из этого всё, что ему известно. – Вожделенно улыбнувшись, посмотрел прямо на меня толстяк. Ему явно уже виделись горы золотых торо и россыпи драгоценных камней, его взгляд был не злобным, а будто бы похотливым, будто мысль о богатстве будоражила его куда сильнее, чем любая из женщин. Мне стало не по себе. – Я прикажу позвать мастера-дознавателя.

– Подождите, внезапно остановил его Скораджо – узнику ещё не исполнилось пятнадцати лет, а значит мы не может применять пытки.

– О чём Вы? – Поражённо уставился на подельника Лампини.

Признаться, меня это тоже удивило, вроде бы эти двое только что задумали присвоить себе богатства, принадлежавшие Империи, но тут старика остановила такая мелочь? Хоть подобная щепетильность, конечно же, и была мне на пользу, но всё равно не могла не поражать.

– У мастера-дознавателя могут возникнуть ненужные вопросы. – Пояснил свои опасения Скораджо.

– Да о чём Вы?! Парню на вид и все шестнадцать можно дать! – В другой ситуации подобное замечание мне бы польстило, однако не сейчас. – Впрочем, возможно Вы и правы, Алдо. – После задумчивого молчания произнёс Лампини. – Лучше дать всей этой истории улечься, а потом уже действовать. Эй, ты – визгливо окликнул он меня – когда тебе исполняется пятнадцать?

– Пятнадцатого секундария. –Соврал я, в надежде дать себе, хотя бы, полтора лишних месяца.

– Ты явно лжёшь, даю тебе времени подумать до начала зимы, если добровольно не скажешь нам где ты с дружками спрятал золото, то палач вытащит эти сведения из тебя щипцами. Ты подумай-подумай, – толстяк попытался придать своему писклявому голосу проникновенности и сочувствия, вышло фальшиво – расскажешь нам всё добровольно, отпустим тебя, может ещё и горсть золотишка отсыпим, чтобы не болтал лишнего.

– Подумаю. – Буркнул я в ответ. Конечно же я не верил ни единому слову, всё что я получил бы, выдав наш тайник в подземельях Нюциттии, так это пальмус заточенной стали под рёбра.

Между тем, Лампини уже подошёл к двери и открыл её.

– Отведите пленника обратно в камеру. – Приказал он стражникам. – Кстати, где он содержится?

– Вместе с профессором Юлием. – Ответил один из латников.

– Вместе с профессором… – задумчиво повторил Жакомо. – Ладно, пойдёт. – Произнёс он, скорее самому себе, а затем снова обратился к охранникам замка-тюрьмы. – Передайте мой приказ остальным, чтобы этого заключённого не переселяли в другую камеру. И следите, чтобы с ним ничего не произошло, поняли?

– Слушаюсь, господин Лампини. – Отчеканили все трое, даже не подозревая какую судьбу уготовил им этот господин, как я выяснил позже, являвшимся гражданским чиновником, ответственным за содержание тюрьмы Кастелло-Новус, или, проще говоря, её хозяином.

Вскоре я снова очутился на своём лежаке в начинавшей становиться уже привычной мне камере с добродушным узником по соседству. Однако теперь очень многое успело поменяться с того момента, как я был здесь в последний раз, главное – у меня появилась надежда. Да, всё ещё призрачная, но хотя бы такая. Конечно же, Лампини попытается избавиться от меня, как только, так или иначе, выведает про тайник банды, однако до того момента у меня есть ещё около полугода. Кто-то бы сказал: «Всего лишь полгода», но для меня это были «целых полгода». Как показал сегодняшний день, за столь короткий срок может многое измениться. В конце концов, я уже дважды сбегал из этой тюрьмы, конечно же, впервые только благодаря отцу, а во второй раз предварительно тщательно подготовившись, но это не меняло сути дела, я верил, у меня есть шанс.

Откинувшись на лежак, я почти позволил себе расслабиться и взглянул на своего сокамерника, который в этот момент что-то снова сосредоточенно писал большим пером на бумаге. Орацио Юлий был прав, когда говорил про мудреца и пожар.

Впрочем, всё это навело меня на новые размышления. Если мой собрат по заточению настолько умён, опытен, да и к тому же, как я выяснил, обладает богатством и, судя по всему, неплохими связями, то почему он сам до сих пор находится в этих стенах? Можно ли довериться суждениям такого человека? Не окажусь ли я в итоге в ещё более жуткой западне? Я снова посмотрел на Орацио, он всё так же продолжал бегло выводить буквы чернилами на бумаге, я не решился его отвлекать. Да и к тому же, что именно я должен спросить его?

Между тем, небо за оконной решёткой уже окрасилось в розовые закатные цвета, растворилась дверь камеры и низкорослый мужчина в обносках, которому явно платили несколько медяков за самую несложную работу в замке-тюрьме, в сопровождении стражника принёс ужин. Снова мне досталась лишь жиденькая кашица и немного грубого хлеба, тогда как для Юлия нашлись и сыр, и оливки, и даже курица. Подозреваю, этот, не самый изысканный, по меркам свободного человека, ужин, стоил ему не меньше, чем знатному потомку патрициев пир с самыми невообразимыми угощениями из стран Востока и Нового Света.

– Прощу, угощайтесь, – снова вежливо пригласил меня разделить с ним его трапезу, бывший профессор Таролокийского Университета – подозреваю, на этом – он кивнул головой на мою плошку – долго не протяните.

– Благодарю. – Искренно отозвался я и принял из его рук дымящийся кусок варёной куриной ноги, как мне показалось, себе он оставил меньше птичьего мяса, чем мне.

– Не смущайтесь, в моём возрасте уже тело не требует столького. – Поняв причину моего смущения, подбодрил он меня.

– Ну раз Вы настаиваете…

Когда с нашим, если учитывать место, роскошным ужином было почти покончено, я решился наконец осторожно начать расспрашивать своего сокамерника.

– Простите, господин Юлий… – неуверенно начал я.

– Можно просто Орацио. – Вежливо поправил он меня.

– Орацио, не будет ли грубым с мой стороны…

– … узнать, как я здесь очутился? – шутливым тоном закончил за меня профессор.

– Да. – Смущённо подтвердил я. – Но как Вы?..

– Юноша, поверьте человеку с немалым опытом пребывания в заточении, о причинах попадания сюда все всегда и спрашивают в первую очередь. – Немного помолчав, Юлий продолжил. – Всё дело в том, что имперским цензорам крайне не понравился мой, на тот момент, новый труд, тем более его название.

– Ломбарди упоминал об этом. – Проговорил я, чем немного смутил собеседника, похоже обычно эти слова производили большее впечатление на слушателя. – Но Вы так и не сказали, что же за название книги могло довести человека до самого Кастелло-Новус?

– Ох, конечно, простите, я совсем забыл, что Вы знакомы с достопочтенным Джулио. А работа моя называлась «О причинах падения третьей Империи»

– «… падения третьей Империи» – Повторил я, поначалу даже не поняв, что именно мне показалось неправильным. – Третьей Империи?! Но, позвольте, ведь…

– Третья Империя всё ещё здравствует? Да, это именно так, однако, я решил действовать загодя, так сказать, описывать события с точки зрения очевидца-современника.

– Очевидца? – Снова ошарашенно переспросил я.

В тот момент мне на миг показалось, что передо мной настоящий безумец. Увы, я ещё не понимал, что эта беседа положит начало чему-то, что навсегда изменит мою жизнь.

Глава 3. Орацио Юлий

Казалось бы, все мы, несчастные души, заточённые в мрачных стенах Кастелло-Новус, должны были находиться в одинаково плачевных условиях, однако, на деле даже здесь положение и богатство имело значение. Орацио Юлий всё так же продолжал делить со мной свою роскошную, (для узника) трапезу, ведро с нечистотами из нашей камеры выносили почаще, чем у остальных, и, даже, пару раз в месяц позволяли обтираться водой с помощью губки и тазика, другие «постояльцы» замка были лишены даже этих простейших благ. Поначалу, мне казалось, что мои полгода – это не небольшой срок, но, боюсь, проведя их в нечистотах, ослабленный из-за скудной еды, завшивевший, я бы уже через несколько месяцев томительного заключения в маленькой каменной клетушке повредился бы разумом и пал духом.

Впрочем, отнюдь не голод и прочие телесные лишения представляют главную опасность для узника, куда страшнее мысли заточённого, предоставленного самому себе разуму. Находясь в мрачных стенах оставалось лишь предаваться воспоминаниям, а с ними и проходили и мысли, чаще всего невесёлые, гнетущие. За ними следовала и жгучая, съедающая вина. И если бы не общество Орацио Юлия, то вполне возможно, я бы не протянул весь тот скромный, отпущенный мне Лампини, срок до начала зимы, а лишился бы рассудка, как и многие из несчастных в Кастелло-Новус.

А началось всё с того самого вечера, когда я спросил своего собрата по заточению о причинах его пребывания здесь.

– Но, позвольте, – недоумевал я – Вы думаете, что Третья Империя падёт?

– Как и любая другая. – С улыбкой отозвался Юлий, будто речь шла не о потрясении основ мира, а о том, в какой таверне столичный профессор предпочитает обедать. – Всякий орёл падёт с небес, всякий град станет прахом под сандалиями путников… – Процитировал он, тогда ещё, незнакомые мне строки.

– Значит, Вы полагаете, – я непроизвольно понизил голос – Империя проиграет войну? Нас захватит Султанат?

– Нет. Думаю, что нет. – Немного помолчав, ответил Орацио. – Всё же, редкая армия может сравниться со сплочёнными таролокийскими терциями. Думаю, это будет нелегко, но даже туранские янычары не смогут ничего противопоставить Легиону.

– Так почему же?.. – Не как не мог взять я в толк.

– А что потом? – Внезапно, спросил в ответ мой собеседник.

– Что? – Растерялся я.

– Ну а что будет с Империей, после того, как Филипп Ауроций V стянет единоличным властителем Внутреннего Моря и всех земель на его берегах? Когда Таролкия одержит верх над своим самым грозным противником?

– Ну… – я всё не мог взять в толк, к чему ведёт Орацио – впервые за полтора тысячелетия Империя станет владеть, ну, самым могучим государством из известных миру.

– Из известных, – лукаво повторил Юлий – но сейчас не об этом, я спрашивал, а что потом?

Я не нашёлся что ответить, точнее, не понял самого вопроса.

– Суть любой империи в постоянном расширении своего владычества. – Профессор встал со стула, казалось сделал он это больше по давней привычке, чем намеренно, заложил руки за спину и начал расхаживать из стороны в сторону, делая ударение почти на каждом слове. – Без постоянного притока новых земель, рудных и прочих залежей, в конце концов, новых подданных, любая империя, со временем, начнёт приходить в упадок, в этом её сила и в этом же её слабость.

– Сила и слабость… – Повторил я, пытаясь осознать, что же пытался донести до меня Юлий.

Понятное дело, мне, уличному оборванцу и вору, никогда прежде не доводилось бывать на лекциях учёных мужей из Таролокийского Университета, знал я о них только из описаний Ломбарди и редких попадавшихся мне гравюр вековой и более давности, изображающих смешных людей в нелепых длинных одеждах. Однако, то, что происходило тогда, всем походило именно на то, как профессора обучают отпрысков купцов или вторых-третьих-четвёртых наследников знатных родов, коим, собственно, наследство и не грозит.

– Но позвольте, Орацио, разве у Таролкии и тогда не останется противников? – Наконец смог я понять, что было не так в словах моего сокамерника – Умбрия, Фризланд, дикие каледонцы, Урманское Царство? Да и потом есть целый Новый Свет, с его, кажется, бесконечными богатствами.

– Вот именно! – Казалось, профессор Юлий только обрадовался тому, что я нашёл слабое место в его рассуждениях. – Совершенно верное замечание. И это и есть иные причины, ослабляющие империю. Допустим, Таролокия разрастётся до размеров всей Медилоции, а может и больше, захватит Меридию и земли гатоманчей. Но что тогда? Это уже не будет единая, мощная держава, управляемая волей династии Ауроциев и мудростью Сената, скорее, это будет напоминать что-то раздутое, неповоротливое, уязвимое, как слишком разжиревший бычок, выкармливаемый для пира патрициев и неспособный отбиться от волков. Ну и золото из Нового Света уже, понемногу, убивает империю.

– Золото? Убивает? – Переспросил я. – Но как? Разве не золото первых торговых королей позволило двести лет назад возродить Легион и построить самый мощный флот Внутреннего Моря?

– Так значит Вы читали Фабукриптиса? Неплохо, для юноши. – Внезапно похвалил меня Юлий. – Однако, позвольте спросить, а что будет, если золота станет слишком много?

– Слишком много? – Снова переспросил я, почувствовав себя глупо, поскольку за всё время нашей беседы почти только и делал, что повторял за профессором.

– Возьмём, к примеру, Вас, Адэр. Если припомнить то, что Вы мне рассказывали о себе, в бытность Вашу портовым воришкой, любой серебряный торо был для Вас целым состоянием, тогда как став частью банды Васко, Вы, не дрогнув, сорили золотом в лучших борделях на улице Витта. А теперь представьте, что было бы, получи Вы почти неограниченные богатства? – Орацио вопросительно посмотрел прямо на меня. Я, хоть и доверял профессору, но годы жизни на улицах Нюциттии не прошли даром, всё же я не стал рассказывать ему о сокровище в тайнике банды, ограничившись словами, что Лампини хочет заполучить то, что украла Вичиоза. Но всё же мне стало немного не по себе от взгляда Юлия, будто он видел меня насквозь. – Homo omnium rerum mensura est. Золото не имеет ценности само по себе, таковым свойством наделяет его человек. А теперь представьте, что его стало слишком много, не только у Вас или меня, а у целой империи. Представьте, что всё золото Таролокии обесценилось.

Признаться, мне было сложно понять всё, что говорил мне Орацио Юлий. Иногда, то что он описывал казалось мне просто невозможным, порой у меня уходили часы и дни только для того, чтобы уложить в голове и осознать, что именно говорит профессор.

Неожиданно, здесь, в тюрьме Кастелло-Новус, бывший уличный воришка стал учеником одного из самых выдающихся умов Таролокийской Империи. Не менее чем в истории и философии, Юлий разбирался в поэзии, прозе древних авторов, сказаниях и легендах многих народов, притом и тех, что никогда не являлись частью Империи. Было видно как Орацио истосковался по своему ремеслу и общению с живым человеком.

Впрочем, несмотря на обретение нежданного соседа в моём лице, профессор Юлий не прекращал поддерживать переписку со своими знакомыми по ту сторону мрачных стен замка. Как и всем благородным узникам, представителю древнего рода было даровано это особое дозволение, но, конечно же, все письма подвергались строжайшей цензуре.

Где-то спустя месяц моего заточения, в очередной раз изнывая от безделья, я, ища чем занять свой ум, скорее в шутку, предложил свои услуги писаря Юлию. К моему удивлению, он воспринял эту идею с энтузиазмом, что привело меня в замешательство. Признаться, к тому моменту, хоть я и был обучен грамоте, но вот упражняться в письме мне доводилось не часто, однако, отступать было некуда.

Орацио, снова расхаживая из стороны в сторону и заложив руки за спину, надиктовывал мне письма, я надеялся, что, увидев нестройные ряды моих закорючек, он отбросит эту мысль, однако, взглянув на результат моих трудов, он только лишь усмехнулся: «Что ж, нам предстоит долгая работа». Так бывший столичный профессор стал моим учителем не только истории и философии, но и письма и, в какой-то мере, изящной словесности.

Я подозревал, что такой человек как Орацио Юлий имеет довольно широкий круг знакомств, но не думал, что он окажется настолько великим: учёные мужи из университетов и монахи из далёких монастырей, купцы и землевладельцы, аристократы и, даже, пара сенаторов. При всём при этом, я всё ещё не мог взять в толк, почему обладая такими связями, потомок патрициев, чей род известен ещё со времён Первой Республики, томится в стенах Кастелло-Новус, пристанище воров, грабителей и святотатцев. В конце концов, я решился напрямую задать этот вопрос ему напрямую.

– Свобода… – Задумчиво произнёс Орацио, будто это слово было для него незнакомо. – Возможно, путём лести, подкупов и интриг я мог бы снова оказаться на свободе, вот только будет ли это действительно свобода?

Я только выжидающе посмотрел в ответ на Юлия, понимая, что он ещё не закончил, а только лишь взял паузу.

– Видите ли, Адэр, ещё тогда, когда меня собирались только собирались заточить, я мог бы избежать этого, достаточно было бы просто отказаться от своих слов и мыслей. Но была бы это действительно, то что называют, свобода? Для меня свобода говорить то, что я думаю, не менее важна, чем свобода идти куда пожелаю, только в том случае, если бы я принял условия имперских цензоров – это была бы тюрьма, в которую я добровольно себя заточил. – Орацио подошёл к решётчатому оконному проёму и задумчиво посмотрел на море. – Жизнь по обе стороны этих стен – это ожидание свободы, только в заточении это становится видно яснее.

– Но, позвольте, Вы сейчас говорите будто не только про себя, но и про всех. – После недолгого молчания, неуверенно заметил я.

– А разве это не так? – Юлий посмотрел прямо мне в глаза, против обыкновения, взгляд его был лишён привычной лукавой искорки.

– Ну тут уж Вы явно преувеличиваете, всё-таки если не считать рабов, которых в Империи с каждым годом всё меньше...

– Но разве речь только о рабах? – На моей памяти вежливый и сдержанный Орацио Юлий впервые перебил меня. – Несвобода — это не обязательно рабство. Люди всего лишь сменили одну форму зависимости на другую. Разве Ваш друг Васко был свободен, когда банк Пентенери забирал его земли? Разве был свободен отец Престо, когда голод вынудил того пойти на страшное преступление против собственного ребёнка? Разве… да, впрочем, у Вас, Адэр, найдётся ещё множество примеров из Ваших же рассказов о своём прошлом. Да и потом, раз уж Вы упомянули рабство, разве оно лишает свободы только лишь рабов?

– А разве нет? – Растерянно произнёс я, скорее, чтобы что-то сказать, поскольку самого вопроса всё ещё не понял.

– Свобода – это отсутствие зависимости, но разве рабовладелец, полагающийся на труд раба, не становится от него зависим?

– Но ведь любой хозяин вправе распоряжаться своим рабом как ему вздумается, – возразил я, решив, что мысли унесли философа слишком далеко – если раб вздумает проявить непослушание, его всегда можно заменить другим.

– Именно так, в одиночку, раб не представляет угрозы, но объединившись… – Орацио отпил воды из глиняной кружки. – Вспомните, сколько было восстаний в Первой Империи, волей-неволей, пусть даже и не признавая этого напрямую, но господам приходилось считаться со своими же рабами, поскольку все понимали, что может произойти в противном случае.

Зачастую, наши долгие разговоры уводили нас витиеватыми тропами куда-то далеко от темы, с которой начинались. Не стану лгать, но далеко не всё из того что рассказывал мне тогда профессор Юлий, я мог понять. Однако он научил меня главному, чему только может учитель ученика – это самому желанию узнавать новое. Да, многое из того, что пытался до меня донести Орацио я понял только лишь спустя многие года, что-то из книг, которые наконец смог прочитать, а что-то помогла понять и сама жизнь, но началось всё в той мрачной камере замка Кастелло-Новус.

Сложно было следить за течением времени в заточении, где почти ничего не происходило, но всё же лето явно подходило к концу, а значит, на тот момент, я провёл в заточении уже около трёх месяцев. Ни Лампини, ни Скораджо, до сих пор, не давали о себе знать, чему, с одной стороны, я был рад, но что-то тревожное, неспокойное, каждый раз шевелилось во мне в конце дня, напоминая, что отведённый мне срок неумолимо подходит к концу. И лишь только наши беседы с профессором Юлием давали мне отвлечься и не впасть в отчаянье.

– Значит, Вы полагаете, что крах Таролокии неизбежен? – Спросил я как-то у него, припоминая разговор, с которого всё начиналось.

– Разве? – Со всегдашней своей лукавой улыбкой вопросом ответил Орацио.

– Но Вы же сами…

– Ладно-ладно. – Примирительно поднял руки мой собеседник. – Нет, я не считаю, что исчезнет Таролокия, но другое дело империя.

– Вы говорите… – я непроизвольно понизил голос – о республике?

– Республика, империя – всё это просто слова. – Отмахнулся Юлий, будто речь шла о чём-то несущественном. – Важнее не то, как это назовут, а сама суть. Думаю, правители старины, например, Амальрик Завоеватель, только усмехнулись бы, если бы услышали, что императору приходится делить власть с Сенатом, тогда как в нынешней Третьей Империи уже и не мыслят иного. Да, Империя Таролкия падёт, но на смену её придёт нечто иное, может это и будет называться Республикой, но это определённо будет нечто новое… я надеюсь. – Добавил он после непродолжительного молчания.

– Всё же удивительно, что только лишь на Таролокию извечно выпадают такие испытания и потрясения. – Заметил я.

– Разве? – Удивлённо переспросил Орацио Юлий. – Ах, ну конечно! – Воскликнул он, будто тут же что-то понял. – Осмелюсь предположить, что Вам, Адэр, доводилось читать труды только имперских авторов?

– А разве они так плохи? – Немного уязвлённо спросил я в ответ.

– Нет-нет, отнюдь. Более того, я считаю именно таролокийских историков, пожалуй, лучшими. Однако, даже лучшие из учёных мужей не лишены человеческих недостатков, и речь об одним из самых распространённых из них. Как говорится, человек есть мера всех вещей, что верно, однако многие заходят ещё дальше, почитая неважным всё, что не касается лично них. Например, вспомните, сколько в имперских хрониках отведено места походам ганнов и будущего императора Амальрика. Тогда как не всякий из лодзийцев сможет описать эти эпохальные события хотя бы парой слов, зато красочно распишет, как его дед участвовал в, невероятно важной для всей Лодзии, битве пана Копыто против пана Выджека на реке Пшебенке, о которой в Империи знают лишь единицы. Забавно, что это же порождает и обратное, зачастую, многие винят себе в том, на что и не могли повлиять, верно?

Я не стал отвечать, не знаю, догадался ли Юлий о том, что меня снедала вина или же его вопрос был просто риторическим приёмом. В конце концов, это было не так уж и важно. Мне определённо было за что винить себя, однако и иллюзию, что я могу повлиять на всё в мире, предстояло отбросить. Всё же, это не из-за меня родители стали пиратами, а Вичиоза разбойниками и ворами, а, зачастую, итог жизни таких людей предсказуем. Впрочем, понять мне это предстояло ещё не скоро. Но тогда, я спросил Юлия совсем о другом.

– Я читал Ваши труды и знаю, Вы полагаете, что историю творят не правители и полководцы, а простые крестьяне и ремесленники, но неужели, все те, кого мы называем великими – это что-то вроде тех кукол, с помощью которых уличные артисты устраивают представления на Нисхождение? – Наконец спросил я, то, что меня давно беспокоило.

– Видите, это не совсем так. Да, из моих трудов и могло сложится такое впечатление, но, как бы это объяснить. – Юлий снова заложил руки за спину и подошёл к оконному проёму, задумчиво глядя на морскую гладь, явно подбирая слова. – Представьте себе, Адэр, корабль в бурю, да, капитану не дано управлять морем, он не способен укротить волны и усмирить ветер, но в силах капитана сделать так, чтобы буря не разнесла судно в щепки.

В тот момент я ещё не знал, что пока сижу в заточении, мой корабль уже дожидается меня в порту Нюциттии.