Ложный лик

Я быстро оделась в первое попавшееся платье — темно-синее, с неглубоким декольте, длинными рукавами и мягкой пышной юбкой. Ткань легла на еще влажную кожу холодными складками. Волосы я кое-как заколола, не глядя в зеркало. Когда я вышла в коридор, Итан уже стоял у лестницы, прислонившись плечом к стене. Его глаза, когда он увидел меня, на мгновение задержались на моем лице дольше, чем следовало.

— Вы готовы? — спросил он.

— Да.

Он развернулся и направился к кабинету бабушки. Я шла следом по длинному полумрачному коридору, мимо портретов предков, которые смотрели на меня с молчаливым укором. Под ногами скрипели старые дубовые доски, и каждый звук казался слишком громким в этой тишине. Некоторые окна были заколочены досками, на подоконниках лежал песок — все это наводило на мысль о защите от того, что невидимо, но здесь обитает.

Мы остановились у массивной двери. Итан достал из кармана небольшую связку ключей, нашел нужный и вставил его в замок.

Я вспомнила ссору отца и бабушки. Как она сжимала ключ в руке и говорила: «Он останется при мне». Возможно, у нее был и второй. Она хранила его в тайне даже от семьи.

Дверь открылась. Итан шагнул внутрь, и я последовала за ним.

Кабинет бабушки остался таким, каким я его помнила. Стены до потолка занимали книги в старых кожаных переплетах. У окна стоял массивный стол из красного дерева, заваленный пожелтевшими бумагами. Камин давно не топился, из него тянуло холодом и сухой золой. Шторы были плотно задвинуты. В воздухе пахло пылью, сухими чернилами и едва уловимо — лавандой, как раньше.

Он подошел к столу и взял стопку рисунков, перевязанных потертой бечевкой. Положил их передо мной.

— Это то, как они выглядят на самом деле, — сказал он, и в его голосе впервые послышалась неуверенность. — Если хотите знать правду, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Я протянула руку, но пальцы дрогнули. Взяла верхний лист.

— Это ваши рисунки?

— Да.

То, что я увидела, заставило меня замереть.

На бумаге были изображены существа, которых невозможно было спутать с животными или людьми. Тела их казались вытянутыми, непропорциональными, будто составленными из чужих частей. Кожа на рисунках была передана грубыми штрихами — морщинистая, местами провисшая, покрытая темными пятнами. Конечности изгибались в суставах, которых не должно было быть, и заканчивались длинными, почти костлявыми пальцами. На месте лиц — неровные, лишенные симметрии провалы, в которых угадывались то ли глаза, то ли просто темные впадины.

Глядя на изображения, я невольно отметила, с какой точностью они выполнены. Итан рисовал с детальной тщательностью, стараясь не упустить ни одной детали. Именно от этого становилось хуже всего: в рисунках не было выдумки. В них была тщательность человека, который видел это слишком близко.

— Они выглядят именно так, — тихо сказал Итан. — Тот, кого вы видели сегодня, выглядел так. Но ваш разум подменил его образ на лицо мистера Грейвуда, потому что иначе вы бы не выдержали.

— Вы хотите сказать, что это... — я подняла на него глаза, — это вы видели в окне?

Он кивнул.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Я снова посмотрела на рисунки, и теперь, зная, что они изображают реальность, я не могла отвести от них взгляд.

— В тот момент, когда я стояла в коридоре и смотрела на Винсента... — начала я.

— Я видел их, — он закончил за меня. — И то, что вы пытались открыть окно, чтобы впустить его...

— Они хотели, чтобы я впустила их? — прошептала я.

— Да, — произнес он глухо, и в этом коротком слове было столько усталости, сколько не вместила бы целая ночь.

Я отложила рисунки, но пальцы мои дрожали, и один лист, скользнув по столу, упал на пол, как подкошенный. Я опустилась на стул рядом со столом, и усталость навалилась на меня разом, смывая последние остатки сил, — тяжелая, липкая, как пелена тумана, просочившегося в дом сквозь щели старых ставен.

— Они не могут сами зайти в дом? — спросила я, и голос мой прозвучал так тихо, что я сама едва расслышала его.

— Нет. Их нужно впустить, — ответил он, не поднимая глаз. — Открыть перед ними дверь. Или окно. Даже щели в раме достаточно, если воля человека дрогнет.

— Они приходят только сюда?

— Да. — Он помедлил, и я видела, как трудно ему даются следующие слова. — Но было одно исключение. Несколько жителей оказались убиты. Мы предполагаем, что это тоже сделали Тенелики. Однако местные считают, что это были голодные звери.

Он сел напротив и устало провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него отпечаток бессонных ночей. В свете оплывшей свечи его черты казались резкими, истертыми горем и тайной.

— Тенелики? — переспросила я.

— Да. У этих существ есть свое название. Тенелики.

— Откуда они вообще взялись?

— Мой отец, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Он был ученым. Он изучал все, что связано с древними культами, артефактами, легендами. И однажды он нашел нечто, что следовало оставить в покое. Тени, которые он увидел, начали преследовать его. Он потерял рассудок, оказался в лечебнице. И даже там они не оставили его.

— Вы говорите о той лечебнице? — я вспомнила статью, которую читала в газетах. — О нападении?

Он кивнул. Его глаза, обычно такие уверенные, сейчас казались пустыми.

— Никто не поверил ему. Никто не поверил мне. Единственная, кто понял — это миссис Готт. Поэтому она приютила меня. И мы начали искать ответы.

Он взял один из рисунков и долго смотрел на него.

— Мы нашли книгу. В ней говорилось о существах, которые крадут лица. Тех, кто живет на границе мира и отражения. Тех, кого называют Тенеликами. С тех пор я посвятил свою жизнь изучению их. И, возможно, однажды я найду способ остановить их.

Я молчала, глядя на него. В этом человеке, который еще несколько минут назад казался мне насмешливым и самоуверенным, я видела теперь того, кто годами нес на своих плечах тяжесть, которую не разделял никто.

— Почему именно этот дом? — спросила я. — Почему они приходят сюда так часто?

— Этого я пока не знаю, — он поднял на меня глаза. — Но я надеюсь, что в книгах, которые остались после миссис Готт, есть ответы. И теперь, когда вы здесь, возможно, мы сможем найти их вместе.

В его взгляде мелькнуло что-то — не насмешка, а странная, почти уязвимая надежда.

Я снова посмотрела на рисунки, на страшные изображения существ, которые скрывались за обликами тех, кого я любила.

— Я помогу вам, — тихо сказала я. — Если смогу.

Он кивнул, и на его губах появилась легкая, почти печальная улыбка.

— Приятно познакомиться, мисс Готт.

— Можете называть меня Эдлин, — поправила я. — Между нами... если мы будем работать вместе.

Он поднял бровь, и в его глазах снова мелькнула та искра, которую я видела в коридоре.

— Как пожелаете... Эдлин.

***

Мы говорили еще долго. Итан рассказывал о том, как они с бабушкой изучали Тенеликов, как искали способы защитить дом, как находили в старых книгах упоминания о существах, похожих на тех, что приходили по ночам. Он говорил устало, но с какой-то странной одержимостью, будто каждое слово приближало его к разгадке.

А я слушала и чувствовала, как мир, который я знала, медленно, но неотвратимо рушится. Все, во что я верила — что смерть бабушки была случайностью, что дом был просто домом, что тьма не может проникнуть в наши жизни, — все это оказалось ложью.

Когда я наконец поднялась, чтобы уйти, он не стал меня удерживать.

— Отдохните, — сказал он. — Завтра будет новый день. И, возможно, новые ответы.

Я кивнула и направилась к двери. Но у самого порога остановилась.

— Мистер Вальмер?

— Да?

— Благодарю вас, что рассказали мне правду.

Он ничего не ответил. Но когда я обернулась, я увидела, что он смотрит на меня с выражением, которое я не могла прочитать.

***

Я вышла в коридор и направилась к своей комнате. В доме было тихо. Старые половицы скрипели под ногами, и в этом скрипе мне слышался голос прошлого.

Когда я переступила порог своей комнаты, меня встретил холод. Не просто холод воздуха — ледяное дыхание пустоты, которое, казалось, проникло в самую глубину моей души. Я мечтала вновь ощутить ту теплоту, что согревала мое сердце в детстве, ту заботу, что обволакивала меня, словно мягкое покрывало. Но без бабушки все это потеряло смысл. Без нее комната, некогда наполненная жизнью и светом, стала лишь тенью прошлого.

Как часто я вспоминала те дни, когда в этих стенах звучали ее сказки, такие волшебные и мудрые, что казалось, будто сама вселенная шептала их на ухо. Здесь мы с горничными играли в игры, смеялись до упаду, а я, еще совсем юная, училась шить, рисовать и читать под ее чутким руководством. Каждый уголок этой комнаты хранил воспоминания, каждый предмет казался живым.

Я вспомнила один случай, произошедший несколько лет назад, когда я впервые увидела, как бабушка защищает свой кабинет.

— Я повторяю еще раз, Филип, — произнесла бабушка Элеонора с холодной строгостью, поднимая голову и глядя на сына с тем достоинством, которое всегда заставляло окружающих чувствовать себя немного неуверенно. — Мой кабинет — это не проходной двор, и я не позволю, чтобы в него кто-то входил без моего ведома.

Филип стоял перед ней, слегка наклонив голову, но в его глазах читалось упрямство.

— Матушка, — начал он мягко, но с ноткой настойчивости, — вам не кажется, что, начав вести такую закрытую жизнь, вы заставляете переживать близких людей? Я лишь хочу удостовериться, что с вашими счетами все в порядке.

Элеонора слегка прищурилась. Ее тонкие губы сжались в узкую линию.

— Это не имеет необходимости, — ответила она твердо. — Я женщина в здравом уме и памяти, Филип. Я не нуждаюсь в твоем опекунстве.

— Матушка, я действую из лучших побуждений, — не сдавался он. — Если вы не хотите, чтобы я сам проверял ваши бумаги, позвольте нашему юристу сделать это.

Элеонора замерла на мгновение, ее пальцы сжали ключ от кабинета так крепко, что костяшки побелели.

— Нет, Филип, — произнесла она, и голос ее звучал как сталь. — Мой кабинет останется закрытым. И ключ останется при мне.

Филип вздохнул, но в его глазах все еще горел огонек решимости.

— Матушка, я не хочу ссориться, но вы оставляете мне мало выбора.

— Выбор? — ее губы изогнулись в легкой усмешке. — Мой кабинет — это моя личная территория. И я не намерена ни с кем ею делиться.

Когда он вышел, бабушка посмотрела на меня. Ее строгое лицо смягчилось.

— Что такое, дитя мое? — спросила она мягко.

— Почему вы с папой ругаетесь из-за какого-то кабинета? — выпалила я.

— Потому что твой отец, дорогая моя, не до конца понимает, что есть границы, которые не стоит пересекать, — ответила она с легкой усталостью.

— Какие границы?

— Личные, моя маленькая, — произнесла она, слегка наклонив голову.

— Это как?

— Ну, вот смотри, — она улыбнулась. — У тебя есть своя комната. Тебе бы хотелось, чтобы кто-то посторонний вошел в нее и начал трогать твои вещи?

— Нет, — ответила я.

— Вот видишь. Есть моменты, когда даже твоему отцу не следует совать свой нос в чужие дела. Когда ты подрастешь, ты поймешь.

Теперь я понимала. Она защищала не просто комнату. Она защищала правду, которую никто не смог принять.

С уходом бабушки исчезла не просто она — исчезла сама душа этого места. Та аура, что когда-то наполняла комнату теплом и светом, растворилась, оставив после себя лишь холодные стены и тишину, которая давила на сердце. Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как слезы подступают к глазам, и понимала, что ничего уже не будет так, как прежде. Ее любовь, ее мудрость, ее присутствие — все это было тем самым волшебством.

И в тот момент я осознала, что потеряла не просто бабушку. Я потеряла часть себя, часть своей истории, часть того мира, который она создала для меня. Но, быть может, где-то в глубине души я все еще могла найти ее — в тех воспоминаниях, что она оставила, в тех уроках, что преподала, и в той любви, что продолжала жить во мне, несмотря на все.

Я закрыла глаза и позволила себе на мгновение почувствовать, что она все еще здесь. Что ее голос все еще звучит в тишине. Что ее руки все еще могут укрыть меня от холода.

Но когда я открыла глаза, в комнате было пусто. Только ветер за окном шевелил занавески, и я знала, что завтра придется снова идти в кабинет, снова смотреть на рисунки и снова искать ответы на вопросы, которые я боялась задавать.

Глава 3

Я брела по коридору, которому не было конца, и с каждым шагом действительность истончалась. Стены были неестественно белыми — выцветшими, но в то же время пугающе свежими, будто возведенными мгновение назад и уже тысячу лет гниющими вне времени. Пол холодил босые ступни, и с каждым прикосновением я все слабее ощущала собственное тело. Эхо шагов дробилось и умирало, не достигая стен. Я не помнила, как оказалась здесь, и не знала, куда иду. Лишь одно было несомненно: ноги оставляли за собой темные, маслянистые следы, исчезавшие, едва я пыталась удержать их взглядом. В груди натянулась незримая нить — не боль, но приказание, чуждая и неумолимая тяга вперед.

Тогда я и увидела его.

В глубине коридора возник силуэт — дрожащий, лишенный четких очертаний. Сердце сжалось и забилось неровно, наполняя грудь ледяными толчками страха, однако отвести взгляд я не могла. Я застыла, хотя рассудок уже взывал: беги. Но фигура приближалась — не шла, а скользила, не колебля воздуха.

С каждым мгновением черты ее обретали резкость. Человек — высокий, болезненно худой, в длинном пальто, слишком просторном для него; оно не облегало тело, но поглощало его. Чернота ткани была глубже ночи и не отражала света. Лица было не различить, однако я знала: он смотрит. Не требовалось видеть глаз — я ощущала их тяжесть.

Я моргнула — и стены растворились, обернувшись бескрайним водоворотом зеркал. Мое отражение дробилось, ломалось, рассыпалось на сотни искаженных подобий, живших собственной жизнью. Я моргнула вновь — коридор вернулся, но ощущение, что реальность трескается, уже не покидало меня. Где-то на пределе слышимого звенел тонкий, нечеловеческий гул.

Я попыталась отступить, но тело не повиновалось. Мышцы, лишенные воли, обратились в чужой механизм. Фигура приблизилась, и я увидела лицо. Оно было обыкновенным — до невыносимости обыкновенным. Пустым, без выражения, без признаков жизни, без единой черты, за которую мог бы зацепиться рассудок. Настолько нейтральным, что память отказывалась удерживать его, и разум, словно в защитном исступлении, стирал увиденное, оставляя лишь чувство нечеловеческой чуждости.

И тогда он улыбнулся.

Рот раскрылся шире, нежели дозволяет природа; губы разошлись, обнажив безупречно белые, игольчатые зубы. Глаза, прежде пустые, наполнились невыразимым. В них не было ни радужки, ни белков — лишь два провала, темнее и глубже самой вселенной. Их взгляд не смотрел — он втягивал, засасывал в бездну, где нет ни времени, ни формы, ни меня.

Я попыталась закричать, но звук умер, не достигнув губ. Горло сдавило. Тело его дрогнуло, утратило устойчивость очертаний. Он шагнул — и пальцы удлинились, обратившись в тонкие извивающиеся щупальца. Пол подо мною рассыпался в пустоту, но я не упала — я висела, подвешенная на незримой нити, и чувствовала, как реальность теряет последнюю форму.

Он приблизился вплотную, и я ощутила его дыхание — ледяное, тлетворное, проникающее в каждую клетку. Я закричала вновь, но голос растворился в пустоте.

Его рука — если это еще можно было назвать рукой — коснулась моего лица. Боль пронзила меня тысячью раскаленных игл, разрывая не плоть, но нечто более глубокое — память о теле, само мое имя. Вязкая тьма хлынула отовсюду, заполнила рот, легкие, разум. На мгновение я услышала собственный смех — чужой, искаженный, отзывающийся эхом из глубины кошмара.

И когда реальность окончательно треснула, когда границы меж сном и явью рассыпались, я поняла, что уже никогда не узнаю, кем была.

Ибо в тот миг я перестала быть.

Открыв глаза, я соскочила с кровати. Сердце билось отчаянно, готовое разорвать грудную клетку.

Воздух в комнате был тяжелым, пропитанным остаточным ужасом сна. Тело дрожало, тонкая сорочка прилипла к спине от холодного пота. Перед глазами все еще мелькали искаженные лица, зловещие взгляды, запечатленные в сознании, будто тени, отказавшиеся рассеяться с рассветом.

Комната была просторной, но неухоженной. Высокие потолки с лепниной потускнели от пыли, по углам висели выцветшие гобелены, пахнущие старостью. Обои с цветочным орнаментом местами отошли от стен, обнажив потрескавшуюся штукатурку. Возле кровати стоял резной комод, накрытый пожелтевшей кружевной салфеткой, рядом — зеркало в позолоченной раме, тусклое в полумраке.

На тумбочке стоял кувшин с водой и пустой стакан. Не раздумывая, я налила воды. Пересохшее горло с трудом пропускало прохладную жидкость. Казалось, если я попытаюсь произнести хоть слово, оно застрянет в груди. Странное ощущение зыбкости между сном и явью не проходило.

Я повернула голову к окну. За стеклом не было досок — они оказались прибиты только на первом этаже. Тяжелые парчовые шторы были небрежно отодвинуты, открывая вид на угрюмый сад, окутанный утренним туманом. Подоконник покрывала пыль, и только мои следы оставались на его поверхности.

Вчерашний разговор с Итаном не прошел бесследно. Он настаивал, чтобы я отдохнула, уверяя, что сон поможет. Но разве могла я забыться, если сам сон стал продолжением кошмара? Усталость окутывала меня, но страх был слишком живым. И все же в глубине души теплилась нелепая мысль: что, если это лишь злой розыгрыш? Или порождение истерии? Но каждый штрих этого места был слишком реален. Слишком безупречен в своей пугающей логике.

Я не стала звать служанку. В конце концов, можно хотя бы попробовать справиться самой. Правда, в городе меня всегда окружали люди, готовые в любой момент подать руку, поправить складку платья, принести воды. Здесь же все было иначе.

Взглянув на чемодан, я поняла, что горничная даже не потрудилась разобрать вещи. Я замерла на мгновение, ожидая привычного движения — что кто-то уже спешит распахнуть крышку, разложить платья по местам, расправить кружева. Но никто не появился. Тишина, лишь едва уловимый скрип половиц где-то в глубине дома.

Я поджала губы. Если так пойдет и дальше, придется уменьшить ей жалование. Увольнять невыгодно, но заставить осознать свою бесполезность стоило бы. Хотя, быть может, стоило позвать ее? Дернуть за шнурок, дождаться, когда она явится с недовольным лицом и сделает все, что положено. Но от одной мысли об этом внутри поднималось раздражение. Проще уж самой.

Подойдя к зеркалу, я поморщилась. Бледная кожа, которую даже в городе приходилось оживлять румянами, сейчас выглядела и вовсе серой. Я машинально убрала за ухо выбившуюся прядь — светлую, почти серебристую в этом тусклом утреннем свете.

Я открыла чемодан. Крышка поддалась с легким скрипом, и в лицо пахнуло лавандой — запахом саше, которое я когда-то положила между платьями. В городе чемодан всегда разбирали за меня: вещи исчезали в шкафах, нижние юбки аккуратно складывались, корсеты расправлялись на специальных подставках. Я никогда не задумывалась, сколько усилий это требует. Теперь же, глядя на ворох тканей, я на мгновение растерялась.

Осторожно вытянула первое, что попалось под руку, — слишком пышное, с тяжелой вышивкой. Нет, не то. Такое надевают на приемы, а не для утреннего блуждания по дому. Я приподняла еще одно — слишком легкое, полупрозрачное, не подобающее для знакомства с обитателями особняка. Наконец, мои пальцы нащупали плотную ткань. Я вытянула платье и расправила его перед собой.

Это было утреннее платье из плотного хлопка цвета топленого молока, с мелким синим узором по подолу и на манжетах. Лиф застегивался спереди на ряд мелких перламутровых пуговиц, а юбка — умеренно пышная, с несколькими нижними юбками — мягко расходилась книзу. Воротник был невысоким, с узкой полоской кружева, а рукава — длинными, слегка расширенными у запястий. Оно идеально подходило: не слишком нарядное, но приличное, и, главное, я могла справиться с ним без посторонней помощи. Я все же мельком взглянула на дверь, будто ожидая, что вот-вот войдет горничная и молча поможет. Но дверь оставалась закрытой.

Пришлось справляться самой. Я скинула ночную сорочку, и прохладный утренний воздух тут же обнял плечи, заставляя кожу покрыться мурашками. Светлые волосы рассыпались по обнаженным плечам, а я поспешно шагнула в платье, стараясь не запутаться в нижних юбках. Прохладная ткань скользнула по коже, заставляя вздрогнуть. Пальцы непривычно долго возились с пуговицами. Первая не поддалась — петелька оказалась тугой, и я потратила несколько секунд, прежде чем протолкнуть ее. Вторая застегнулась легче, зато третью я пропустила, и пришлось расстегивать и начинать заново.

Последний раз я одевалась сама только в академии благородных девиц. Но там форма была простой и не требовала посторонней помощи — ни тебе мелких пуговиц, ни тугих петель, ни нижних юбок. Теперь же каждое движение казалось незнакомым, непослушным.

Я то и дело останавливалась, поправляя складки, одергивая лиф, проверяя, ровно ли легла ткань на плечах. Наконец платье мягко обрисовало талию и свободно упало к полу. В зеркале отражалась я сама — без привычного образа, без чужой помощи. И это отражение смотрело настороженно.

С прической вышло не лучше. Обычно камеристка укладывала волосы за полчаса, орудуя гребнями и шпильками с такой ловкостью, что я не успевала и глазом моргнуть. Я же провозилась куда дольше. Светлые пряди, скользкие и непослушные, выбивались из рук, шпильки падали на пол, а локоны не желали держать форму. Несколько раз я смахивала все и начинала заново, пока наконец не получилось нечто приемлемое — простое, но аккуратное. Собрав волосы в низкий узел, я оставила несколько мягких прядей у висков, чтобы хоть немного смягчить бледность лица.

Я нанесла легкий румянец, провела пальцем по нижней губе, добавляя немного цвета. Взгляд, который смотрел на меня из зеркала, был усталым — серо-голубые глаза казались еще светлее из-за темных кругов, залегших под ними за эту ночь. Платье сидело ровно, волосы не растрепались, но внутри все равно сидело странное чувство: я делала все сама, и от этого казалась себе оголенной, будто потеряла невидимую броню, к которой привыкла с детства.

Покинув комнату, я вышла в коридор. В доме было тихо. Тяжелые бархатные портьеры едва колыхались от сквозняка, под ногами лежал густой ковер, глушивший шаги.

Где-то наверху скрипнула половица. Я замерла, прислушалась. Снова тихо. Но ощущение, что за мной наблюдают, не проходило.

Стены вдоль лестницы были увешаны картинами. Несколько пейзажей в тяжелых рамах — темные рощи, затянутые туманом, и один морской вид с бледным небом. Между ними висели портреты: бабушка в молодости, с высокой прической и жемчужной брошью у ворота; дедушка, строгий, с тяжелым подбородком и перстнем на сложенных руках; чуть ниже — отец в юности, еще без седины, с тем же упрямым разворотом плеч. Краски на портретах потемнели, лица казались отстраненными. Проходя мимо, я невольно отводила взгляд. Перила из темного дерева были холодными на ощупь. Ступени местами поскрипывали.

Спускаясь в столовую, я вспоминала, как в детстве здесь было оживленно: пахло воском и свежей выпечкой, из кухни доносились голоса, в камине гудел огонь. Теперь дом казался пустым и чужим.

Войдя в столовую, я замерла. Длинный дубовый стол был пуст. Ни фарфора, ни серебра, ни салфеток. Часы на стене показывали десять утра. Почему меня никто не разбудил? Где завтрак? Горничная не проявила ни капли усердия. Или в этом доме больше не соблюдают привычный уклад?

Я подошла к серванту у стены, открыла верхнюю дверцу. Внутри стояли стопки тарелок, покрытые тонким слоем пыли. Вынула одну, проверила на свет — на донышке остался мутный развод. Пришлось протереть ее краем скатерти, что лежала тут же, сложенная неровно. Серебра на месте не было, только несколько потускневших ложек в дальнем углу. Я взяла одну, стерла с нее пыль. Салфеток не нашла вовсе.