Ложный лик

Голос его стал жестче. Это не было допросом. Хуже — это была попытка удержать.

— Понимаю, мне и самой тревожно на душе. Но у меня не так много времени. Боюсь, что после буду жалеть. Что упустила такую возможность. Неизвестно когда я в следующий раз приеду, а судьбу поместья отец и матушка уже очень активно решают, и я боюсь, что рано или поздно отец сдастся.

— Мэри намеревается избавиться от поместья? — спросил Винсент.

— Она верит в ауру. — Я невесело усмехнулась. — А после того как бабушка умерла там насильственной смертью, считает, что дом обречен на несчастья.

— Суеверия, — подытожил он.

— Да. А для отца это память. Часть его жизни. Наследие. — Я помолчала. — Он долго не уступит. Но эта утрата его подкосила. Уже сейчас видно, как тяжело ему бороться.

Винсент медленно кивнул.

— Сил вашему отцу.

— Благодарю.

Он посмотрел на меня внимательно, словно решая, стоит ли продолжать.

— И все же готовы рискнуть?

— Да. — Я выдержала его взгляд. — Хотя мне и страшно. К тому же тело Итана так и не нашли. Это ужасает.

— Поверьте, теории на этот счет уже разлетелись по столице, — невесело произнес Винсент.

— Даже слышать о них не хочу. Людям лишь бы придумывать и распространять.

— Такова сущность некоторых людей. — Он чуть прищурился, глядя в сторону темных деревьев. — Чужие жизни для них слаще горькой истины.

Смех повис в воздухе, как осколок разбитого стекла, — неестественный, пугающий даже меня саму. Я прижала ладонь к губам, словно пытаясь загнать его обратно, но поздно: он уже прозвучал, и теперь между нами воцарилась тишина, какая бывает после постыдного признания.

Винсент не отвел взгляда. Он смотрел на меня с тем особенным, почти мучительным состраданием, от которого хочется отвернуться, — потому что оно обнажает больше, чем любые слова.

— Я бы хотел иметь возможность быть рядом с вами… и периодически навещать вас.

Тишина снова сомкнулась вокруг нас, словно печать, скрепляющая выбор, от которого уже невозможно было отступить.

Охваченная тихим, почти виноватым удовлетворением, я размышляла о том, как Винсент — столь непохожий на большинство мужчин — сумел завоевать мое искреннее восхищение. Его отличало не только высокое положение в обществе и безупречность манер, но и редкая широта взглядов. Слишком немногие из мужчин, с которыми мне доводилось беседовать, признавали за женщиной право на собственное мнение и самостоятельное место в мире, а не роль покорной тени, призванной лишь подчеркивать значимость супруга.

Винсент же казался человеком иного порядка — словно человеком из времени, где души не были скованы цепями предрассудков. Его уважение к женщинам не ограничивалось вежливостью или галантными жестами, столь привычными для светского общества. Оно выражалось глубже — в признании нашей внутренней ценности, в убежденности, что мы не украшение дома и не средство укрепления мужского авторитета.

Он обладал редким даром видеть людей такими, какими они были на самом деле, а не какими их привыкло представлять общество. В его взгляде не было покровительственного снисхождения. Напротив, я чувствовала в нем уважение к той стойкости и скрытой мудрости, которые женщины, вынужденные существовать в рамках строгих ожиданий, так часто прятали от чужих глаз.

В начале нашего знакомства его слова казались мне почти вызывающими. Они звучали дерзко, иногда даже абсурдно в своей прямоте, словно он осмеливался вслух произносить то, о чем другие предпочитали молчать. Он открыто сомневался в ценности устаревших традиций, которые, по его мнению, не сохраняли порядок, а лишь удерживали человека в узких, удобных обществу рамках.

— Почему женщина, обладая умом и душой, не меньшими, чем у мужчины, должна довольствоваться ролью его спутницы в тени? — однажды сказал он мне. — Почему общество так ревностно охраняет законы, мешающие ей развиваться?

Поначалу я не знала, как реагировать. Его убеждения казались мне слишком резкими, почти наивными в своей вере в возможность перемен. Но со временем я начала понимать: за его словами не скрывался юношеский идеализм. Они рождались из глубокого, болезненного понимания человеческой природы и ее страданий.

Он отвергал устаревшие нормы не только потому, что считал их архаичными, но потому что видел в них источник множества человеческих бед.

— Закон должен быть мостом, а не цепью, — говорил он. — Его задача — помогать двигаться вперед. Когда он удерживает на месте, он утрачивает смысл.

Будучи сыном адвоката, Винсент воспринимал право не как набор правил, а как живой инструмент — способный либо подавлять, либо освобождать. Он изучал законы других стран не из желания подражать, а чтобы понять, где они ошиблись, а где нашли верные решения. Его интерес был вдумчивым, почти болезненно честным.

Со временем его взгляды перестали казаться мне чуждыми. В них была логика, но еще больше — человечность. Винсент не стремился разрушать ради разрушения. Он искал путь созидания, в котором даже самые уязвимые могли бы обрести голос. Его идеи о свободе и справедливости не просто нашли отклик во мне — они постепенно стали частью моего собственного мировосприятия.

Теперь, размышляя о нем, я понимала: больше всего меня восхищала его смелость. Он видел несправедливость — и не отворачивался. Он не боялся идти против течения, даже если это делало его чужим в глазах общества. Возможно, именно это редкое сочетание разума и внутренней отваги сделало его столь особенным для меня.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — мягко произнес Винсент. В его голосе звучала настойчивость, тщательно скрытая под вежливостью. — Могу ли я надеяться на вашу доброту и получить позволение навещать вас?

— Конечно, — ответила я с легкой улыбкой. — Приезжайте в любое удобное время. Ваше общество станет для меня настоящей радостью. Боюсь, мне предстоит провести там немало часов в одиночестве.

— В одиночестве? — переспросил он, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Вы знаете мою бабушку, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она держит в доме лишь троих слуг: горничную, повара и садовника.

— Понимаю, — отозвался он мягко. — Люди ее возраста часто ищут уединения. Но вам, полагаю, будет непросто привыкнуть к такой тишине.

— Вы правы. — Я невольно понизила голос, будто сама мысль о той пустоте уже давила. — Сейчас вокруг меня столько людей, столько движения… А там — я даже не могу представить, каково мне будет без нее.

Он помолчал, давая моим словам отзвучать.

— Когда вы намерены отправиться?

— В ближайшие дни, — ответила я после короткой паузы.

Он задумался, но не стал торопить.

— А что сказали ваши родные?

— Они пока не знают, — призналась я.

— Леди Готт вряд ли воспримет это спокойно, — заметил он осторожно.

— Именно поэтому я и медлю. — Я вздохнула. — Не знаю, как начать этот разговор.

— Идеального момента не существует, — произнес он тихо. — Но если решитесь, я буду рядом.

— Я ценю это.

— Тогда позвольте мне помочь. — В его голосе появилась теплая, почти ободряющая уверенность. — Леди Готт всегда относилась ко мне благосклонно. Возможно, мои слова окажутся убедительными, и она смягчится, пойдет вам навстречу.

— Это было бы спасением, — сказала я искренне.

— Я сделаю все, что смогу.

Его уверенность принесла мне редкое чувство покоя. Винсент вновь взял на себя часть моих тревог — не как обязанность, а как нечто естественное. И именно в этом тихом, ненавязчивом участии заключалась та сила, что согревала меня даже в самые темные часы.

***

Лежа в своей комнате, я невольно размышляла о том, как начать разговор с родными о поездке, которую так решительно задумала. Я надеялась, что они воспримут мое желание с пониманием, но что, если я ошибаюсь? Винсент предложил несколько способов, которые могли бы помочь, и даже привел веские доводы, способные затронуть чувства отца и матери. Но будет ли этого достаточно?

Я была единственной и любимой внучкой. Возможно, бабушка и вправду хотела бы, чтобы после ее смерти я пожила в ее доме. Она часто говорила, что оставит мне поместье — место, где сбудутся все мои мечты. Но теперь эти слова звучали иначе: не как обещание, а как завещание, смысл которого мне еще предстояло понять. Я не могла отделаться от мысли, что, возможно, сама придумала это утешение, лишь бы чувствовать себя защищенной перед неизбежным разговором.

Несмотря на ужасное преступление, потрясшее наше семейство, я почему-то не ощущала страха. Вернее, страх был, но не тот, какого следовало ожидать. Меня пугала не сама смерть, не дикий зверь, о котором говорили вокруг. Меня пугала неизвестность, оставшаяся после. Зверь мог быть все еще там, в лесу, и потому следовало соблюдать простые, но необходимые правила: не ходить одной среди деревьев, крепко запирать двери и окна, не выходить из дому после наступления темноты. В этих мыслях было что-то почти успокаивающее — возвращение к порядку, который я могла контролировать.

Сколько бы я ни любила бабушку, я не могла простить ей, что она впустила в свой дом молодого любовника, отвернувшись от семьи. Возможно, не окажись его в ее жизни, наши отношения не стали бы такими холодными; мы не отдалились бы друг от друга, и все могло сложиться иначе. Но случилось то, что случилось. Она порвала с нами, запретила навещать ее. Она защищала его, несмотря на все попытки открыть ей глаза.

Но, может быть, я ошибаюсь? Может быть, она действительно верила в его добрые намерения? И если так — то кем была я, чтобы судить ее? В конце концов, она всегда умела видеть в людях то, чего не замечали другие.

Несмотря ни на что, мне хотелось вернуться туда, где прошло так много счастливых дней. Туда, где я выросла и где хранились воспоминания о прошлом. Независимо от обстоятельств, мне нужно было хотя бы раз вновь побывать там, чтобы попытаться вернуть себе тот мир, который уже ушел.

Ужин, на котором мы должны были обсудить мои планы, приближался. Вместо того чтобы сосредоточиться на подготовке, я прокручивала в голове слова и доводы, которые, возможно, помогут убедить родных в моем решении. Я знала, что все будет непросто, но готова была постараться. Мое решение, пусть и трудное, имело значение, и я должна была это объяснить.

***

За столом повисло тяжелое молчание. Лишь звуки столовых приборов и приглушенный шелест разливаемого вина нарушали тишину. Отец и мать не отказывали себе в этом вечере: их бокалы наполнились крепким домашним вином, которое отцу подарил старый товарищ. Тот был виноделом и не раз приносил лучшие напитки из собственного погреба, чтобы услышать похвалы. Отец неизменно благодарил его с искренним восхищением, и винодел, довольный, приносил все новые бутылки, словно стремясь доказать свою щедрость и талант.

— Я сегодня получила письмо, — начала Мэри, аккуратно вытирая уголки губ.

— От кого? — спросил Филип, не сводя глаз с ее рук.

— От нотариуса, — ответила она, не поднимая взгляда. — Он сообщил, что, если мы передумаем и решим продать дом, у него есть несколько заинтересованных покупателей, готовых выкупить поместье. Конечно, цена будет немного снижена, но это щедрые предложения, и вряд ли кто-то предложит больше.

— Мэри, — голос Филипа стал тверже, с легким оттенком сарказма, — я думал, мы все уже обсудили и пришли к решению, что дом останется в нашей семье.

— А что ты будешь с ним делать? Эта недвижимость нам нигде не пригодится, — в ее тоне сквозило едва скрытое раздражение.

— Мне нужно повторить? Там жила моя мать, и я не собираюсь продавать ее дом.

— Но нам… — Мать хотела добавить что-то еще, но отец перебил ее, и в голосе его зазвучала сталь.

— По завещанию дом принадлежит мне, и только я решаю, что с ним делать. Я не советую тебе даже пытаться переубедить меня. И лезть в наши финансовые дела я тебе запрещаю, особенно когда речь идет о недвижимости, которая тебе не принадлежит.

На последних словах он ударил кулаком по столу, заставив чашки подскочить. Я редко видела отца в гневе. Но когда дело касалось ссор с матерью, его ярость порой вырывалась наружу, словно неизбежное продолжение их разногласий. Они часто не могли сойтись в вопросах денег и собственности. Иногда он уступал, и тогда мать с победоносной улыбкой спешила осуществить задуманное, пока он не передумал.

— Не повышай на меня голос, я прекрасно тебя слышу, — холодно произнесла Мэри, делая глоток из бокала, едва скрывая циничную усмешку.

— Не лезь туда, куда не просят, и не услышишь подобного в свой адрес, — ответил Филип; лицо его оставалось каменным.

— Это семейный вопрос, — сказала она, и в голосе ее уже звучала издевка.

— Это исключительно мой вопрос, — произнес он с усиливающейся решимостью. — Моя мать, мой дом и мой вопрос, к которому ты не имеешь никакого отношения.

Я тихо наблюдала за этой сценой, ощущая, как все вокруг становится холодным и напряженным. В детстве я часто мечтала, чтобы мой муж был похож на отца. Мне казалось, что его сила воли и решительность — то, что нужно в жизни. Но теперь, сравнивая его с Винсентом, я понимала, как сильно ошибалась. Винсент придерживался иных взглядов, особенно когда дело касалось семьи. Для него брак был не просто союзом двух людей, но совместным путем, где каждый имел право на собственное мнение. И в этом, возможно, мне повезет больше, чем матери.

— Отец, — вмешалась я, стараясь нарушить спор, — мне хотелось бы поговорить о поместье бабушки.

— О, действительно? — его голос наполнился едва сдерживаемым сарказмом. — И о чем же ты намерена беседовать, дорогая? О том, как выгодно его продать? Или, может быть, разрушить и возвести на этом месте приют для бедных животных?

— Нет, — ответила я спокойно. — Я бы предпочла провести лето в этом доме.

— Это невозможно! — почти сорвалась мать. — Вы оба в здравом уме?

— Мама, — начала я, но она тут же прервала меня.

— Даже не думай! Ты лишена всякой рассудительности!

— Мэри, — сказал отец, пытаясь вернуть разговор в уравновешенное русло, — прошу тебя, давай обойдемся без лишних эмоций.

— Что?! — вскрикнула мать. — Один настаивает оставить дом летней резиденцией, другая намеревается отправиться туда на целое лето! А вас не тревожит, что там совершено убийство? Тело зверски изуродовано!

Мэри резко отодвинула тарелку, и я заметила, как дрожат ее пальцы, когда она сжала край стола.

— Я не хочу хоронить еще одного члена семьи в этом проклятом доме, Филип.

— Эдлин, — мягко начал отец, — объясни, почему ты желаешь провести там лето. Я был уверен, что ты будешь занята подготовкой к свадьбе. Вы с Винсентом ведь собирались уехать, не так ли?

— Да, — ответила я, чувствуя, как тяжесть сжимает грудь. — Однако я решила провести это лето в месте, которое было частью моего детства. У меня много приятных воспоминаний, связанных с этим поместьем, и я не могу покинуть страну, не зная, когда смогу вновь побывать там.

— Мне приятно, что ты так отзываешься о поместье, но я не могу не согласиться с Мэри: там сейчас опасно. К тому же не думаю, что Винсент одобрит твою идею.

— Он поддержал меня.

— Так, значит, Винсент в курсе, куда ты намерена поехать на все лето? — голос отца стал настороженным.

— Да. И он не возражает. Наоборот, считает, что это принесет мне пользу. После столь долгого времени без общения с бабушкой, поддерживаемого лишь письмами, я почувствовала, что должна провести там это лето. Хотя бы в последний раз.

— Филип, — произнесла Мэри с тревогой, — мне это не нравится.

— Нам предстоит это обдумать, — сказал отец, словно утомленный. — Но, возможно, ты права.

— Конечно, — ответила я тихо, опуская взгляд. — Я размышляла над этим. Когда уеду, возможно, больше не вернусь. Ты знаешь, как сильно я привязана к бабушке.

Отец молчал, его взгляд словно пытался проникнуть в глубину моего сердца, отыскать причины моих поступков. Он знал, что я обижена на бабушку за ее выбор, за то, что она предпочла этого молодого человека. Но, быть может, он понимал, почему я так поступаю. Он знал, как важно для меня побывать в ее доме, в этом священном для меня месте, где прошло детство. Это могло стать последним прощанием с тем временем.

Он молчал долго, подбирая слова. Время растягивалось, становилось тяжелым и бесконечным.

— Филип, — произнесла Мэри почти невнятно, — не надо. Она не должна туда ехать.

Слова матери утратили силу. Она понимала, что просьба напрасна. Все уже было решено, и мне казалось, что мы не узнаем настоящих мыслей отца.

— Хорошо. Пусть будет так, — сказал он наконец.

— Нет! — выкрикнула Мэри, вставая из-за стола. Лицо ее исказилось изумлением и отчаянием. — Ты безумец?!

— Я принял решение, — холодно ответил отец, направляясь к двери, — и оно не подлежит обсуждению.

Мать осталась сидеть. В ее взгляде было то странное чувство, когда человек осознает, что силы исчерпаны и ничто не изменит ход событий. Ее взгляд встретился с моим, и в его глубине я прочла немое отчаяние.

— Эдлин, — голос ее дрожал, как у ребенка, — ты не можешь быть серьезной! Ты ведь шутишь?

Я тихо ответила, чувствуя, как меня охватывает боль от этих слов.

— Мама, я действительно хочу этого. Ты знаешь, как я люблю это место. Оно связано с моими воспоминаниями, с теми днями, что я провела там. Я не могу уехать, не попрощавшись.

Мать застыла, не в силах найти слов. Она прикусила губу, и в ее глазах скользнуло беспомощное отчаяние.

Я смотрела на закрывшуюся дверь, и в груди разрасталась пустота. Только здесь, в этой тишине, я могла признаться себе: я сбегаю. Не от дома. От них. От той жизни, которую они для меня выстроили.

Время двигалось медленно, и я терзала себя вопросами, как все сложится. Чем дольше я думала о своем решении, тем сильнее оно вызывало во мне сомнение — хотя еще недавно казалось единственно верным.

Глава 2

Этот дом я всегда любила зимой. Когда снег укрывал сад белым саваном, а в камине потрескивали дрова, мне казалось, что мир замирает, даруя передышку. Но теперь, глядя на увядший сад и заколоченные окна, я понимала: зима пришла в мою душу и не собиралась уходить.

Тягостное чувство, что я не на своем месте в этом мире, не отпускало. Все вокруг казалось чуждым, словно я была лишь наблюдателем в чужой жизни. Особенно остро это ощущение усиливалось в те моменты, когда перемены входили в мою жизнь, а я не находила сил встретить их лицом к лицу.

Именно таким испытанием стал переезд. Выйти замуж — шаг почти неизбежный для девушки моего возраста, но покинуть родные края… Это было нечто иное, пугающее своей окончательностью. Слишком долго взвешивались все «за» и «против», слишком долго я боялась ответственности, которую несет за собой каждое изменение.

Мои терзания не остались незамеченными Винсентом. С присущей ему чуткостью он заметил мое беспокойство и терпеливо объяснил все преимущества того, что меня ждет. Он говорил о новых горизонтах, о шансе начать все с чистого листа. И хотя полностью избавиться от сомнений я не могла, его слова проникли в мое сердце. С каждым его доводом страхи отступали, как туман, рассеивающийся с первым светом.

Решение вернуться в родное место в последний раз зрело во мне постепенно. Мечталось снова оказаться там, где все оставалось неизменным, где не было места переменам. Верилось, что в доме бабушки, среди вещей и воспоминаний, я обрету утешение и смогу попрощаться с прошлым.

Когда карета остановилась у знакомых ворот, сердце мое забилось чаще. Я дождалась, пока старый кучер Фирир откроет дверцу, и осторожно ступила на каменную плитку. Земля под ногами словно покачивалась, будто сама природа сопротивлялась моему возвращению.

Мой взгляд поднялся к поместью. То, что я увидела, заставило меня замереть.

Я ожидала встретить место, наполненное уютом и теплотой, окруженное запахом свежескошенной травы и пением птиц. Но реальность оказалась иной. Фонтаны, некогда радовавшие глаз, теперь были сломаны и искорежены. Цветы на клумбах засохли. Вокруг стояли искалеченные деревья.

Все вокруг казалось чужим — будто буря прошлась по этому месту, не оставив и следа былой гармонии. Ступая по усыпанной камнями дорожке, я чувствовала, как в груди сжимается тревога.

— Что здесь произошло? — вырвалось у меня шепотом.

Я смотрела на трехэтажное здание с большими окнами. Когда-то оно казалось мне неприступным укрытием от внешнего мира. Теперь же выглядело осиротевшим, будто утратило душу.

Позади раздалось шуршание: Фирир вытаскивал чемоданы из кареты. Я обернулась.

— Фирир, — позвала я. — Вы останетесь на ночь или вернетесь в город?

Старик выпрямился, разминая спину.

— Вернусь в город, но сначала помогу с вещами, — ответил он.

Я кивнула. Отчего-то от его слов стало немного спокойнее.

Но, не успев сделать шаг в сторону ворот, я заметила движение в лесу.

Сумерки сгущались над лесом, и в этом умирающем свете я различила у кромки деревьев женскую фигуру. Она стояла неподвижно, словно выросла из сырой земли. Грязно-серое платье бесформенно висело на ней, рваный подол волочился по траве, пропитанный влагой и чем-то бурым, похожим на старую кровь. Длинные спутанные волосы падали на лицо. Когда она медленно подняла голову, я увидела: кожа была бледна до синевы, как у утопленницы.

Она была босая. Грязные, израненные ступни касались травы — и не оставляли на ней следов.

Я хотела отвернуться, но тело не слушалось. Она сделала шаг вперед — беззвучно, словно не касаясь земли. Ее глаза нашли мои.

Она улыбнулась. Медленно, будто вспоминая, как это делается. Губы разошлись в стороны, обнажив десны и редкие желтые зубы, покрытые темным налетом. Между зубами застряли комья земли и обрывки перегнивших травинок. Из уголка рта, по подбородку, потянулась густая темная слюна, оставляя на коже влажный след. Шея была искривлена, будто сломанная когда-то и сросшаяся неправильно. Сбоку, чуть ниже уха, темнел след от укуса — не звериный, не человеческий. Две глубокие рваные ямки с рваными, загноившимися краями, вокруг которых кожа потемнела до бурого, натянулась и запала, обтягивая позвонки. Из раны, загустев, выступила темная сукровица, и по шее тянулась багровая сетка вздувшихся вен.

Она подняла руку. Движение было неровным, с задержкой в локте, словно сустав не гнулся до конца. Пальцы — длинные, тонкие, с обломанными ногтями — слегка дернулись и замерли. Потом указательный отделился от остальных и медленно, с усилием, согнулся. Раз. Второй. Она манила меня.

Сердце ударило в горле. По спине прошел озноб, липкий, как чужая ладонь. Ноги стали ватными, земля под ними качнулась, и на мгновение я перестала чувствовать собственное тело.

— Идемте! — раздался голос Фирира.

Звук прорвал оцепенение. Я поспешно отвернулась и пошла к дому, но ноги слушались плохо — каждый шаг давался с усилием, будто по щиколотку в холодной воде. Спину жгло, и я знала, что она смотрит. Знала так же ясно, как чувствовала каменную крошку под подошвами.

Я не оборачивалась. Боялась, что если поверну голову, она окажется ближе — на дорожке, у фонтана, за спиной. Боялась, что увижу, как она стоит уже у самого крыльца, все с той же улыбкой, и смотрит на меня, не моргая. Поэтому я шла вперед, не замедляясь и не ускоряясь, считая шаги, чтобы не сорваться на бег. Потому что если бы я побежала, мне бы почудилось, что за спиной бегут тоже.

Ключ, переданный отцом, никак не хотел проворачиваться — пальцы дрожали, и я с трудом справилась с замком. Наконец дверь поддалась, и мы вошли в просторный коридор. С левой стороны, едва завидев нас, стремительно выбежала хрупкая светловолосая девушка.

— Добро пожаловать, мисс! — произнесла она с легкой одышкой, словно бежала через весь дом, заслышав стук колес по гравию. — Мы вас ждали.

— Как видите, я здесь, — ответила я, невольно окидывая ее взглядом с головы до ног, и в этом осмотре не было ни тепла, ни снисхождения — лишь холодное любопытство, рожденное усталостью после долгой дороги. — А где Эмма?