Ложный лик

В графине на столе было немного воды. Я налила в стакан, но пить не стала — вода пахла затхло. Подошла к окну, отодвинула штору. Стекло было мутным, в разводах. За ним — серый сад, одичавшие кусты и полоска тумана над землей.

Я снова взглянула на часы. Десять. В прежние времена к этому часу стол уже накрывали: булочки, масло, горячий чай. Теперь же в столовой было тихо, как в нежилой комнате. Я положила тарелку на стол, но аппетита не было. Оставалось только ждать, что кто-нибудь появится, или искать прислугу самой.

— Есть здесь кто? — мой голос, непривычно резкий, нарушил тишину.

Пройдя на кухню, я остановилась на пороге. Это место выглядело так, будто его покинули в спешке — или кто-то совсем недавно устроил здесь разгул, не потрудившись убрать за собой.

В воздухе не было ни запаха свежего хлеба, ни тепла растопленной печи. Пахло затхлостью, прокисшим вином и сыростью, будто кухней давно не пользовались.

На полках, на первый взгляд, царил порядок, но, приглядевшись, я заметила винные бутылки — многие наполовину пусты, а иные и вовсе опустошены и небрежно свалены в углу. Рядом стояли стаканы с мутными разводами, бокал с остатками красного вина.

Я сделала несколько шагов вперед, и под подошвой что-то хрустнуло — осколок стекла. Я брезгливо отступила.

Возле каменной мойки высилась гора грязной посуды — тарелки с засохшими остатками еды, кастрюли с пригоревшим дном, кружки с темными пятнами. На разделочном столе валялись крошки, кожура от овощей и смятая салфетка, пропитанная чем-то жирным. Несколько мух кружили над остатками еды.

Я прижала ладонь к лицу.

— Что здесь происходит… — выдохнула я.

Я принялась рыться в шкафах, надеясь найти хоть что-то, что объяснило бы происходящее. Крупы, овощи, фрукты, специи — все было аккуратно разложено по полкам, но этим явно давно не пользовались. Банки покрывал тонкий слой пыли, мешочки с крупами затвердели, в углу одного из шкафов висела паутина.

В дальнем углу кухни, за большим деревянным столом, стояло несколько грязных тарелок — будто их оставили в спешке и забыли. К ним прилипли засохшие куски еды, а рядом валялась смятая тряпка.

Неужели и повар столь же беспечен, как горничная? В мысленном списке увольнений он занял свое место.

— Этот дом превращается в сущий хаос! — пробормотала я, отступая от шкафа.

Выбежав в гостиную, я остановилась, оглядываясь по сторонам. Глаза метались в поисках хоть кого-нибудь. В этот миг мне было все равно, кого увижу — Итана или Ханну, — лишь бы тишина нарушилась. Но гостиная встретила меня той же пустотой. Пылинки медленно кружили в бледных лучах света, пробивавшихся сквозь тяжелые шторы.

Голод напоминал о себе. Начавшееся с мрачного сна утро, вынужденное самостоятельное приведение себя в порядок и теперь отсутствие завтрака — все это превращалось в нестерпимое безобразие. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Воспоминание о кабинете бабушки всплыло в мыслях. Быть может, там меня ждут ответы. Или хотя бы кто-то, кто сможет объяснить, что творится в этом доме. Я вышла из гостиной и решительно направилась к лестнице. Ступени отзывались глухим скрипом. Наверху было еще тише: коридор второго этажа тонул в полумраке, и лишь из-под двери кабинета пробивалась тонкая полоска света.

***

Ворвавшись в кабинет, я испытала странное облегчение: дверь оказалась открыта. Воздух был насыщен ароматом старинной древесины и легким запахом табачного дыма. Мой взгляд сразу привлек Итан. Он сидел на краю тяжелого дубового стола, свесив одну ногу. Рядом на столешнице были разложены бумаги, в которые он то и дело заглядывал, не обращая внимания на мир вокруг. Его бледное лицо и тусклый взгляд излучали едва сдерживаемую усталость.

Одет он был просто, по-домашнему: белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, расстегнутая у ворота, поверх нее — свободные подтяжки, спущенные с плеч. Брюки были темными, слегка помятыми, а волосы — растрепанными, будто он не раз проводил по ним ладонью.

Рядом стояла Ханна, держа в руках несколько писем — судя по пожелтевшей бумаге, старых. Я перевела на нее взгляд, и в этот раз рассмотрела девушку лучше, чем при первой встрече. Она не была красавицей в привычном смысле — скорее, производила впечатление человека, который давно махнул на себя рукой. Темно-русые волосы, тусклые и сальные, были кое-как сколоты на затылке, но тяжелые пряди выбились и неопрятно свисали вдоль лица. Ее кожа, грубая и неровная, с красноватыми воспаленными пятнами на щеках и подбородке, выдавала то ли болезнь, то ли постоянное недосыпание. На лбу и висках блестела испарина, а по скулам рассыпались мелкие прыщи, которые она, видимо, даже не пыталась скрыть.

Одета она была в простое серое платье прислуги — из дешевой, давно потерявшей форму ткани. Подол был помят, на груди виднелось несколько темных пятен не то от воды, не то от жира. Поверх платья был повязан передник, когда-то белый, а теперь пожелтевший и застиранный до ниток. Рукава закатаны до локтей, открывая красные, обветренные руки с коротко остриженными ногтями. На ногах — стоптанные туфли, которые она, судя по всему, носила не первый год.

Но больше всего поражали ее глаза. Глубокие, почти безжизненные, запавшие, с темными кругами. У Итана под глазами тоже лежали тени, но его бледность казалась благородной, тогда как ее — болезненной, изможденной.

— Хозяюшка проснулась, — произнес Итан, не поднимая головы от бумаг. — А чего так рано? Мы вас только к обеду ждали.

— Рано? — я замерла у порога. — Уже десять утра. В приличном доме к этому часу завтрак давно подан.

— Десять, — протянул он, наконец взглянув на меня. — Пожалуй, да. Еще даже утро не кончилось.

Его тон — ленивый, слегка насмешливый — выводил из себя куда сильнее, чем сам беспорядок. Я стиснула зубы.

— Позвольте узнать, где завтрак? — я старалась говорить ровно, но голос дрожал. — Или в этом доме больше не принято накрывать стол?

— Том ушел в деревню. За продуктами, — сказал Итан.

— Давно?

— Часа два назад. Может, чуть больше.

— И до сих пор не вернулся?

Он отложил бумагу и посмотрел на меня с улыбкой:

— Ну, дорога неблизкая. А если по пути заглянул куда-нибудь — так это его право.

— Что значит «заглянул»? — я шагнула вперед. — Куда он мог заглянуть в такое время?

— В бар, — спокойно ответил Итан. — Том считает, что перед готовкой полезно промочить горло. Говорит, так у него и рука вернее, и вкус тоньше.

— В бар?! Утром?! — я ушам своим не верила. — Повар, которому доверена кухня, шляется по питейным заведениям!

Итан и Ханна переглянулись. Ханна опустила глаза к письмам, Итан снова уткнулся в бумаги.

— Это неслыханно! — я не собиралась молчать. — В порядочном доме повар должен быть на месте с самого утра: проверить кладовую, растопить плиту, подготовить тесто. А к восьми завтрак уже обязан стоять на столе!

— Ну, значит, у Тома другие представления о порядке, — отозвался Итан. — Не все же такие правильные.

— При чем здесь «правильные»?! Это его обязанность! Не прихоть, а служба, за которую платят жалованье!

Итан вздохнул:

— Не кипятитесь. Вернется он. Ну, выпьет кружку, поговорит с кем-нибудь, придет, приготовит. Куда он денется.

— Вы хоть сами понимаете, как это звучит? — я сжала кулаки. — Вы защищаете человека, который бросил кухню в полном беспорядке! Я видела, что там творится! Гора немытой посуды, бутылки, мухи! И вы сидите здесь с таким видом, будто все в порядке!

— А что вы предлагаете? — Итан поднял бровь. — Бежать в деревню и тащить его за шкирку? Если хотите, можете попробовать. Только платье перепачкаете.

Я едва сдержалась, чтобы не топнуть ногой.

— Ханна! — резко повернулась я к горничной. — Вы-то почему бездельничаете?

Она подняла на меня усталые глаза.

— Я сделала утреннюю работу.

— Какую? Подмели полы? Протерли пыль? И на этом все?! — я шагнула к ней, и Ханна невольно отступила. — Мои вещи до сих пор не разобраны! В спальне душно, на подоконнике пыль, стол не накрыт! Вы хоть понимаете, что в приличных домах горничная обязана явиться к хозяйке до завтрака, помочь с платьем и прической, проветрить комнаты, согреть воду?! А вы торчите здесь с этими письмами, будто вас это не касается!

Ханна побледнела. На скулах у нее проступили красные пятна, губы сжались. Она не опустила голову, но в глазах мелькнуло что-то темное — не раскаяние, а плохо скрытая злость.

— Я не знала, что от меня все это требуется, — сказала она глухо.

— Так узнайте! — вспыхнула я. — Ваша работа — заботиться о доме, а не дожидаться, пока вам разжуют каждую обязанность! Если вы не способны выполнять простейшие вещи, может, вам стоит поискать другое место?

Итан переглянулся с Ханной, но промолчал. В воздухе повисла тишина. Я чувствовала, как от злости горят щеки. Никто не сдвинулся с места. Казалось, этот дом проглотил и порядок, и приличие, и само представление о том, как все должно быть устроено.

Итан изогнул бровь, и я почувствовала, как его насмешка на мгновение пробилась сквозь обычное невозмутимое выражение. Но мой взгляд уже был прикован к Ханне. Ее лицо изменилось — она едва сдерживала недовольство, но в глазах промелькнуло то, что она явно пыталась скрыть. Презрение. Острое, холодное, как нож, который она не решалась обнажить до конца.

Несколько мгновений она просто смотрела на меня, и от этого взгляда внутри у меня все похолодело. Затем, не проронив ни слова, повернулась и бросила короткий взгляд на Итана. Тот едва заметно пожал плечами — жест, который я уже начинала ненавидеть: полное безразличие, граничащее с молчаливым согласием.

— Что, нечего сказать? — не выдержала я, чувствуя, как раздражение подступает к горлу.

Она вышла, не оглянувшись, и дверь за ней закрылась с грохотом, от которого я подпрыгнула на месте.

Только после этого я почувствовала, как напряжение отступает. Воздух в комнате стал будто легче, и я с удивлением осознала, что внутренний конфликт ослаб. Словно невидимые оковы разжались, позволив вновь обрести контроль. Даже голод отступил — хотя бы на мгновение.

— Я бы не советовал вам ссориться с тем, кто имеет доступ ко всем вашим вещам, включая самые важные, — тихо произнес Итан.

Я обернулась. Он по-прежнему сидел на краю стола, небрежно покачивая ногой. Но в голосе его проскользнуло нечто новое — не угроза, а предостережение.

— Это угроза или совет? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Скорее дружеское наставление, — ответил он. — Неразумно ссориться с тем, кто может сделать ваше пребывание здесь куда менее удобным.

Он помолчал, затем поднял на меня глаза:

— Ханна, при всех ее недостатках, знает дом лучше многих. И, поверьте, если она захочет, ваше пребывание здесь станет куда менее удобным, чем вы можете себе представить.

— Вы пытаетесь меня запугать?

— Я пытаюсь уберечь вас от лишних трудностей. — Итан спрыгнул со стола, взял одну из бумаг, но смотреть в нее не стал. — К тому же, если уж откровенно, вы были с ней резковаты.

— Она не выполняет своих обязанностей, — отрезала я.

— Возможно, — согласился он. — Но в этом доме давно уже все держится не на обязанностях, а на том, что люди просто остались.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и впервые за утро в его глазах не было насмешки.

— Я понимаю ваше возмущение. Сам когда-то не выносил небрежности. Но сейчас… — он невесело усмехнулся. — Сейчас я был бы рад, если бы у Ханны просто оставалось желание приходить сюда по утрам.

Я сжала губы. Слова его звучали как упрек, хоть он и не произнес его прямо. Стало неуютно, будто я, сама того не желая, ударила по тому, что здесь и без меня едва держалось.

— Я заметила, что у нее уже накопился внушительный список неисполненных обязанностей, — сказала я тише. — Если бабушка позволяла всем здесь вольничать, то я не намерена следовать ее примеру.

— Ваше право, — произнес Итан с ледяным спокойствием.

Я выдержала его взгляд, но спорить дальше не стала. В конце концов, я правда многого еще не знала. Обычной жизни здесь не было — в этом я уже успела убедиться.

— Но, если говорить откровенно, я пока не решила, что мне делать со всем этим, — вздохнула я.

Его взгляд стал настороженнее.

— В каком смысле?

— После того, что произошло вчера, — я помедлила, подбирая слова, — разумнее было бы уехать, распустить слуг, а дом, возможно, продать. А перед этим рассказать обо всем констеблям и, быть может, обратиться к священнику или к тем, кто разбирается в подобных вещах.

Он внимательно следил за мной. В его взгляде промелькнул интерес, но не удивление.

— И вы действительно готовы это сделать?

— Если все это правда, — я выдержала его взгляд, — от этого дома и людей, которые здесь живут, пользы мало. Проблем только больше.

Итан медленно склонил голову. Пальцы, до этого спокойно лежавшие на краю стола, чуть сжались.

— И что же вас останавливает от немедленного отъезда?

— Я должна попрощаться, — выдохнула я. — С этим домом, со стенами, с воспоминаниями. С детством, которого больше нет.

Он изучал меня, и взгляд его стал мягче, но скрытная грусть, которую он явно пытался спрятать за привычной иронией, все же проступила в уголках губ.

— Понимаю, — сказал он неожиданно тихо. — Я ведь тоже не успел с ней попрощаться.

Я подняла на него взгляд.

— Вы были очень близки, — уточнила я.

Глядя на Итана вживую, я, в принципе, могла понять бабушку — понять, что она нашла в этом молодом человеке. Внешность у него и правда была особенная. Она легко притягивала взгляд, заставляя задерживать его дольше, чем того требовали приличия. Даже сейчас, с темными кругами под глазами и в помятой одежде, он выглядел так, будто сошел с полотна какого-то модного художника.

Итан слабо усмехнулся.

— Конечно. Наша близость была особенной.

— Ваша история весьма сомнительна, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отчего поверить в искренность ваших чувств тяжело. Учитывая, какая печальная у вас складывалась судьба. Вы могли остаться на улице.

— Да. Элеонора — святая женщина. И сближало нас гораздо больше, чем все думают.

— Уберегите меня от подробностей.

— А что же так? — Итан оттолкнулся от стола и сделал шаг в мою сторону. — Вам не интересна история нашей любви? Очень интересная и занятная история.

— Пожалуй, откажусь, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается неловкость. — Мне не хочется обсуждать личную жизнь бабушки с… — я запнулась, подбирая слово, — с вами.

— А я плохая кандидатура на роль мужчины для вашей покойной бабушки?

Он стоял теперь ближе, чем следовало, и смотрел на меня с той самой усмешкой, которая выбивала из колеи. Я заставила себя не отвести взгляд.

— Я вас не знаю. Но историю вашей семьи знаю прекрасно. Здесь не нужны сплетни или догадки, чтобы понимать: мальчик, оставшийся без семьи, наследства и связей, с дурной славой из-за сумасшедшего отца, вряд ли смог бы удержаться на плоту жизни без помощи. А моя бабушка, насколько мне известно, знала вашего отца.

Итан замер. Улыбка на его губах поблекла, уступив место чему-то более сложному — смеси горечи и усталости.

— Знала, — сказал он тихо. — Мой отец был архитектором. Строил дома для богатых семей, в том числе и для ваших родителей. Летний домик, который вы, должно быть, помните, — его работа.

Я нахмурилась.

— Тот самый, где бабушка любила проводить лето?

— Именно. Муж Элеоноры заказал его отцу, когда я был еще ребенком. Тогда-то они и познакомились. — Он помолчал. — А потом случилась та гроза.

— Какая гроза?

Итан невесело усмехнулся.

— Одна из тех, что делят жизнь на «до» и «после». Ваша бабушка столкнулась с Тенеликом. Едва не погибла. Отец оказался рядом и вытащил ее. С тех пор у них появилась общая тайна. А потом — общее дело.

Он провел ладонью по лицу, будто прогоняя усталость.

— Отец начал меняться не сразу. Сначала они просто обменивались письмами, книгами, записями. Он ездил по стране, доставал редкие издания — тогда еще был в состоянии это делать. Элеонора вела систематику, анализировала. Они были отличной парой — не в романтическом смысле, а в рабочем. Она — разум, он — руки. Она — стратег, он — разведчик.

Я молча слушала. Итан говорил спокойно, но в его голосе сквозила старая боль.

— А потом отец начал ломаться. Страх, который он слишком долго держал в себе, вырвался наружу. Он стал заколачивать окна, перестал выходить из дома, рисовал их без остановки. Говорил, что они приходят по ночам. Что следят. — Итан сглотнул. — Врачи назвали это паранойей. Мать ушла, забрав меня. А его отправили в лечебницу.

Он замолчал. Я видела, как напряглись его плечи.

— Элеонора пыталась его вытащить, — продолжил он тише. — Писала, приезжала, договаривалась. Но врачи лишь разводили руками. Говорили: безнадежен. А через несколько месяцев он умер. Остановка сердца, так они сказали.

В комнате стало очень тихо.

— Вы винили ее? — спросила я.

Итан покачал головой.

— Нет. Я винил всех. Отца — за то, что оставил нас. Врачей — за то, что не помогли. Себя — за то, что был слишком мал и не мог ничего изменить. Мать — за то, что бросила его в трудную минуту. А ее… — Он встретил мой взгляд. — Ее я винил за то, что она не смогла его спасти. Но позже, когда сам столкнулся с Тенеликами, понял: она сделала все, что могла. Больше, чем кто-либо другой.

Он отвернулся к окну.

— Когда отца не стало, у меня не осталось ничего. Состояние разошлось по долгам, мать умерла позже, не выдержав всего этого кошмара, родственники отреклись. И тогда появилась Элеонора. Нашла меня в съемной каморке, грязного, злого, голодного. И просто сказала: «Поедешь со мной». Она не спрашивала, хочу ли я. Не уговаривала. Просто поставила перед фактом.

— Это в ее стиле, — мягко произнесла я, чувствуя, как в груди разливается тепло от воспоминаний.

Итан слабо усмехнулся. На мгновение его лицо смягчилось, будто он увидел перед собой не меня, а ее — ту самую Элеонору, которую оба знали, но каждый по-своему.

— Вы тоже с ней через это прошли? — спросил он, склонив голову.

— Она умела быть невыносимо властной, — ответила я. — Когда я была ребенком, она часто поступала так же. Приезжала без предупреждения, забирала меня на лето, никого не спрашивая. Спорить с ней было бесполезно.

Итан усмехнулся шире.

— Звучит знакомо. Она вообще не признавала возражений, когда считала, что знает лучше.

— Она всегда знала лучше, — подтвердила я, чувствуя, как улыбка сама трогает губы.

На мгновение между нами повисло нечто общее — неловкое, но теплое. Впервые за все время разговора мы говорили не как противники, а как двое людей, объединенных памятью о человеке, который для обоих значил больше, чем можно было выразить словами.

Итан выдохнул и снова посмотрел на меня — уже без прежней насмешки, но с вниманием.

— Вы скучаете по ней? — спросила я.

— Очень, — ответил он тихо.

Повисло молчание. Потом Итан заговорил снова — уже спокойнее, будто решившись на что-то важное.

— Сначала я думал, что она пытается так искупить вину. Думал, что я для нее — напоминание о человеке, которого она не спасла. Но потом понял: ей было все равно, что я думаю. Она видела во мне того, кто продолжит ее дело. И не ошиблась.

Он снова посмотрел на меня.

— Так что романа не было, как бы ни судачили в свете. Было дело. Была цель, ради которой мы с ней просыпались по утрам. И которую я не брошу, пока не доведу до конца.

Я выдержала его взгляд, чувствуя, как внутри борются недоверие и странное, необъяснимое желание поверить ему. Говорил он очень благородно.

— То, что вы видели вчера, — произнес он, — часть той самой цели. Того, что мы с ней изучали. Я поклялся покойному отцу и поклялся Элеоноре, что закончу начатое. Поэтому был бы благодарен, если бы вы позволили мне остаться хотя бы до вашего отъезда.

— Я и не собиралась вас прогонять, — начала я, но не успела продолжить: живот пронзил тишину громким урчанием. Я мгновенно прижала руку к животу, чувствуя, как щеки заливает краска.

Итан сделал вид, что ничего не заметил.

— Понимаю, не смею о таком просить, но пока вы здесь, у меня еще есть время. Насколько мне известно, в конце лета вы покидаете страну, и домом займется ваш отец. А он явно не потерпит моего присутствия здесь.

— В этом вы правы, — ответила я и после короткой паузы спросила: — Куда именно вы уезжали? Вы сказали, что задержались за городом, но не объяснили, зачем туда отправились.

Итан помолчал. Улыбка, тронувшая было его губы при звуке моего живота, быстро угасла.

— За неделю до ее смерти я отправился за книгами. Научные работы, запрещенные к ввозу в нашу страну. Ваша бабушка нашла продавца, который согласился расстаться с частью своей коллекции. Я должен был осмотреть все на месте, договориться о доставке. Это была рядовая поездка. Я уезжал и думал, что вернусь через пять-шесть дней — и все будет как прежде.

Он замолчал. Сжал челюсти, и на скулах заходили желваки. В комнате снова стало тихо, и я почувствовала, как между нами повисает что-то тяжелое, недосказанное.

Мой живот снова предательски заурчал. Итан услышал и тихо усмехнулся — на этот раз без обычной язвительности, скорее устало и почти по-доброму.

— Думаю, чтобы вам лучше думалось, нужно позавтракать.

— Было бы славно, — ответила я, пытаясь не выдать смущения.

Итан слегка наклонил голову, и в его глазах снова блеснул знакомый огонек — уже не враждебный, а скорее заинтересованный.

— Учитывая график работы повара, — продолжила я, — мне, видимо, предстоит выждать несколько часов.

— О, но у вас есть я, — Итан подошел ближе. — Будьте уверены, я с удовольствием помогу решить эту кулинарную проблему.

Я подняла брови.

— И как же вы намерены это сделать? Отыщете повара?

— Если вы так настойчиво хотите, могу заняться поисками. Но, признаюсь, не уверен, что найду человека, который умеет варить что-то сложнее кипяченой воды. Зато есть я.

— И что же вы умеете?

— Скромно замечу: достаточно, чтобы накормить голодную хозяйку, — он подмигнул. — Если мне удастся в течение часа организовать завтрак, мы сможем вернуться к нашим серьезным делам.

Итан подмигнул, и эта привычная, чуть игривая улыбка заставила меня на мгновение забыть обо всем. Уверенность, которую он излучал, была настолько очевидной, что я не могла не подумать, как умело он управляет ситуацией и как легко выбивает меня из равновесия.

Когда он покинул кабинет, я еще несколько секунд стояла, глядя на закрывшуюся дверь. Его образ не исчезал: улыбка с легким оттенком загадочности, взгляд, в котором было что-то неуловимо притягательное. Все это засело в памяти, и я не могла избавиться от ощущения, что его глаза все еще смотрят на меня.

Но дело было не только в нем. Его история — то, как он говорил о бабушке, — тронула меня сильнее, чем я ожидала. В его голосе не было ни лжи, ни попытки вызвать жалость. Только усталость, боль и странная, упрямая решимость человека, который потерял всех, но не сдался.

И еще было одно — то, в чем я не хотела признаваться даже самой себе. Облегчение. Острое, постыдное, но неоспоримое облегчение от того, что он не был любовником бабушки. Что их связь оказалась иной — глубже, чище, лишенной того скандального оттенка, который ей приписывали. Я сама не понимала, почему это вдруг стало так важно. Почему мысль о том, что он мог делить с ней постель, еще вчера казалась мне лишь поводом для брезгливого любопытства, а сегодня — чем-то почти невыносимым.

Я резко встряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение, и даже легонько похлопала себя по щекам. Перед глазами возник Винсент. Словно мой собственный разум, желая вернуть меня на землю, подбросил мне его образ — такой знакомый, такой правильный, такой непохожий на Итана, что сама мысль о сравнении вызывала неловкость, почти вину.