Два пламени

Однажды Аида сказала ему, что он встретит свою царевну. Акжол был ещё мальчишкой и воспринял сообщение буквально: в его воображении немедленно возникли башня, конь, корона и, вероятно, дракон, которого почему-то следовало победить. Он долго допытывался, где живёт царевна, как её зовут и почему она сама не может выбраться из своей башни. Аида смеялась, гладила его по голове и отвечала уклончиво. «Ты её узнаешь», — сказала она наконец. «По чему?» — не отставал Акжол. «Не глазами». Этот ответ показался ему совершенно бессмысленным. Людей, по его твёрдому детскому убеждению, следовало узнавать именно глазами; иначе зачем они вообще нужны. Сапар и Аманжол, услышав историю, немедленно превратили царевну в семейно-дружескую шутку. «Главное, чтобы не вредная», — заявил Сапар. «Если вредная, значит настоящая», — авторитетно возразил Аманжол. Через несколько дней мальчишки переключились на другие приключения, но слова Аиды остались где-то глубоко, как остаются детские сказки, в которые взрослый человек уже не верит, но почему-то помнит почти дословно.

Сапар и Аманжол появились в жизни Акжола ещё в школе и очень быстро превратились из приятелей в тех людей, которых семья перестаёт воспринимать как гостей. Если бы их познакомили уже взрослыми, ещё неизвестно, стали бы они друзьями. Но они встретились достаточно рано, чтобы различия не мешали, а только давали бесконечные поводы цепляться друг к другу. Сапар с юности отличался практичностью и умением смотреть на проблему так, будто перед ним уже лежала смета на её устранение. Аманжол обладал талантом превращать любое происшествие в спектакль и даже собственные неприятности подавал так, будто рядом непременно сидела публика. Акжол находился где-то между ними: достаточно серьёзный, чтобы думать о последствиях, и достаточно азартный, чтобы иногда первым предложить то, последствия чего потом приходилось втроём устранять. Они спорили, дрались, мирились, соревновались, впервые влюблялись, проваливали и сдавали экзамены, взрослели рядом и знали друг друга в том возрасте, когда человек ещё не умеет тщательно выбирать, какую версию себя показывать окружающим.

Поэтому спустя годы им не требовались длинные объяснения. Сапар по одному взгляду видел, когда Акжол действительно спокоен, а когда только изображает спокойствие. Аманжол безошибочно распознавал его короткое «нормально», которое в зависимости от обстоятельств могло означать что угодно — от «я устал» до «если сейчас продолжишь спрашивать, мы поссоримся». Акжол, в свою очередь, знал, когда Сапар сердится, хотя тот уверяет, что ему всё равно, и когда Аманжол шутит не потому, что ему весело, а потому, что иначе придётся признаться, насколько сильно его задел очередной отказ. Разумеется, дружили они не образцово. Обижались, могли несколько дней демонстративно не звонить друг другу, а однажды всерьёз разругались, когда влюбившийся Сапар начал пропадать из компании. Сначала Акжол с Аманжолом воспринимали это почти как предательство. Потом привыкли: семнадцать лет закончились, и никто не обязан был навсегда остаться тем мальчишкой, которого они знали со школы. Сапар получил право на любовь и собственную семью, Аманжол — на свою бесконечную погоню за большой ролью, Акжол — на собственные решения. Но негласное правило осталось прежним: если одному действительно плохо, двое других приезжают без приглашения.

Сапар со временем стал прорабом. Работа ему подходила удивительно точно: стройка требовала крепких нервов, способности отвечать за людей и умения за минуту определить, где возникла настоящая проблема, а где кто-то просто пытается объяснить, почему работа, которая должна была быть закончена вчера, ещё даже не началась. Аманжол выбрал совсем другую жизнь и стал артистом. К тридцати пяти годам его большая роль всё ещё находилась где-то впереди, зато за плечами уже накопились кастинги, репетиции, небольшие роли, эпизоды и достаточно отказов, чтобы менее упрямый человек давно сменил профессию. Аманжол не менял. Если роль отдавали другому, он заявлял, что режиссёр пока не дорос до его масштаба; если ему доставался персонаж с двумя репликами, уверял, что великий путь начинается именно с двух. Сапар неизменно напоминал, что великий путь длится уже подозрительно долго. Акжол смеялся вместе с ними, но знал цену этим шуткам и видел, как после очередного неудачного кастинга Аманжол по десять раз проверяет телефон, надеясь на письмо, которое изменит всё.

Когда Сапар женился на Асель, она вошла в их компанию почти незаметно. Поначалу Акжол и Аманжол даже пытались вести себя при ней приличнее, что особенно тяжело давалось Аманжолу. Однажды он наклонился к Акжолу и шёпотом сообщил, что теперь приходится следить за языком, потому что «женщины всё слышат». Асель, сидевшая достаточно близко, чтобы действительно всё услышать, спокойно повернулась и сказала, что они могут не переживать. Аманжол несколько секунд изучал её, после чего торжественно объявил: «Всё. Берём». Так она и стала своей — без борьбы за место рядом с мужем и без попытки вытеснить его друзей. Она быстро выучила их старые истории, начала поправлять детали и однажды обнаружила, что уже сама спрашивает: «Это же тот случай, когда Акжол через окно из класса вылез?» Акжол возмутился, Сапар и Аманжол одновременно подтвердили, и Асель окончательно поняла главное правило этой компании: если трое рассказывают одну школьную историю, истина находится где-то между версиями.

Сам Акжол выбрал профессию экономиста. Цифры, расчёты, таблицы, анализ и необходимость заранее просчитывать последствия подходили его характеру. Он не стремился к показному успеху, но очень ценил самостоятельность. Устроился на работу, набирался опыта, постепенно рос профессионально, копил деньги, а затем купил квартиру в ипотеку. Квартира значила для него куда больше записи о собственности. Каждый выплаченный тенге напоминал, что эту часть жизни он устроил сам. Последний ипотечный платёж он запомнил почти физически: долго сидел в машине перед домом, смотрел на сообщение о полном погашении долга и улыбался. Теперь квартира действительно принадлежала ему. Потом появился автомобиль, нормальная мебель, техника, посуда, привычный порядок. Акжол не был человеком, который любит роскошь ради впечатления на окружающих. Ему нравилось другое — знать, что он сам может обеспечить себе удобную жизнь и не обязан просить разрешения на собственные решения.

Из родительского дома он переехал окончательно, но исчезнуть из него, разумеется, не смог. Раушан называла его визиты «набегами». Акжол мог приехать после работы, открыть холодильник и начать изучать содержимое так сосредоточенно, с видом человека, проверяющего квартальный отчёт. «Ты когда-нибудь научишься приходить не голодным?» — спрашивала мать. «Я вообще не есть приехал», — отвечал он, уже доставая тарелку. Раушан смотрела на него с выражением человека, которому предлагают особенно слабую версию защиты, и всё равно накладывала еду. В действительности Акжол прекрасно умел готовить и голодным к родителям почти никогда не приезжал. Ему нужен был сам дом: голос матери, спокойное присутствие отца, возможность поддеть Мейрамбека, услышать смех девочек, поговорить с Жанной и хотя бы несколько минут посидеть рядом с Аидой. Он любил свою отдельную жизнь именно потому, что за её пределами существовало место, где ему никогда не требовалось объяснять, зачем он пришёл.

Готовить Акжол действительно умел хорошо и относился к еде с серьёзностью, которая неизменно веселила друзей. Он знал, как выбрать мясо, понимал специи, не любил продукты, дорогие исключительно из-за красивой упаковки, и считал преступлением испортить хорошее блюдо небрежностью. Его кухня никогда не выглядела кухней холостяка, живущего на доставке: там были нормальные ножи, посуда, специи, продукты и всё необходимое для того, чтобы после тяжёлого рабочего дня снять пиджак, закатать рукава, включить музыку и через час поставить на стол настоящий ужин. Сапар мог зайти «на пять минут» и остаться до ночи. Аманжол обычно появлялся возле плиты первым и сообщал, что артисту необходимо качественное питание. «Ты вообще умеешь что-нибудь делать сам?» — однажды спросил Акжол. «Конечно. Я умею красиво есть». Сапар, не отрываясь от тарелки, подтвердил, что талант у друга действительно выдающийся.

Но задолго до квартиры, ипотеки и собственной кухни в жизни Акжола появилась Салтанат. Он увидел её в университете, когда сам перешёл на четвёртый курс, а она только поступила на первый. Салтанат была очень красива и прекрасно это знала. Стройная, ухоженная, с длинными волосами, выразительным лицом и уверенной походкой, она умела привлекать внимание и любила его. Акжолу, которому обычно не требовалось долго собираться с духом, рядом с ней внезапно стало девятнадцать во всех самых неудобных смыслах этого возраста. Он мог спорить с преподавателем, выступать перед аудиторией, разбираться с чужими проблемами, но подойти к первокурснице и сказать обычное «привет» оказалось задачей почти невозможной. Сапар и Аманжол заметили это быстрее, чем он успел придумать достойное объяснение.

— Ты всё ещё на неё смотришь? — спросил однажды Сапар, приехав к университету. Акжол сделал вид, что не понял, о ком речь. Аманжол тут же проследил за его взглядом и радостно протянул: «А-а-а. Вот оно что». Акжол предупредил его даже не пытаться вмешиваться. «Что именно? Поздороваться?» — невинно уточнил тот. «Не надо». — «Ты четвёртый курс заканчиваешь или первый класс?» Акжол промолчал. Он действительно боялся подойти. Не потому, что не знал слов, а потому, что Салтанат слишком сильно ему нравилась. Почти год он находил совершенно случайные причины проходить по нужному коридору, замечал её расписание, иногда ловил взгляд и тут же делал вид, что занят чем-то другим. Для Салтанат он пока оставался одним из старших студентов — заметным, уверенным, хорошо одетым, но не настолько важным, чтобы она сама сделала первый шаг.

Познакомились они в конце концов без всякого великого сценария. Несколько фраз, ещё одна случайная встреча, переписка, прогулки после занятий, кафе — и Акжол постепенно перестал терять способность говорить в её присутствии. Салтанат быстро привыкла к его вниманию. Он был заботлив, помнил мелочи, приезжал, когда обещал, умел слушать и относился к отношениям серьёзнее, чем многие молодые мужчины вокруг неё. В первые годы они действительно были счастливы по-своему. Акжолу нравилась её красота, лёгкость, умение выглядеть эффектно; нравилось видеть, как на неё смотрят другие, и знать, что вечером она уедет с ним. Салтанат нравилось быть любимой. Нравились цветы, встречи, рестораны, поездки, уверенность, что Акжол всегда окажется рядом. И если бы кто-нибудь тогда сказал ему, что однажды он будет сомневаться в этих отношениях, Акжол, вероятно, просто не понял бы вопроса.

Годы шли почти незаметно. Акжол окончил университет, начал работать, строить карьеру, купил квартиру, выплатил ипотеку, приобрёл машину. Салтанат тоже закончила учёбу, затем поступила в магистратуру. С работой у неё складывалось иначе. Она могла устроиться, некоторое время поработать, устать, уйти, попробовать что-нибудь ещё и снова решить, что место ей не подходит. Карьера никогда не была для неё внутренней потребностью. Красивую жизнь Салтанат любила; вот сам путь к ней — ранние подъёмы, скучная работа, необходимость годами чего-то добиваться — нравился ей заметно меньше. В молодости она ещё смотрела по сторонам и допускала, что однажды рядом может появиться мужчина богаче, влиятельнее, эффектнее Акжола. Она никогда не говорила ему об этом прямо и, возможно, сама не считала свои мысли предательством. Акжол был рядом, любил её, был надёжен, а жизнь пока оставляла достаточно времени, чтобы не принимать окончательных решений.

Постепенно положение изменилось. Акжол становился старше, увереннее, успешнее. Он не разбрасывался деньгами, не жил одним днём, не зависел от родителей, имел стабильную работу и умел заботиться о себе. И Салтанат всё чаще смотрела на него уже не глазами первокурсницы, которой нравится внимание старшего студента, а глазами женщины, оценивающей будущее. Мужчина, который когда-то казался ей одним из возможных вариантов, со временем превратился в очень надёжный вариант. Эта перемена была настолько постепенной, что Акжол её не заметил. Он видел рядом всё ту же Салтанат, с которой прожил огромную часть взрослой жизни. Она знала его привычки, семью, друзей; бывала у него дома, знала, где лежат чашки, могла открыть холодильник, снять туфли и пройти в комнату без ощущения, что находится в гостях. Иногда Акжол готовил для неё ужин, ставил тарелку, спрашивал, вкусно ли получилось, и в этих простых вечерах видел почти готовую семейную жизнь. Салтанат тоже видела семейную жизнь — только всё чаще замечала в ней не столько самого Акжола, сколько комфорт и устойчивость, которые он мог дать.

За десять с лишним лет Салтанат так прочно вошла в его жизнь, что Акжол уже почти не помнил себя без неё. Акжол давно уже не волновался перед встречами с Салтанат так, как когда-то в университетском коридоре. Между ними были общие воспоминания, знакомые маршруты, любимые места, ссоры, примирения, семейные праздники, подарки, планы, которые откладывались и снова обсуждались. Он почти не задавал себе вопроса, женится ли на ней. В его голове существовал только вопрос — когда. Не потому, что каждое утро он просыпался с мечтой о свадьбе, а потому, что другого будущего всерьёз никогда не рассматривал. Салтанат была в его жизни так давно, что мысль о её отсутствии казалась почти такой же странной, как мысль однажды перестать общаться с Сапаром или перестать приезжать в родительский дом.

Раушан знала Салтанат много лет и давно перестала воспринимать её как случайную девушку сына. Берикхан тоже привык к её присутствию. Мейрамбек и Жанна видели её на семейных встречах, Алина и Данель знали по имени. Для окружающих история Акжола и Салтанат постепенно приобрела ту опасную степень очевидности, когда решение двух людей начинает восприниматься как давно утверждённый семейный план. Если они столько лет вместе, значит, поженятся. Если не поженились до сих пор, значит, просто ещё не выбрали время. Даже сам Акжол думал приблизительно так же. Он давно перестал спрашивать себя, хочет ли жениться именно сейчас. После стольких лет вместе свадьба казалась естественным продолжением — почти обязательным. Разницу между привычным «мы всё равно поженимся» и настоящим желанием сделать это он тогда ещё не замечал.

В присутствии Акжола Аида относилась к Салтанат спокойно. Она не ругала её, не пыталась настроить внука против неё и не выносила при нём никаких пророческих приговоров. Но однажды Акжол, ещё молодой и уверенный в том, что всё в жизни устроено значительно проще, чем кажется старикам, вспомнил бабушкину давнюю сказку и с улыбкой спросил: «Ну что, апа, похожа на твою царевну?» Аида посмотрела сначала на него, потом на Салтанат, которая в другом конце комнаты что-то показывала Раушан в телефоне, и ответила: «А ты сам как думаешь?» — «Я у тебя спрашиваю». — «А жить тебе». Акжол рассмеялся, решив, что бабушка опять уклонилась от прямого ответа. Он не стал допытываться и вскоре забыл этот разговор. Только много лет спустя ему предстояло понять, что Аида не уклонилась. Она просто отказалась выбирать за него.

Отдельной страстью Акжола оставались путешествия. В путешествиях его меньше всего интересовали дорогие отели и фотографии для социальных сетей. Ему нравилось другое: на несколько дней оставить привычную жизнь где-то далеко за спиной. Дома он планировал многое заранее: работу, платежи, встречи, покупки. В поездке мог внезапно свернуть на незнакомую улицу, остановиться в маленьком кафе только потому, что оттуда вкусно пахло, или утром отказаться от экскурсии и решить провести день у воды. Новые города он запоминал не только улицами и зданиями, но и вкусами: мог долго искать место, где готовят действительно хорошее местное блюдо, расспрашивать официанта, спорить о специях и потом ещё год вспоминать какой-нибудь совершенно неприметный ресторан, потому что там однажды правильно приготовили мясо.

Больше всего Акжол любил море. Перед огромной водой в нём исчезала необходимость всё контролировать. Он мог часами сидеть на берегу, слушать волны, смотреть, как меняется свет, и не испытывать привычного желания занять себя чем-нибудь полезным. Море давало ему редкое ощущение внутренней свободы — такое, которого не было ни в работе, ни в квартире, ни даже в любимом родительском доме. Он любил уезжать и любил возвращаться, потому что всегда был уверен: его жизнь стоит прочно, все важные люди находятся на своих местах, а дорога — всего лишь короткая передышка между привычными днями. У него была семья, старые друзья, работа, собственный дом, Салтанат и будущее, которое казалось давно понятным. Акжолу казалось, что всё главное в его жизни уже определено. Семья, друзья, работа, дом, Салтанат — всё стояло на своих местах.

3. Семья Акжола

Бабушке Аиде было далеко за восемьдесят, но старость никогда не смогла сделать ее маленькой. Она словно не уменьшалась с годами, а, напротив, становилась значительнее, будто прожитые десятилетия не отнимали у нее силу, а собирали ее внутри, слой за слоем, как собирается под землей вода. Невысокая, сухощавая, с тонкими руками и удивительно прямой спиной, она двигалась неторопливо, но в каждом ее движении чувствовалась такая уверенность, что рядом с ней невольно хотелось говорить тише. Лицо у Аиды было изборождено глубокими морщинами. Они расходились от уголков глаз, залегали на лбу, спускались к губам и особенно заметны становились, когда она улыбалась. Но глаза совершенно не соответствовали этому лицу. Они оставались живыми, внимательными и молодыми, темными, почти черными, с каким-то странным, тревожащим блеском. Казалось, Аида смотрит не столько на человека, сколько сквозь него, пытаясь разглядеть что-то, спрятанное за его словами, поступками и даже собственными мыслями. Волосы ее давно стали совершенно белыми. Она обычно собирала их на затылке и прятала под легким платком, оставляя открытым лицо. В доме она предпочитала простую одежду — длинные платья, теплую безрукавку зимой, мягкий платок на плечах. На пальцах у нее почти всегда были старые кольца, некоторые потемневшие от времени, доставшиеся еще от матери и бабушки. Она никогда не расставалась с ними, хотя давно уже никто не помнил, кому именно они принадлежали прежде. Аида говорила негромко. Ей не требовалось повышать голос, чтобы ее услышали. Иногда она могла несколько минут молчать, пока остальные спорили, обсуждали новости, строили планы, смеялись, а потом произнести одну короткую фразу — и в комнате становилось тихо.

В семье к ней относились по-разному. Кто-то уважал, кто-то побаивался, кто-то откровенно считал ее странной. Особенно после того, как она стала говорить о вещах, которые не могла знать.

Особенно сильно ее привязанность к Акжолу проявилась еще в его детстве. Она любила его не так, как другие взрослые. Раушан заботилась о сыне, тревожилась за него, ругала, когда он возвращался поздно, следила, чтобы он хорошо ел и тепло одевался. Берикхан воспитывал его строже, учил быть мужчиной, отвечать за свои слова и не жаловаться на трудности. Аида же словно наблюдала за внуком из другого измерения. Она могла долго сидеть рядом, пока маленький Акжол спал, осторожно поправлять ему одеяло и смотреть на его лицо с каким-то задумчивым выражением. Однажды, когда Акжол был еще совсем мальчишкой, она сказала Раушан: — За ним однажды придет женщина. Раушан рассмеялась. — За ребенком? Аида, ему еще рано даже о женитьбе думать. — Я не про сейчас. — А про что? Аида посмотрела на спящего внука и улыбнулась. — Про ту, которую он сам не сможет отпустить. Раушан тогда только покачала головой. Она привыкла к подобным словам матери и не стала придавать им значения.

Но с годами Аида стала говорить о будущей жене Акжола все чаще. Она называла ее Царевной. Никто не понимал, что именно это означает. — Какой еще царевной? — смеялся Берикхан. — У нас тут царства давно закончились. — Для тебя закончились, — спокойно отвечала Аида. — А для него еще нет. Берикхан обычно после этого махал рукой и уходил, а Раушан улыбалась, считая разговор очередной причудой старой матери. Только сама Аида никогда не улыбалась, когда говорила об этой девушке. Она будто действительно ее видела. Иногда, сидя у окна, Аида вдруг замирала, переставала слышать разговоры вокруг и смотрела куда-то далеко, туда, где за стеклом двигалась обычная жизнь. В такие минуты ее лицо становилось совершенно неподвижным, а глаза приобретали тот самый странный блеск. — Она придет издалека, — однажды сказала она. — Кто? — спросила Раушан. Аида не ответила сразу. — Та самая. — Царевна? Старуха кивнула. — И ты ее узнаешь? — Нет. Это он узнает. Аида была человеком, который редко ошибался в людях, но совершенно не умел объяснять другим то, что происходило у нее внутри. Возможно, поэтому ее и считали немного сумасшедшей. Ей было проще промолчать, чем пытаться доказать очевидное для нее и невозможное для остальных.

При этом Аида не была беззащитной старухой, которую можно было легко обмануть. Наоборот. В семье знали: если она кого-то невзлюбила, лучше не пытаться заставить ее изменить мнение.

Салтанат она не полюбила с самого начала. Она почти ничего не сказала во время первого знакомства, лишь внимательно посмотрела на девушку, задержав взгляд на ее лице дольше, чем было принято. Салтанат улыбалась, старалась понравиться, говорила вежливо и красиво, но Аида словно слушала не ее слова. Она замечала всё: глаза, руки, манеру держать голову и особенно то, как девушка смотрит на Акжола, когда думает, что никто этого не видит. После знакомства Раушан спросила: — Ну что? Аида долго молчала. — Не она. Раушан нахмурилась. — Аида... — Не она, — повторила старуха. — Ты даже толком ее не знаешь. — Мне не нужно знать ее всю жизнь, чтобы понять, что она не его судьба. Раушан тяжело вздохнула. Она не хотела спорить со свекровью, но и принимать подобные слова всерьез не могла. Аида же только посмотрела вслед Акжолу. В ее взгляде не было ни злости, ни тревоги. Только печаль человека, который будто уже увидел впереди дорогу и знает, что идти по ней придется через боль.

Но больше всего она любила Акжола именно за то, что он не верил в ее видения. Он мог смеяться над ее словами, спорить, просить не пугать мать и отца своими предсказаниями, но никогда не позволял себе относиться к ней с неуважением. Иногда, приезжая к ней, он садился рядом, клал голову ей на плечо, как в детстве, и спрашивал: — Ну что, бабушка, какую еще судьбу ты мне сегодня придумала? Аида поглаживала его по волосам и отвечала: — Я ничего не придумываю. Это ты пока не видишь. — И что же я должен увидеть? Она смотрела ему прямо в глаза и тихо произносила: — Царевну. Акжол смеялся. Аида тоже улыбалась, но в глубине ее глаз оставалось что-то серьезное. Потому что она знала: когда-нибудь наступит день, когда внук перестанет смеяться над этим словом.

Когда Аида была молодой, никто бы не назвал ее странной. Напротив, в юности она считалась одной из самых красивых девушек в своем ауле — не той ослепительной красотой, которая заставляет оборачиваться на улице, а спокойной, глубокой, почти степной. У нее были густые черные волосы, которые она заплетала в длинную косу, большие темные глаза и тонкое лицо с высокими скулами. Она смеялась редко, но если смеялась, то так искренне, что рядом с ней становилось легче. Она выросла в семье, где стариков слушали внимательно, а к словам предков относились не как к пустым историям. Ее бабушка когда-то тоже умела видеть сны, которые потом сбывались. Об этом в семье говорили неохотно, точно знали: некоторые вещи лучше не называть слишком часто. В детстве Аида любила сидеть рядом с ней вечерами, когда в доме становилось тихо, а за окном ветер шевелил полог и приносил запах сухой травы и дыма. Старуха рассказывала ей о людях, которых уже давно не было, о событиях, случившихся еще до рождения Аиды, и иногда вдруг замолкала посреди рассказа, словно прислушивалась к чему-то невидимому. — Бабушка, а что ты слушаешь? — спрашивала маленькая Аида. — Тишину. — А что она говорит? Старуха улыбалась. — Иногда больше, чем люди. Тогда Аида не понимала этих слов.

Первый раз она испугалась собственного дара, когда ей было около шестнадцати лет. Ночью ей приснился ее двоюродный брат, который в тот момент находился далеко от дома. Во сне он стоял на дороге, а вокруг него кружилась пыль. Он что-то говорил ей, но Аида никак не могла разобрать слов. Проснувшись, она почему-то начала плакать и долго не могла успокоиться. Через несколько дней пришла весть: брат попал в беду. Он выжил, но возвращался домой совсем другим человеком. Аида никому не рассказала о своем сне. Позже случалось и другое. Она могла увидеть во сне человека, о котором давно никто не вспоминал, а через несколько дней получить от него весть. Иногда перед каким-нибудь несчастьем ее охватывало необъяснимое беспокойство. Она могла проснуться среди ночи, сесть на кровати и долго смотреть в темноту, сама не понимая, почему сердце бьется так сильно. Сначала она пыталась сопротивляться. Она решила, что это просто совпадения. Потом поняла, что совпадений становится слишком много.