Два пламени

Никто не услышал ее слов. В юрте было шумно, мужчины одобрительно кивали, а над молодой парой готовились рассыпать шашу. Только бабушка продолжала смотреть на Салтанат с тихой, необъяснимой печалью, словно уже видела ту боль, через которую еще предстояло пройти ее любимому внуку.

В этот момент несколько женщин вышли вперед с большими подносами, наполненными конфетами, баурсаками и серебристыми монетами. — Шашу! — раздался радостный возглас. Над головами гостей золотым дождем полетели сладости. Дети с веселым смехом бросились собирать конфеты, а взрослые смеялись, поздравляя друг друга. По поверью, чем богаче и щедрее шашу, тем счастливее и благополучнее будет жизнь молодых. Когда шум немного стих, дедушка Салтанат поднялся с места. Все сразу замолчали. Он медленно поднял ладони. — Алла екі жастың бақтарын ашсын. Екі әулеттің арасы берік болсын. Ырыс-береке, амандық, ұзақ ғұмыр, көп ұрпақ нәсіп етсін. Әумин. Все присутствующие провели ладонями по лицу, принимая благословение. После бата к Салтанат первой подошла ее мать. Она крепко обняла дочь, с трудом сдерживая слезы. Затем поздравили бабушка, дедушка и остальные родственники.

Женщины заговорили громче, кто-то первым подошёл к Салтанат, чтобы рассмотреть украшения, кто-то поправил ей волосы, чтобы изумруды были лучше видны, а затем посыпались поздравления — искренние, громкие, с добрыми пожеланиями счастья, достатка, любви и долгой семейной жизни.

— Құтты болсын! — звучало со всех сторон. — Бақытты болыңдар! — Ақ жол!

Салтанат улыбалась, благодарила каждого, слегка склоняя голову перед старшими. Ей уже не приходилось заставлять себя выглядеть счастливой: внимание десятков людей, праздничная суета и ощущение собственной значимости постепенно увлекали её. Ещё утром она была просто хозяйкой этого дома, дочерью и внучкой, девушкой, которую все знали с детства. Теперь же каждый взгляд был обращён к ней как к невесте.

На её ушах поблёскивали новые серьги, и Салтанат иногда машинально касалась одного из изумрудов, словно всё ещё не привыкла к его присутствию. Маржан наблюдала за внучкой из своего места и улыбалась сквозь влажные глаза. Рядом женщины уже обсуждали украшение. — Изумруд очень ей идёт. — Посмотрите, какой глубокий цвет. — Видно, что Акжол сам выбирал. Последняя фраза заставила Салтанат чуть заметнее улыбнуться. Она посмотрела на жениха. Акжол сидел среди мужчин, но то и дело поглядывал в её сторону. Поймав её взгляд, он едва заметно кивнул, будто спрашивал: «Нравятся?» Салтанат провела пальцами по серьге и улыбнулась. Ответ был очевиден.

Вскоре старшие женщины начали приглашать гостей к дастархану. На длинных низких столах уже было приготовлено всё, чем хозяйка дома хотела показать уважение к приехавшей семье. На белых скатертях теснились пиалы, чайники, тарелки с баурсаками, куртом, сладостями, орехами и сухофруктами. В больших блюдах лежали мясные закуски, нарезки, домашняя выпечка. Пахло свежим тестом, горячим чаем и мясом, а из-за стенки юрты доносился запах дыма и приготовляемого на улице праздничного угощения.

Гости рассаживались согласно старшинству. Старшие занимали почётные места, мужчины устраивались ближе к одной стороне дастархана, женщины — к другой. Молодые постоянно вставали, чтобы кому-нибудь подать пиалу, поправить блюдо или пригласить ещё одного гостя. Праздник постепенно приобретал тот особенный ритм, который бывает только на больших семейных мероприятиях: никто никуда не спешил, каждый разговор мог внезапно превратиться в длинную историю, а одна шутка — вызвать смех сразу за несколькими столами. Сапар, оказавшись рядом с Аманжолом, уже успел освоиться. — Ты только смотри, — тихо предупредил Сапар, — сегодня главное — не съесть всё до приезда второй половины родственников. Аманжол невозмутимо взял баурсак. — Я не ем. Я дегустирую. — Уже пятый. — Профессиональная дегустация требует повторной проверки. — А шестой? — Контрольный. Сапар рассмеялся. — Ты неисправим. — Я артист. Мне положено поддерживать силы. — А петь ты тоже собираешься? Аманжол поднял брови. — А ты сомневаешься? — Я надеялся. — На что? — Что хотя бы сегодня мы услышим тишину. Аманжол с достоинством отложил баурсак. — Тогда ты выбрал неправильный праздник.

И действительно, спустя некоторое время, когда старшие уже закончили основные поздравления, Аманжол снова оказался в центре внимания. Кто-то попросил его спеть, кто-то засмеялся, кто-то начал хлопать в ладоши. Он не стал долго упрашивать. Подхватив знакомую мелодию, он запел свадебную песню, а мужчины за дастарханом начали отбивать ритм ладонями. Женщины подхватили припев, и юрта сразу наполнилась музыкой и голосами. Акжол сидел, улыбаясь. — Вот теперь точно всё, — тихо сказал Сапар. — Если он начал, мы отсюда до вечера не уедем. — А ты куда торопишься? — Домой. — Зачем? — У меня семья. — Сегодня у всех семья, — заметил Аманжол, не прекращая петь. За столом снова раздался смех.

Постепенно начали появляться подарки. Родственники жениха вручали подготовленные заранее коробки, сладости, ткани, различные подарки для семьи невесты. Старшие обменивались добрыми словами, благодарили друг друга, вспоминали давние знакомства. Женщины рассматривали подарки, обсуждали их, сравнивали узоры на тканях и радовались каждому знаку внимания.

Берикхан сидел среди мужчин и выглядел довольным. Он принимал поздравления, отвечал на пожелания и иногда поглядывал на сына. Акжол держался спокойно, но было видно, что он счастлив. Он постоянно ловил взгляд Салтанат, словно ему было мало того, что она находилась всего в нескольких метрах.

Раушан тоже принимала участие в разговорах, улыбалась гостям, благодарила хозяев дома, но оставалась более сдержанной. Она внимательно наблюдала за Салтанат, стараясь понять девушку, которая совсем скоро должна была стать частью их семьи. Иногда их взгляды встречались. Салтанат каждый раз улыбалась. Раушан отвечала. Внешне между ними всё было безупречно. Кто-то включил музыку. Дети выбежали из юрты во двор, взрослые засмеялись, женщины начали собирать посуду, а мужчины вышли на воздух. Во дворе уже стояли несколько человек, разговаривали, шутили, фотографировались. Кто-то предложил сделать общее фото двух семей. Всех начали выстраивать, поправлять одежду, звать тех, кто куда-то отошёл. — Берикхан, сюда! — Раушан, ближе! — Акжол, не прячься! — Я не прячусь! — А почему стоишь за Мейрамбеком? — Потому что он выше. — Вот и встань рядом с ним! Аманжол тут же вставил: — Главное, чтобы жених на фотографии не выглядел как человек, которого заставили жениться. Все засмеялись. Акжол посмотрел на него: — А ты сегодня точно домой хочешь вернуться? — После такого праздника — уже нет. Фотограф засмеялся вместе со всеми и сделал несколько кадров.

На одном снимке Акжол стоял рядом с Салтанат. Она была прекрасна, серьги с изумрудами ярко выделялись у её лица, а он смотрел на неё с открытой восхищенной улыбкой, что казалось, будто вокруг вообще не существует никаких проблем. Праздник продолжался. К обеду солнце поднялось выше, юрта наполнилась золотым светом, а двор — голосами. Гости не спешили расходиться. Старшие продолжали беседовать, молодые смеялись, дети носились между взрослыми, женщины обсуждали предстоящую свадьбу. Всё происходило именно так, как и должно было происходить на большом семейном празднике: шумно, щедро, с бесконечными чашками чая, с пожеланиями, шутками и рассказами, которые становились всё длиннее по мере того, как гости расслаблялись. А Салтанат сидела среди своих родных и всё чаще поглядывала на Акжола. Она уже привыкала к новой роли. К тому, что теперь её называют не просто Салтанат, а невестой. К тому, что на её ушах лежат серьги, выбранные будущим мужем. К тому, что рядом находится его семья. И к мысли, что совсем скоро этот праздник закончится, а впереди будет свадьба. Акжол тоже смотрел на неё. Он был счастлив.

Настолько, что пока даже не допускал мысли о том, что когда-нибудь этот день может вспоминаться совсем иначе. Сейчас всё было именно таким, каким и должен запомниться хороший семейный праздник: музыка, белая юрта под солнцем, благословения старших и две семьи за одним дастарханом, уже называющие друг друга роднёй. И казалось, что впереди у молодых только счастливая дорога.

Когда праздник немного стих и Салтанат наконец оказалась в своей комнате, она первым делом подошла к большому зеркалу. До этого ей почти не удавалось толком рассмотреть подарок: во время обряда всё происходило быстро, потом её окружили родственницы, посыпались поздравления, фотографии, разговоры. Она лишь чувствовала лёгкое движение серёг у ушей, но увидеть себя в них смогла только теперь.

На шее у неё лежала тонкая золотая цепочка, а в центре, чуть ниже ключиц, покачивался небольшой кулон с таким же глубоким изумрудом, окружённым бриллиантами. Комплект выглядел цельным и дорогим: серьги и кулон словно были созданы друг для друга. Золото мягко светилось на коже, зелёные камни подчёркивали цвет глаз, а бриллианты ловили солнечный свет, проникавший в комнату.

Салтанат повернулась к зеркалу боком, потом другим. Подняла волосы, чтобы лучше рассмотреть серьги, слегка наклонила голову и приблизилась к своему отражению. — Ну? — спросила одна из подруг. — Теперь довольна? Салтанат молчала, рассматривая себя. — Красиво, — сказала вторая подруга. — Очень. Салтанат коснулась пальцами кулона. — Кулон мне нравится больше. — Почему? — Он заметнее. Она снова повернула голову, наблюдая, как изумруды качнулись и блеснули. — Серьги могли бы быть и покрупнее. Подруги переглянулись. — Опять начинается. — А что? — спокойно спросила Салтанат. — Я просто говорю. — Салтанат, это же не маленькие серёжки из магазина. Посмотри, какие камни. — Я вижу. — И кулон такой же. — Кулон хороший, — согласилась она. — Вот его размер мне нравится. Одна из подруг подошла ближе и внимательно посмотрела на украшения. — А ты знаешь, сколько это всё стоит? Салтанат слегка улыбнулась. — Догадываюсь. — Я бы на твоём месте вообще боялась дышать. — Зачем? — Салтанат усмехнулась. — Теперь это моё. Она снова посмотрела в зеркало.

Ей действительно нравилось то, что она видела. Праздничное платье, аккуратно уложенные волосы, идеальный макияж, изумруды на ушах и тонкая золотая цепочка на шее. Всё выглядело дорого, достойно и подчёркивало её красоту. Она провела пальцем по кулону. — Акжол сам выбирал? — Конечно, — ответила подруга. — Видно же, что старался. Салтанат ничего не сказала. На секунду её лицо смягчилось. Потом она снова стала разглядывать серьги. — Всё равно камни могли быть крупнее. Подруги рассмеялись. — Ты неисправима. — Я просто знаю, что мне идёт. — И что тебе идёт? Салтанат посмотрела на себя в зеркало и чуть приподняла подбородок. — Красивые и дорогие вещи. Девушки снова засмеялись. Салтанат тоже улыбнулась и ещё раз поправила цепочку. На этот раз она уже не думала о размере камней. Она смотрела на себя и представляла, как будет выглядеть в этом комплекте на свадьбе, когда на неё будут смотреть уже не только родственники, но и сотни гостей.

Ей нравилось внимание, нравилось ощущение собственной значимости, нравилось, что сегодня вокруг неё столько людей, что родственники Акжола приехали целой компанией, что женщины рассматривали её платье и украшения, а мужчины поздравляли её будущего мужа. И особенно ей нравилось ощущение, что теперь перед ней открывается совсем другая жизнь. Она ещё раз коснулась пальцами изумруда. — Всё-таки красивые, — сказала она уже мягче. — Вот! — обрадовалась подруга. — Наконец-то нормальная реакция. Салтанат усмехнулась. — Но крупнее всё равно были бы лучше. Девушки дружно рассмеялись. — Ты неисправима! Салтанат тоже засмеялась, а потом ещё раз посмотрела в зеркало. На отражение красивой девушки смотрела будущая невеста. На ушах сверкали подаренные женихом изумруды. За дверью слышались голоса родных. А впереди была свадьба. Салтанат улыбнулась своему отражению и подумала, что, возможно, главное она уже получила — Акжол никуда от неё теперь не денется. А всё остальное можно было получить со временем.

К вечеру праздничная суета начала постепенно стихать. Солнце уже клонилось к горизонту, и его золотистый свет ложился на белые стены юрты, на деревянные детали ворот, на столы, которые после долгого застолья выглядели так, будто через них прошла маленькая буря: где-то остались пустые пиалы, блюдца с крошками баурсаков, раскрытые коробки от подарков, недопитые чашки чая. Во дворе стало тише, хотя отдельные разговоры всё ещё не смолкали.

Гости один за другим начинали прощаться. Старшие женщины обнимали мать Салтанат, долго держали её за руки, желали здоровья, благополучия детям и скорой свадьбы. Мужчины обменивались крепкими рукопожатиями, хлопали друг друга по плечам, обещали ещё встретиться уже на следующем празднике. — Теперь и до свадьбы дорога открыта, — говорили одни. — Теперь вы уже құда, — с улыбкой отвечали другие. Слово «құда» звучало особенно часто, и каждый раз на лицах старших появлялись довольные улыбки. Мать Салтанат старалась никого не отпускать без очередной чашки чая, хотя сама уже едва держалась на ногах от усталости. — Возьмите с собой, — говорила она, протягивая гостям свёртки с угощениями. — Дорога всё-таки. — Да что вы, мы же недалеко. — Всё равно возьмите. В доме останется — пропадёт. — Тогда берём. — Вот и правильно. Во дворе снова раздавался смех. Аманжол, который за время праздника успел спеть столько песен, что Сапар уже несколько раз грозился отобрать у него микрофон, стоял возле машин и что-то рассказывал Мейрамбеку. Оба смеялись. — Ты сегодня половину программы провёл, — сказал Мейрамбек. — А кто ещё? — Мы думали, ты хоть раз промолчишь.

— Я не могу молчать на празднике. — Почему? Аманжол с достоинством поправил воротник. — У меня талант. Сапар, проходивший мимо, фыркнул: — У тебя диагноз. — Зависть — плохое чувство. — Я тебе потом объясню.

Акжол стоял неподалёку и разговаривал с родственниками Салтанат. Он выглядел немного уставшим. За весь день он столько раз улыбался, что к вечеру у него уже болели мышцы лица. Несколько раз он пытался подойти к Салтанат, но каждый раз её окружали женщины, родственницы, подруги.

Наконец она появилась во дворе. Теперь на ней не было прежнего напряжения. Она выглядела спокойнее, увереннее, точно уже привыкла к новому статусу. Изумруды всё так же сверкали у её ушей. Акжол сразу её заметил. — Ну что? — спросил он, когда она подошла ближе. — Не устала? — Немного. — Серьги нравятся? Салтанат на секунду посмотрела на него. — Да. Акжол улыбнулся. — Я рад. Она коснулась одного из изумрудов. — Очень красивые. Он заметил её движение и улыбнулся ещё шире. — Я долго выбирал. — Знаю. — Правда? — Мама сказала. Акжол кивнул. — Хотел, чтобы тебе подошли. — Подошли. Он посмотрел на неё с такой искренней радостью, что Салтанат невольно улыбнулась. — Тогда всё хорошо. К ним подошёл Сапар. — Жених, машины готовы. Акжол посмотрел на него. — Уже? — Уже. Или ты решил здесь остаться? — Нет. — Аманжол, наверное, решил. Из-за машины донёсся голос: — Я слышал! — Вот и хорошо! — крикнул Сапар. Все засмеялись. Началось последнее прощание.

Раушан подошла к матери Салтанат. Женщины обнялись. В их взглядах уже было что-то большее, чем простая вежливость двух семей, которые встретились на обряде. Теперь между ними действительно появилась родственная связь, пусть пока ещё совсем новая и хрупкая. — Спасибо за этот день, — сказала Раушан. — Это вам спасибо, что приехали. — Ещё не раз увидимся. Мать Салтанат кивнула. — Теперь поводов будет много. Они снова обнялись. Бабушка Маржан сидела у входа в дом. Когда Акжол подошёл попрощаться, она внимательно посмотрела на него, словно старалась запомнить его лицо. — Береги её, — сказала она тихо. Акжол сразу стал серьёзным. — Обязательно. Маржан положила ладонь ему на руку. — Не словами. Он посмотрел ей в глаза. — Я понимаю. Старушка кивнула. — Тогда дай Бог вам счастья. — Әумин. Акжол склонил голову. После этого он подошёл к Салтанат. Несколько секунд они просто стояли рядом. За ними суетились родственники, хлопали дверцы машин, переговаривались мужчины, женщины звали друг друга попрощаться. Но им обоим вдруг показалось, что вокруг стало тише. — До встречи, — сказал Акжол. — До встречи. — Я позвоню. — Хорошо.

Он хотел сказать ещё что-то, но не нашёл нужных слов. Поэтому просто улыбнулся. Салтанат тоже улыбнулась. Акжол сел в машину. Сапар уже занял водительское место, Аманжол устроился сзади и успел открыть пакет с оставшимися баурсаками. — Это что? — спросил Акжол. — Дорожный запас. — Ты весь день ел. — Я волновался. — Ты? — Конечно. За тебя. Сапар завёл двигатель. — Всё, поехали, артист. Машины одна за другой начали выезжать со двора. Акжол опустил стекло и ещё раз посмотрел назад. Салтанат стояла рядом с матерью. На ней сияли изумрудные серьги, и последние лучи заходящего солнца отражались в камнях зелёными вспышками. Она подняла руку и помахала ему. Он улыбнулся и тоже поднял руку. Машина тронулась. Юрта постепенно осталась позади. Белый купол ещё долго был виден в зеркале, пока наконец не исчез за поворотом. Салтанат продолжала стоять во дворе ещё мгновение. Потом опустила руку. — Пойдём, — сказала мать. — Сейчас. Она ещё раз посмотрела туда, где скрылась машина Акжола. Потом коснулась серьги. Изумруд был прохладным под пальцами. Праздник закончился. Но для Салтанат он был не концом, а началом совсем другой жизни.

Какой окажется эта жизнь, Салтанат пока не представляла. Но в одном была уверена: свадьба теперь казалась ей вопросом времени, и после неё всё должно было стать так, как она задумала. Она поправила волосы, выпрямила спину и вместе с матерью вошла в дом. За ними медленно закрылись ворота. Во дворе осталась тишина, нарушаемая только шелестом вечернего ветра, который перебирал края праздничных лент, привязанных к воротам. Белая юрта темнела на фоне вечернего неба. Праздник закончился.

2. Акжол

Если смотреть на Акжола сейчас, трудно представить, что когда-то он был маленьким мальчишкой с разбитыми коленями, растрёпанными волосами и вечной привычкой возвращаться домой ровно в тот момент, когда Раушан уже начинала сердиться. В нём почти невозможно узнать того ребёнка, который мог исчезнуть во дворе на несколько часов, забраться на самое высокое дерево, разобрать чужой велосипед, чтобы выяснить, почему тот не едет, а потом с совершенно искренним выражением лица сообщить, что велосипед, кажется, был сломан ещё до него. И всё же тот мальчик никуда не исчез. Он просто вырос, вытянулся, стал высоким и крепким мужчиной, научился не говорить обо всём, что чувствует, и приобрёл ту взрослую сдержанность, за которой постороннему человеку трудно разглядеть прежнего Акжола. Только улыбка иногда выдаёт его мгновенно: стоит ему рассмеяться по-настоящему, и серьёзность исчезает с лица, тёмные глаза теплеют, а в них снова появляется тот самый живой, любопытный мальчишка, которому всё интересно и который до сих пор не вполне понимает, зачем обходить препятствие, если можно сначала попробовать через него перелезть.

Акжол вырос в большой семье, где одиночество было скорее редкой привилегией, чем естественным состоянием. Дом Раушан и Берикхана всегда жил собственной шумной жизнью: на кухне что-нибудь кипело, в комнатах звучали голоса, кто-то входил, кто-то выходил, кто-то искал зарядку, ключи, детскую кофту или человека, который эту кофту куда-то переложил. Старший сын Мейрамбек со временем привёл в этот дом Жанну, потом появились их дочери Алина и Данель, и семейное пространство окончательно превратилось в маленький мир, где каждый знал о каждом чуть больше, чем тот собирался рассказывать. Акжол давно жил отдельно, но отдельная квартира не освобождала его от принадлежности к этому миру. Он мог неделями быть занят работой, встречами и своими делами, а потом вечером внезапно открыть родительскую дверь, бросить ключи на привычное место и услышать с кухни голос матери: «Руки помой сначала», — точно ему по-прежнему было двенадцать. Он обычно возмущался для порядка, но шёл мыть руки.

Дом держался на Раушан — не потому, что она этого требовала, просто иначе здесь почему-то не получалось. Преподаватель казахской литературы, она умела говорить красиво, быстро и убедительно, а материнская любовь в её исполнении обладала удивительной способностью одновременно согревать и лишать человека последней надежды остаться незамеченным. Она могла по одному выражению лица определить, что сын врёт, по интонации — что у него неприятности, а по слишком бодрому «всё нормально» — что нормально как раз ничего нет. В детстве Акжол был уверен, что мать обладает какой-то тайной системой наблюдения. Он мог вытереть грязные руки, спрятать порванную футболку и войти домой с видом человека, который весь день провёл в библиотеке, но Раушан всё равно спрашивала: «Куда лазил?» — и этим разрушала всю тщательно подготовленную легенду. При этом именно к ней он приходил с разбитыми коленями, температурой, школьными обидами и теми детскими бедами, которые взрослому кажутся пустяками, а ребёнку — концом света. Даже заболев, он упрямо говорил, что ему не больно, лишь бы она не волновалась. С возрастом изменилось многое, а эта привычка осталась. Если случалось что-то тяжёлое, взрослый Акжол сначала разбирался с этим сам и только потом, когда всё уже было позади, позволял родным узнать подробности. Он слишком хорошо знал, как Раушан умеет тревожиться за детей.

Берикхан любил сыновей иначе. Инженер-строитель по мелиорации, человек практический, спокойный и не склонный превращать каждую мысль в длинную речь, он с детства приучал их к простым вещам: сказал — сделай, взялся — закончи, ошибся — исправь, а если рядом твой человек — не бросай его в трудный момент. Иногда Раушан могла десять минут объяснять Акжолу, почему он неправ, а Берикхану хватало одного: «Ты сам-то как думаешь?» И мальчишка, ещё секунду назад готовый защищать собственную правоту до последнего, неожиданно замолкал. От отца ему досталось очень многое: нелюбовь к пустым обещаниям, уважение к труду, внутреннее упрямство и почти болезненное чувство ответственности за тех, кого он однажды признал своими. Эта отцовская наука въелась в него крепко. Работу Акжол при необходимости мог сменить, планы — перечеркнуть, от ненужной вещи отказаться без сожалений. С людьми всё было иначе. Того, кого однажды признал своим, он держал рядом до последнего, даже когда давно следовало спросить себя, зачем.

Мейрамбек, старший брат, в детстве был для Акжола одновременно образцом, соперником, союзником и владельцем невероятного количества вещей, которые младшему категорически запрещалось трогать. Последнее Акжол воспринимал не как запрет, а скорее как подробную инструкцию, где именно лежит самое интересное. Они дрались, мирились, жаловались друг на друга родителям, а через час уже объединялись, если опасность исходила извне. С возрастом необходимость постоянно выяснять, кто сильнее и кто прав, исчезла сама собой. Когда Мейрамбек женился и появились две дочери, и старший брат мог сколько угодно изображать главу собственного семейства, но Акжол с удовольствием напоминал ему, что мужчина, живущий в доме с матерью, женой и двумя дочерьми, не имеет права слишком уверенно рассуждать о власти. Мейрамбек обычно отвечал, что холостому младшему брату вообще запрещено давать советы по семейной жизни до тех пор, пока тот хотя бы раз не попробует утром одновременно найти детский носок, подписать школьную бумагу и понять, на что именно обиделись две женщины в разных комнатах.

Жанна вошла в семью спокойно, без попыток что-либо завоёвывать, и постепенно стала её неотделимой частью. С Раушан они могли вместе готовить, смеяться и обсуждать домашние дела, а через час тихо раздражаться друг на друга из-за какой-нибудь кастрюли или замечания, сказанного не тем тоном. С Мейрамбеком они иногда ссорились у себя в комнате вполголоса, надеясь, что остальные ничего не слышат, хотя в этом доме подобная надежда была проявлением почти детского оптимизма. Алина и Данель добавили в семейную жизнь окончательный хаос. Дядю Акжола они обожали именно за то, за что родители периодически хотели выгнать его из воспитательного процесса: он приносил сладости перед ужином, соглашался на сомнительные детские авантюры и совершенно серьёзно мог поддержать племянниц в споре о том, что лечь спать на полчаса позже — фундаментальное право человека. Раушан возмущалась, Жанна грозила ему последствиями, Мейрамбек требовал не портить детей, а Акжол искренне не понимал, каким образом две конфеты способны уничтожить воспитательную систему, которую трое взрослых строили годами.

Особенное место в этом доме занимала Аида — мать Берикхана и бабушка Акжола. Она никогда не пыталась быть главной и почти не вмешивалась в мелкие семейные споры, но стоило ей заговорить серьёзно, как прислушивались даже те, кто обычно относился к её предчувствиям с улыбкой. Аида обладала странной способностью чувствовать события раньше, чем они приобретали форму. Она могла внезапно попросить кого-нибудь не ехать привычной дорогой, посоветовать повременить с решением или, наоборот, сказать: «Не бойся, соглашайся», — хотя никто ещё не успел рассказать ей о своих сомнениях. Иногда ничего особенного не происходило, и Берикхан шутил, что мать опять видит знаки там, где остальные видят обычный вторник. Но иногда происходило. Тогда уже никто не шутил. Сама Аида никогда не называла это даром. Она лишь пожимала плечами: «Чувствую». Для маленького Акжола бабушкины странности были такой же естественной частью мира, как Раушанины пироги или отцовские инструменты.