Два пламени

Но настоящая перемена произошла уже после ее замужества.

Аида вышла замуж молодой, как тогда было принято, и довольно быстро стала матерью. Жизнь была простой и тяжелой: хозяйство, дети, работа, заботы, болезни, радости, похороны и свадьбы. Никаких особых чудес в ней не было. Она сама считала себя совершенно обычной женщиной. Пока однажды не увидела во сне женщину, которой еще не знала. Это был странный сон. Аида стояла посреди огромной степи. Вокруг не было ни домов, ни людей, только бесконечная трава, уходящая к горизонту. Вдалеке появилась женщина в светлом платье. Она шла медленно, но с каждым шагом становилась все ближе. Лица Аида не видела, зато увидела ее глаза. Проснувшись, она почему-то произнесла вслух: — Царевна. Сама не знала, почему сказала именно это.

Через много лет, когда у Раушан родился Акжол, Аида впервые почувствовала, что этот сон был связан именно с ним. Мальчик появился на свет крепким, громким и упрямым. Он не любил лежать спокойно, рано начал ползать, а потом и ходить, постоянно норовя куда-нибудь забраться. Раушан уставала от его бесконечной энергии, Берикхан смеялся, что из сына вырастет человек, которому никогда не сидеть на месте, а Аида просто наблюдала. Она часто брала внука на руки и долго смотрела на него. — Что ты там высматриваешь? — однажды спросила Раушан. — Дорогу. — Какую еще дорогу? Аида улыбнулась. — Его. Раушан тогда рассмеялась, решив, что свекровь опять говорит загадками. Но однажды, когда Акжолу было лет пять или шесть, он заснул у нее на руках. Аида поправила одеяло, провела ладонью по его волосам и вдруг почувствовала то самое состояние, которое знала с детства. Перед глазами словно на мгновение вспыхнул образ. Она увидела взрослого Акжола. Увидела мужчину, которым он еще только должен был стать. И рядом с ним — женщину. Неясную, словно окруженную светом. Аида не увидела ни ее одежды, ни лица. Только почувствовала невероятное спокойствие, которое исходило от этой женщины. И тогда она впервые сказала: — Царевна.

Раушан, находившаяся рядом, рассмеялась. — Опять ты за свое. Аида не стала объяснять.

С этого времени слово «царевна» стало ее маленькой тайной. Когда Акжол подрос, Аида иногда говорила ему: — Не торопись жениться. — Почему? — Тебе еще предстоит встретить свою. — А если я уже встретил? Аида внимательно смотрела на него. — Ты бы не спрашивал. Он смеялся, а она качала головой. Акжол и не торопился с женитьбой.

Аида никогда не пыталась распоряжаться жизнью внука. Она могла предупредить, сказать о своём ощущении, но решение всегда оставляла ему: даже увиденная ею дорога не означала, что человек непременно по ней пойдёт. Человек всегда мог свернуть в сторону, сделать другой выбор, испугаться, отказаться, не заметить того, кто пришел в его жизнь. И именно поэтому она никогда не говорила Акжолу: «Ты должен жениться на той или этой». Она лишь ждала.

Салтанат впервые появилась перед ней уже взрослой девушкой, и Аида почти сразу почувствовала внутреннее сопротивление. Салтанат была красивой, ухоженной, умела улыбаться так, что мужчины задерживали на ней взгляд. Она прекрасно знала цену своей внешности и умела производить нужное впечатление. Но Аида смотрела глубже. Она заметила, как девушка смотрит на Акжола, когда думает, что никто не видит. В этом взгляде было многое — интерес, расчет, привычка оценивать, но почти не было того беззащитного чувства, которое Аида однажды увидела во сне рядом с внуком. Старуха ничего не сказала. Она только вздохнула. Позже Раушан спросила: — Тебе она совсем не нравится? Аида долго молчала. — Она красивая. — И? — Красота еще никогда не была доказательством счастья. Раушан нахмурилась. — Аида, не начинай. — Я и не начинаю. Я просто вижу. Аида и не пыталась доказывать свою правоту. Сказав то, что считала нужным, она обычно замолкала: дальше человеку всё равно предстояло жить и выбирать самому.

Годы шли. Аида старела, ее волосы становились белыми, движения — медленнее, но странная способность никуда не исчезала. Иногда она видела будущее во сне, иногда — в коротких вспышках, иногда просто знала что-то, чему не находила объяснения.

А потом наступил день, когда она впервые увидела женщину. Не вживую. Во сне. Аида стояла на берегу моря. Перед ней бушевала вода, а над горизонтом горело необыкновенное небо. По поверхности моря шла женщина с рыжеватыми волосами. Она не тонула и не боялась воды. Она просто шла навстречу. Аида посмотрела на нее и сразу поняла. Это была та самая женщина. Та самая «царевна», которую она увидела много лет назад возле маленького спящего Акжола. На этот раз Аида проснулась не испуганной, а спокойной. Она долго лежала в темноте, глядя в потолок. Потом тихо произнесла: — Наконец-то. И впервые за много лет ей стало страшно не за будущее. Ей стало страшно за Акжола. Аида не знала, как именно всё случится. Она слишком долго жила, чтобы ждать от судьбы прямых дорог: между людьми могли встать расстояние, ошибки, чужие решения и боль. Но после этого сна у неё осталось упрямое ощущение, что встреча всё равно состоится и бесследно для Акжола не пройдёт.

Раушан и Берикхан прожили вместе большую часть своей жизни, и со стороны их семья всегда казалась удивительно прочной — не той показной прочностью, которую демонстрируют на людях, а настоящей, выработанной годами совместной жизни, когда два человека уже давно научились понимать друг друга по одному взгляду, по интонации, по тому, как закрывается дверь или ставится на стол чашка чая.

Раушан была преподавателем казахской литературы. Школа стала для нее не просто местом работы, а частью жизни, почти продолжением собственного дома. Она знала произведения классиков не только по учебникам: многие стихи и строки помнила наизусть, могла среди обычного разговора вдруг привести цитату, которая удивительным образом точно подходила к ситуации. Для нее литература никогда не была набором фамилий, дат и названий произведений. Она видела в ней человеческую жизнь — любовь, предательство, достоинство, слабость, мужество, одиночество, способность человека ошибаться и все-таки пытаться стать лучше. На уроках Раушан была требовательной. Она не любила, когда ученики механически заучивали текст, не понимая его смысла. Могла спокойно выслушать длинный пересказ, а потом спросить: «А ты сам как думаешь?» — и этим простым вопросом поставить ученика в тупик сильнее, чем самая сложная контрольная. Ей было важно не только, чтобы дети знали литературу, но и чтобы они умели чувствовать слово. Она вообще была человеком слова. Если Раушан что-то говорила, то редко бросала слова на ветер. Даже в семейных спорах она могла долго молчать, слушая остальных, а потом произнести несколько фраз — и спор неожиданно заканчивался, потому что возразить было нечего.

Берикхан был совершенно другим. Он много лет работал инженером-строителем по мелиорации. Его жизнь была связана с землей, водой, расчетами, проектами, каналами, оросительными системами и тем огромным, сложным хозяйством, благодаря которому сухая земля могла становиться плодородной. Он привык мыслить конкретно: если есть проблема, ее нужно не обсуждать бесконечно, а найти причину, просчитать последствия и исправить. Берикхан мог часами смотреть на чертежи, делать пометки карандашом, спорить с коллегами о каких-нибудь уклонах, пропускной способности каналов или состоянии сооружений. Он уважал точность и терпеть не мог приблизительности. — «Наверное» — это не инженерное слово, — любил повторять он. Раушан в ответ улыбалась: — А человек — не чертеж, Берикхан. Его не всегда можно рассчитать. — Поэтому с людьми и сложнее, чем с водой, — отвечал он. И в этом они были совершенно разными. Раушан привыкла искать причину человеческого поступка. Берикхан — причину технической неисправности. Она спрашивала: «Почему он так поступил?» Он спрашивал: «Где ошибка в расчете?» Она верила в силу чувства и слова. Он — в цифры, опыт и ответственность. Но именно эти различия и сделали их хорошей парой.

Берикхан мог быть человеком довольно суровым. В молодости особенно. Он много работал, часто отсутствовал дома, уезжал в командировки, возвращался уставшим, с запахом дороги, пыли и ветра на одежде. Он не был из тех мужчин, которые любят долго говорить о своих чувствах. Если любил — делал. Если переживал — молчал. Если боялся за семью — начинал еще больше работать. Раушан сначала пыталась заставить его разговаривать. — Ты можешь хоть иногда сказать, что чувствуешь? Берикхан смотрел на нее с искренним недоумением. — А что тут говорить? — Всё. — Я же дома. Для него это действительно было доказательством любви. Если он возвращался домой, приносил продукты, чинил то, что сломалось, заботился о детях, помогал Раушан, когда она уставала, — разве этого было недостаточно? Со временем Раушан поняла его язык. А Берикхан научился понимать ее. Когда Раушан приходила после тяжелого рабочего дня и начинала рассказывать о своих учениках, он мог сначала сделать вид, что не слушает, продолжая читать газету или смотреть новости, но потом вдруг вставлял короткое замечание, показывая, что слышал каждое ее слово. Иногда он даже пытался рассуждать о литературе, хотя Раушан прекрасно знала, что ее муж предпочитает технические журналы романам. — Ты вообще понял, о чем я рассказываю? — спрашивала она. — Конечно. — И что ты думаешь? Берикхан некоторое время молчал. — По-моему, он сам виноват. Раушан смотрела на него несколько секунд, а потом начинала смеяться. — Берикхан, это произведение Абая. — Ну и что? — Там не всё так просто.

— У вас, филологов, вообще ничего простого нет. Она смеялась, а он недовольно качал головой, хотя уголки его губ тоже едва заметно поднимались.

Детей они воспитывали по-разному. Раушан старалась объяснять. Берикхан — показывать примером. Если Акжол совершал ошибку, мать могла долго говорить с ним, разбирая причины его поступка, спрашивая, что он чувствовал, что хотел сделать и почему получилось иначе. Берикхан мог выслушать весь разговор, а потом сказать всего несколько слов: — Сделал ошибку — исправь. Но второй раз такую же не повторяй. Акжол иногда считал отца слишком строгим, особенно в юности. Ему казалось, что Берикхан требует от него слишком многого, мало хвалит и редко показывает, что гордится сыном. Только став взрослым, Акжол понял, что отец гордился им постоянно. Просто выражал это иначе. Берикхан никогда не говорил соседям: «Мой сын — молодец». Зато мог случайно упомянуть в разговоре: — Акжол сам квартиру купил. Ипотеку выплатил. И в этих нескольких словах было больше гордости, чем в длинной похвале.

Раушан была мягче, но и у нее был свой характер. Ее невозможно было назвать слабой женщиной. За спокойным голосом и интеллигентными манерами скрывалась твердая воля. Если она считала что-то неправильным, переубедить ее было почти невозможно. Именно поэтому в семье все прекрасно знали: если Берикхан — стена, то Раушан — фундамент.

А между ними существовала еще Аида. Мать Берикхана, свекровь Раушан, бабушка Мейрама и Акжола. С Аидой Берикхан старался не спорить. Не потому, что боялся мать. Просто давно понял: спорить с женщиной, которая смотрит на тебя своими темными внимательными глазами и после десятиминутного молчания говорит одну фразу, от которой становится не по себе, — занятие совершенно бесполезное.

Раушан иногда посмеивалась над свекровью, но в глубине души всегда прислушивалась к ее словам. Берикхан же относился к странностям Аиды с осторожным скептицизмом. Он не отрицал того, чего не мог объяснить, но и не собирался признавать все ее предсказания правдой. — Мама, — говорил он, — если бы вы знали будущее, давно бы уже сказали, когда я выйду на пенсию. Аида смотрела на него поверх очков. — Ты и так знаешь. — Когда? — Когда перестанешь работать. — Вот это очень точное предсказание. Раушан обычно смеялась, а Аида лишь качала головой.

Так и жили — три поколения под одной семейной историей, где один человек верил в силу слова, другой — в силу расчета, а третья точно знала о жизни нечто такое, чего не было написано ни в одной книге и не помещалось ни в одну инженерную формулу. И именно в этой семье вырос Акжол — человек, которому от матери досталась способность чувствовать, от отца — привычка отвечать за свои решения, а от бабушки — странная, почти необъяснимая тяга верить, что за видимой жизнью существует еще одна, невидимая дорога, которую человек замечает только тогда, когда судьба сама ставит его перед ней.

Мейрамбек был старшим сыном Раушан и Берикхана, первым ребенком, на котором родители когда-то учились быть родителями. На нем в детстве лежало больше ответственности, чем на Акжоле: ему чаще напоминали, что он старший, что должен подавать пример, уступать младшему брату и помогать отцу. Он рано привык чувствовать себя частью семейного механизма, где каждый должен знать свое место и выполнять свою часть работы. Акжол появился позже и с самого детства был для Мейрамбека одновременно младшим братом, которого нужно было защищать, и вечным источником мелких неприятностей. Они могли спорить из-за пустяков, драться в детстве, обвинять друг друга перед родителями, а через десять минут уже сидеть рядом, будто ничего не произошло. С годами детская соперничающая привязанность превратилась в спокойную братскую близость, в которой не требовалось много слов.

После женитьбы Мейрамбек не стал отделяться от родителей. Вместе с Жанной они остались жить в доме Раушан и Берикхана, и постепенно в нем стало еще шумнее. У Мейрамбека и Жанны родились две дочери — Алина и Данель, и теперь по утрам дом просыпался раньше всех не из-за взрослых, а из-за детских голосов, топота маленьких ног и вечных поисков то заколки, то игрушки, то второй туфельки, которую Данель каким-то чудом умудрялась потерять прямо посреди комнаты.

Мейрамбек был человеком спокойным, семейным, иногда даже слишком терпеливым. Он не любил выносить домашние проблемы наружу и считал, что если супруги поссорились, это их личное дело. Жанна придерживалась того же мнения, хотя именно она чаще первой начинала возмущаться, если считала, что муж ее не услышал. Поэтому их ссоры обычно происходили за закрытой дверью спальни и проходили почти шепотом. — Я тебе уже третий раз говорю, Мейрамбек, — раздраженно произносила Жанна, стараясь не повышать голоса. — А я тебя услышал. — Нет, не услышал. — Услышал. — Тогда почему опять сделал по-своему? После этого наступала тишина, а затем начинался новый раунд совершенно тихого семейного спора.

Раушан, находившаяся в соседней комнате, прекрасно понимала, что происходит. Она могла на мгновение замереть с чашкой в руках, прислушаться к приглушенным голосам за стеной, а потом совершенно невозмутимо продолжить свои дела. Вмешиваться она не собиралась. В конце концов, Мейрамбек давно вырос, у него собственная семья, и если муж с женой не могут решить, кто сегодня должен был забрать детей или почему кто-то опять оставил вещи не на своем месте, мать не обязана становиться судьей. Берикхан относился к этим семейным спектаклям еще проще. Услышав приглушенный голос Жанны, он делал телевизор немного громче и уходил туда, где было безопаснее всего — в свои мысли, новости или очередной инженерный журнал. Он считал, что мудрый мужчина не вмешивается в супружеский спор сына, если его об этом не просили. Аида же, если находилась в доме, иногда слушала происходящее с невозмутимым выражением лица. Она прожила достаточно долгую жизнь, чтобы знать: супруги могут тихо ругаться вечером, а утром вместе пить чай и обсуждать, что приготовить на ужин. — Помирятся, — спокойно говорила она, если Раушан начинала беспокоиться. — Откуда ты знаешь? Аида пожимала плечами. — Если бы не помирились, уже хлопнула бы дверь. И действительно, спустя какое-то время дверь комнаты открывалась, Мейрамбек выходил с таким видом, будто последние двадцать минут обсуждал с Жанной исключительно погоду, а следом появлялась Жанна, уже совершенно спокойная. И дом снова возвращался к обычной жизни.

Жанна была женщиной практичной, энергичной и достаточно самостоятельной. Она старалась держать под контролем детей, хозяйство и собственную жизнь, но совместное проживание с родителями мужа иногда требовало от нее особого терпения. Раушан не вмешивалась намеренно, но у нее были свои представления о том, как следует вести хозяйство и воспитывать детей. Жанна уважала свекровь, однако иногда внутренне раздражалась, когда слышала знакомое: «Я бы на твоем месте сделала иначе». Она могла промолчать. Могла улыбнуться. А вечером, уже в своей комнате, высказать Мейрамбеку всё, что накопилось за день. — Твоя мама опять сказала, что Данель слишком много сладкого ест. — Ну, может, действительно много. — Вот! Ты опять за нее! — Я не за нее. Я просто сказал... — Не надо. Мейрамбек замолкал. Он давно понял, что иногда самое разумное решение семейного конфликта — не продолжать его.

И все-таки Акжол любил этот дом. Любил своих родителей, привык к их присутствию, к голосу матери, к тяжелой поступи отца, к семейным разговорам за столом. Ему нравилось, что дочери растут рядом с бабушкой и дедушкой. Алина и Данель обожали Раушан и совершенно беззастенчиво пользовались слабостью Берикхана к внучкам. Берикхан, который когда-то мог одним взглядом заставить собственных сыновей выпрямиться и замолчать, перед внучками превращался в совершенно другого человека. — Дедушка, купи, — просила Данель. — Нет. — Почему? — Потому что у тебя уже есть. — Но я хочу другую. Берикхан смотрел на нее несколько секунд, затем тяжело вздыхал. — Какую? Жанна в этот момент обычно закатывала глаза. — Вот поэтому они вас и любят больше всех. — Я дедушка, — невозмутимо отвечал Берикхан. — Мне можно.

Алина была спокойнее и рассудительнее сестры. Она любила наблюдать за взрослыми, запоминала их разговоры и иногда совершенно неожиданно выдавала такую точную реплику, что Раушан не могла удержаться от смеха. Данель была живее, непосредственнее и эмоциональнее; она могла ворваться в комнату, забраться к дедушке на колени и сообщить какую-нибудь совершенно незначительную для взрослых, но невероятно важную для нее новость.

Так в доме Раушан и Берикхана жили сразу несколько поколений. Старики, привыкшие к своему порядку; взрослые дети со своими семьями; две маленькие девочки, которые еще не знали, что такое взрослые проблемы. Здесь могли спорить, обижаться, мириться, уставать друг от друга и снова собираться за одним столом.

А когда приезжал Акжол, дом становился еще оживленнее. Мейрамбек неизменно начинал подшучивать над младшим братом, Раушан пыталась накормить его всем сразу, Берикхан расспрашивал о работе, а Жанна следила за девочками, которые тут же начинали требовать внимания дяди.

И среди всего этого семейного шума Аида чаще всего сидела немного в стороне и наблюдала. Она видела, как выросли ее сын и невестка, как повзрослели внуки, как появились правнуки. Она видела то, чего не замечали остальные: кто к кому привязан, кто что скрывает, кто действительно счастлив, а кто лишь делает вид. Такой Акжол и возвращался сюда снова и снова — в шумный дом, где мать понимала его по голосу, отец учил отвечать за поступки, а бабушка Аида по-прежнему замечала то, мимо чего остальные проходили.

4. После сырға салу

Утро после сырға салу началось в доме Раушан раньше обычного и совсем не так, как должно было начинаться утро после хорошего семейного праздника. Казалось бы, вчера всё прошло достойно: обряд состоялся, родственники разъехались довольные, подарки были вручены, серьги заняли своё место в ушах будущей невестки, а многочисленные фотографии уже с ночи начали гулять по семейным чатам, собирая сердечки, пожелания счастья и неизбежные замечания тётушек о том, кто похудел, кто поправился и кто на общем снимке почему-то опять закрыл глаза. Но Раушан проснулась с тяжёлым чувством, которое не сумела ни объяснить себе, ни прогнать. Поэтому уже на рассвете она стояла на кухне и обращалась с кастрюлями так, словно именно они были виноваты в том, что одна короткая фраза, услышанная накануне, не давала ей покоя. Крышка с грохотом легла на столешницу, ложка звякнула о раковину, дверца шкафа закрылась чуть сильнее, чем требовалось, и даже хлеб Раушан резала с таким сосредоточенным раздражением, будто пыталась разделаться не с буханкой, а с собственными мыслями.

Аида сидела у окна, согревая ладони о пиалу с чаем, и некоторое время наблюдала молча. Она знала невестку слишком давно, чтобы спрашивать сразу. Раушан могла сердиться громко, но говорить о настоящей причине начинала только тогда, когда сама созревала до разговора. Поэтому Аида спокойно отпила чай, перебрала пальцами несколько бусин чёток и лишь после очередного особенно выразительного удара ножа о доску заметила: — Если хлеб перед тобой в чём-то виноват, скажи ему сразу. Может, признается. Раушан бросила на неё взгляд, в котором на мгновение мелькнуло желание рассмеяться, но настроение победило. — Камни, оказывается, могли быть и крупнее, — пробормотала она. Аида чуть приподняла брови. — Вот оно что. — Я вчера случайно услышала. Не собиралась подслушивать, проходила мимо комнаты. Она с подругами сидела, серьги рассматривала. И знаешь, что сказала? Красивые, мол, но камни могли быть крупнее. — Раушан снова взялась за нож, однако теперь уже медленнее. — Я не о цене, апа. Бог с ней, с ценой. Меня другое задело. Акжол сам выбирал эти серьги, ездил, смотрел, советовался, хотел, чтобы ей понравилось. Для него это был не просто подарок. А она первым делом размер камней оценила.

Аида не стала ни защищать Салтанат, ни соглашаться с Раушан. Покрутила пиалу в ладонях и спросила: — Ты только вчера это заметила? Раушан устало опёрлась ладонями о край стола. — Я давно чувствовала что-то. Потом сама себя одёргивала. Красивая девочка, молодая, привыкла к вниманию, мало ли какие у неё привычки. Акжол её любит столько лет. Разве я имею право выискивать в ней недостатки только потому, что она мне не родная? Я старалась принять её. Вчера особенно старалась. Когда серьги надевала, думала: всё, Раушан, хватит сомневаться, это выбор твоего сына. А потом услышала это её «покрупнее» — и точно что-то щёлкнуло. Аида поставила пиалу на блюдце. — Может, просто не оправдывай её заранее, — сказала Аида. — Посмотри дальше. — Вот именно этого я и боюсь. — Чего? — Что я увижу ещё что-нибудь, а Акжол — нет. Раушан замолчала. В этом и заключалась настоящая причина её тревоги. Раушан знала, что сына трудно назвать наивным. На работе он быстро замечал, когда ему недоговаривают или пытаются переложить на него чужую ответственность. Но Салтанат была рядом столько лет, что Акжол уже не рассматривал её со стороны. Для него она давно вошла в привычный порядок вещей: звонки, встречи, общие планы, обещание когда-нибудь пожениться. Раушан и сама не могла сказать, где там заканчивалась любовь и начиналась многолетняя привычка быть вместе.

— Я боюсь, что он просто привык её любить, — тихо призналась Раушан. Аида посмотрела на неё поверх пиалы. — Всё равно сам разберётся. — А если поздно? — Тогда будет поздно. Мы с тобой за него это не проживём. Несколько секунд они молчали. За окном просыпался обычный день, во дворе хлопнула калитка, где-то залаяла собака, а из комнаты донёсся сонный детский голос — одна из внучек Мейрамбека, очевидно, уже проснулась. Дом постепенно возвращался к своей привычной жизни, но Раушан казалось, что после вчерашнего обряда что-то едва заметно сдвинулось. Она вспомнила старую историю, которую слышала много лет назад, и спросила почти нехотя: — Апа, ты ведь помнишь, что говорила Акжолу про царевну? Аида улыбнулась одними глазами. — Такое не забывают. — Ты когда-нибудь думала, что это Салтанат? — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. Раушан даже выпрямилась. — Совсем? — Совсем. — Почему? — Потому что я её не увидела. — Кого? — Ту, о которой говорила. Аида снова взяла пиалу. — Только Акжолу этого не говори, — добавила Аида. — Он взрослый. Сам разберётся. А если ошибётся — значит, будет разбираться ещё раз.

К вечеру дом притих. После праздника все устали, телефоны наконец перестали бесконечно звонить, Мейрамбек с Жанной занимались своими делами, девочки возились в комнате, Берикхан смотрел новости, а Акжол написал матери, что задержится на работе, но потом заедет и, скорее всего, останется ночевать. Раушан почти успела убедить себя, что утренний разговор с Аидой был всего лишь следствием усталости, когда в дверь позвонили. На пороге стояла Салтанат. Она приехала одна, в светлом пальто, с аккуратно уложенными волосами и безупречным макияжем, а в ушах ярко мерцали вчерашние изумруды. Первым движением, едва переступив порог, она коснулась серьги, словно всё ещё не могла привыкнуть к новому украшению. — Акжол ещё не приехал? — спросила она после приветствия. — На работе, — ответила Раушан. Разочарование промелькнуло на лице Салтанат, но тут же исчезло. — Тогда подожду, если можно. — Заходи.