Наездница последнего дракона

Первую пустую деревню мы увидели через два часа, и Аш заметил её раньше меня. Через связь пришло беспокойство, короткое и острое, и он сам, без моей просьбы, пошёл ниже. Я посмотрела вниз. Дома стояли в распадке у ручья, каменные, с тёмными крышами, и над ними не было ни одного дымка. Ворота загона открыты. На дороге у последнего дома лежала перевёрнутая телега, и рядом с ней что-то рассыпанное, светлое, — я пригляделась и поняла, что это зерно.

— Сажай его за деревней, на выгоне, — сказал Кайрен.

Посадка вышла страшной. Аш пошёл вниз по крутой дуге, выбросил лапы, ударил ими в землю так, что меня бросило вперёд, на шею дракона, и если бы не руки Кайрена, я бы вылетела из седла. Мы проехали по мёрзлой траве юзом, взрывая дёрн, и остановились. Я сидела, не в силах отпустить петли. Пальцы свело.

— Отпусти, — сказал Кайрен. — Мы на земле.

Я отпустила. Руки дрожали. Кайрен спешился первым и протянул мне руку снизу, и я её взяла, потому что сама слезть не смогла бы.

Деревня называлась Белый Ручей. Это я узнала позже, от Кайрена, который знал здесь каждую деревню по имени. Тогда она была просто домами — семью или восемью, — и тишиной.

Мы шли по улице, и Кайрен держал меч в руке. Я держалась у него за плечом. Аш остался на выгоне, но я чувствовала его внимание, тяжёлое, пристальное, направленное на нас, и от этого было не так страшно, как могло бы быть.

Двери в домах были открыты. В первом доме на столе стояли миски с недоеденной кашей, на лавке лежала детская рубашка, недошитая, с иголкой, воткнутой в ворот. В очаге — остывшая зола. Во втором — то же самое. Люди ушли, не доев и бросив всё.

— Ушли на огни, — сказал Кайрен, осматривая второй дом. — Все деревни знают, что делать, когда горят огни. Бросить всё и идти на север, к замку.

— Значит, они живы? — спросила я.

— Если успели, — ответил он.

Он вышел на улицу и пошёл к последнему дому, у перевёрнутой телеги. Я пошла за ним и остановилась у телеги. Рядом с рассыпанным зерном на снегу виднелись следы. Много следов, и все вели в одну сторону — на север, в горы. И одна цепочка, отдельная, маленькая, детская, вела обратно, к последнему дому.

Я подняла голову. Дверь последнего дома была закрыта, единственная во всей деревне.

— Кайрен, — сказала я.

Он уже видел. Он подошёл к двери и толкнул её, и она открылась с долгим скрипом, и из темноты пахнуло холодом и чем-то сладковатым, тяжёлым, от чего у меня сразу свело желудок. Я знала этот запах. Я узнала его в развалинах.

Кайрен вошёл первым. Я пошла следом, хотя он сделал мне знак рукой, чтобы я осталась.

В доме было темно, ставни закрыты. Когда глаза привыкли, я увидела старика. Он сидел на лавке у остывшего очага, прямо, в тулупе, положив руки на колени, и смотрел на дверь. Рядом с ним, на полу, у его ног, лежала девочка лет восьми, свернувшись калачиком, и старик одной рукой держал её за плечо.

— Он не пошёл, — сказал Кайрен тихо. — Старые часто не идут. Не могут. Остаются дома.

— А она?

Кайрен не ответил. Он смотрел на старика, и старик пошевелился.

Сначала рука, та, что лежала на плече у девочки. Пальцы сжались, неумело, как сжимаются у человека, который впервые учится двигать рукой после паралича. Потом голова, повернувшись к нам на неправдоподобно долгом движении, до упора, и глаза, затянутые той же белёсой плёнкой, которую я уже видела. Изо рта у него не шёл пар.

Кайрен шагнул вперёд так быстро, что я не успела ничего понять. Меч описал короткую дугу, свистнул, и голова старика упала на пол и откатилась под лавку. Тело осталось сидеть. Руки ещё несколько мгновений шевелились на коленях, пальцы сжимались и разжимались, а потом замерли.

Кайрен опустился на колено рядом с девочкой. Я смотрела, как он кладёт ладонь ей на спину, и мне было страшно дышать.

— Живая, — сказал он. — Спит. Или без сознания.

Я выдохнула и только тут поняла, что всё это время не дышала. Он поднял её на руки. Она была маленькая, в заплатанном платье и в огромных войлочных сапогах не по размеру, и на её щеке, там, где она прижималась к полу, отпечатались доски. Она не проснулась. Я подошла ближе и увидела её лицо — бледное, с синими губами — и потрогала щёку. Щека была холодная, но под пальцами, на шее, где кожа тоньше, я почувствовала слабый частый стук.

— Она вернулась за ним, — сказала я. — Все ушли, а она вернулась. За дедом.

— Да, — сказал Кайрен.

— И он её не тронул, — сказала я, всё ещё не веря.

Кайрен посмотрел на меня. Он держал девочку на руках, прижимая к груди, и на его лице впервые проступило то, чему я не могла подобрать имени, только знала, что холодом это не было.

— Он умер недавно, — сказал он. — Может быть, этой ночью. Мёртвые встают не сразу. Если бы мы прилетели на час позже...

Он не договорил, в этом не было нужды. Мы вынесли девочку на улицу. Я сняла с себя куртку и завернула её, и она по-прежнему не просыпалась, только вздохнула и чуть повернула голову. Кайрен молча смотрел, как я это делаю, и ничего не говорил про холод, хотя я осталась в одной рубахе и меня сразу начало трясти.

— Он возьмёт её? — спросил Кайрен, глядя на выгон, где лежал Аш.

— Не знаю, — сказала я и, подумав, добавила: — Спрошу.

Я спросила без слов. Просто посмотрела на девочку, на её синие губы, на огромные сапоги, и позволила тому, что я чувствовала, пойти по связи к нему. Ответ пришёл сразу, ровное согласие без колебаний. Вопроса он здесь, похоже, вообще не видел.

— Возьмёт, — сказала я.

Кайрен кивнул. Мы пошли к выгону, где Аш уже поднимал голову нам навстречу.

Седловину мы увидели к полудню. Перевал между двумя белыми вершинами оказался узким, с отвесными стенами, и Аш прошёл через него низко, почти задевая крыльями скалы, и вынырнул с другой стороны, над долиной. Девочка спала у меня на коленях, завёрнутая в куртку, прижатая ремнём. Кайрен держал нас обеих — одной рукой петлю, другой меня за пояс, — и от него мне на спину шло тепло.

Долина лежала внизу — широкая, длинная, с рекой посередине, скованной льдом, и с дорогой вдоль реки. По дороге шли мёртвые.

Я смотрела на них и долго не могла понять, что вижу. Сначала я приняла их за тёмную полосу, ещё одну реку, текущую рядом с первой. Широкая, медленная, от горизонта до горизонта. Потом Аш пошёл ниже, и полоса распалась на точки, и точки стали людьми.

Они шли строем, и это было самое страшное. В фильмах про зомби мертвецы бредут толпой, эти же шли ровными колоннами, одна за другой. Ржавые кольчуги, истлевшие плащи, оружие в руках. У многих не было лиц. Шли медленно, в ногу, мерным шагом, и мне чудилось, что даже здесь, наверху, от этого шага гудит воздух. Сто лет назад эти люди умерли в Драконьих войнах. Теперь они шли на север.

Голова колонны терялась за поворотом долины на севере, хвост уходил за южный горизонт. Ни начала, ни конца я разглядеть не могла.

— Сколько их? — спросила я.

Кайрен не ответил. Я обернулась: он смотрел вниз, и лицо у него было такое, какое, наверное, бывает у человека, который считает и не может сосчитать.

Через связь ко мне хлынуло то, что чувствовал Аш, и это было хуже всего. Он их узнавал, пусть не всех. Он помнил гербы, вытертые теперь до неузнаваемости, и помнил этих людей живыми. Он был здесь сто лет назад, в этом небе, над этими полями, и под ним гибли тысячи, и среди них были те, кого он знал. И теперь они шли по дороге, мёртвые, с белыми глазами, и не узнавали никого.

Его ярость пришла следом, медленная, как движение ледника. Она поднималась в нём из такой глубины, что я почувствовала её, как чувствуешь подземный толчок, когда сначала ничего нет, а потом дрожит всё сразу. У меня стиснулись зубы, руки на петлях свело.

— Он хочет их сжечь, — сказала я. Голос вышел хриплым.

— Всех не осилит, — сказал Кайрен. — Их слишком много, и он устал.

— Он всё равно хочет, — сказала я.

Кайрен помолчал. Потом наклонился вперёд, к самому моему уху.

— Тогда хвост. Последние ряды. Там, где долина сужается. Если ударить там, они не смогут обойти, и огонь пойдёт по всей ширине. — Он указал рукой вниз, на юг, туда, где долина сжималась между скалами. — Одним заходом. Потом сразу вверх. Не задерживаться.

Я посмотрела на девочку у себя на коленях. Она по-прежнему спала.

— С ней? — спросила я.

— С ней на землю мы не сядем. Сядем — не взлетим обратно, пока они рядом, — ответил Кайрен. — Держи её крепче. И держись сама.

Как сказал классик: что мертво, умереть не может. Но если это мёртвое всё ещё шевелится, ему придётся столкнуться с очищающим от скверны огнём моего питомца.

Я не произнесла этого вслух, только подумала, но, видимо, так громко, что Аш услышал. Через связь пришла короткая волна, сухая и злая, очень близкая к смеху. Он был согласен.

Я посмотрела на узкое место между скалами и захотела туда. Аш сложил крылья.

Мы упали вниз по крутой дуге, быстрее, чем тогда, над озером, и ветер ревел, и колонна мёртвых из тёмной полосы превращалась в ржавые шлемы и белые глаза, которые так и не поднялись вверх. Им было всё равно, они шли.

Я почувствовала, как в Аше разгорается огонь, и ни с чем знакомым сравнить это не могла. Жар поднимался из самой глубины его тела, из того места, где я чувствовала его сердце, поднимался вверх, по горлу, заполняя его целиком, и я чувствовала его как собственный: у меня в груди разожгли печь, и пламя рвалось наружу. Больно не было, было жарко и тесно до невыносимости, и хотелось, чтобы это вышло наружу как можно скорее.

Аш раскрыл пасть, и огонь вышел белым, с золотыми краями, ослепительным, таким ярким, что я зажмурилась и всё равно видела его сквозь веки. Он ударил в колонну, в узкое место между скалами, и растёкся по всей ширине долины, как вода, выплеснутая из ведра.

Я открыла глаза и заставила себя смотреть. Я ждала, что будет красиво, как в кино, с музыкой и полыхающим горизонтом. Музыки не было. Огонь лип к мёртвым, как смола, и они продолжали идти, горящие, молча, не поднимая рук к лицу. А потом падали на полушаге и рассыпались разом, целиком, как рассыпается пепел, если на него дунуть, в серую пыль, в которой не оставалось ни костей, ни железа. Кольчуги текли, как воск, камни под ними трескались.

И был запах горелого столетнего мяса. Я закашлялась, прижала к себе девочку, закрывая её лицо курткой.

Аш прошёл над колонной одним длинным заходом, извергая огонь, и когда он закрыл пасть, за нами тянулась полоса белого пламени от одной скалы до другой, в ширину всей долины. А потом он взмахнул крыльями и пошёл вверх.

Я обернулась, уже поднимаясь. Там, где секунду назад шли мёртвые, лежал ровный серый пепел, и над ним плясало белое пламя. А за пламенем колонна шла дальше. Ряды, которые не попали под огонь, шагали на север, даже не обернувшись.

Красивым это назвать было нельзя. Зато это работало.

Через связь ко мне шла усталость. Огромная, как после долгого бега. Огонь стоил ему дорого. Я чувствовала, как он дышит — тяжело, с хрипом, — и как медленнее работают крылья, и как ему хочется лечь. Я положила ладонь ему на шею, на чешую, горячую, как печная заслонка, хоть это ничего и не меняло. Но он почувствовал, и от него пришла короткая благодарность.

— Выше, — сказал Кайрен. — Уходим.

Я не ответила. Я смотрела вниз. Там, где огонь не достал, у самого края пламени, стояли люди.

Живые люди на конях. Пятеро или шестеро — они держались сбоку от колонны, на склоне, в стороне от дороги, и теперь, после огня, их было хорошо видно. Кони под ними пятились, храпели, вскидывали головы. Всадники осаживали их, и у всадников изо рта шёл пар.

Над ними трепетало знамя. Тёмно-зелёное, с золотой полосой наискось. Я не знала этого знамени. Но Кайрен знал. Я почувствовала это телом: как он напрягся у меня за спиной, как рука на моём поясе сжалась так, что стало больно.

От мёртвых они не прятались. Один из них, в первом ряду, поднял руку, и я увидела, как ближайшие мёртвые повернули головы в его сторону. Как повернули бы головы солдаты, услышав приказ.

Живые вели мёртвых.

— Орвенн, — сказал Кайрен у меня над ухом. Голос у него был тихий, ровный и такой холодный, что у меня по спине прошёл мороз. — Это знамя Орвенна.

Глава 5. Предатель

Всадники под зелёным знаменем развернули коней и пошли вверх по склону, прочь от огня, и Кайрен сказал мне в ухо одно слово: «Отрежь». Я не сразу поняла, что он имеет в виду, а потом увидела. Склон, по которому уходили всадники, упирался в седловину между двумя холмами, узкую, заросшую низким кустарником, и за ней начиналась пустая долина, где они могли уйти от нас по любой из десятка троп.

Я посмотрела на седловину и захотела оказаться там раньше них. Аш понял. Я почувствовала, как он собирается, как по его телу проходит усталость, тяжёлая после огня, и как он откладывает её в сторону, на потом, как откладывают мешок, чтобы поднять другой, поважнее. Крылья ударили по воздуху, мы пошли над склоном, обгоняя всадников, над самыми их головами. Кони внизу обезумели. Один встал на дыбы и сбросил седока, другой рванул в кусты и упал там вместе со всадником, и к седловине мы пришли первыми.

Посадка вышла лучше, чем в Белом Ручье. Я заранее вжалась в седло и прижала к себе девочку, Кайрен заранее держал меня за пояс, и когда Аш ударил лапами в гребень седловины, меня только тряхнуло. Он развернулся, раскрыв крылья во всю ширь, и заревел.

До этого я не слышала, как он ревёт. Он фыркал, пыхтел, смеялся своим закипающим чайником, а сейчас из его груди поднялся звук такой низкий и такой огромный, что с кустов посыпался снег. Он прошёл через седло, через мои кости, и девочка у меня на коленях проснулась и закричала. Я прижала её лицом к себе и держала, пока крик не стих.

Всадники остановились. Кони под ними крутились и храпели, люди держались в сёдлах, как могли. Их осталось четверо, пятый лежал ниже по склону, придавленный конём, шестой выбирался из кустов, хромая.

— Держи его здесь, — сказал Кайрен и спрыгнул на землю.

Он пошёл к ним один, пешком, с мечом в руке, против четверых конных, и сначала я не поверила, что он это делает. Потом поняла, что драться ему не придётся. За его спиной стоял дракон, и все четверо смотрели на дракона.

— Спешиться, — сказал Кайрен, не повышая голоса. — Оружие на землю. Кто побежит, того он сожжёт.

Аш выдохнул, и из ноздрей у него вырвались две струйки дыма с искрами. Через связь я знала, что огня в нём сейчас нет ни капли. Он выжег всё в долине, и внутри у него было пусто и горячо, как в печи, которая только что прогорела. Всадники этого не знали.

Трое спешились. Четвёртый, тот, что поднимал руку, отдавая приказы мёртвым, развернул коня и дал ему шпоры. Проехать он успел шагов десять. Кайрен сделал короткое движение рукой, в воздухе блеснуло, и конь рухнул на передние ноги с ножом в шее. Всадник перелетел через его голову и покатился по склону. Кайрен подошёл и ударил его рукоятью меча по затылку, коротко и точно, как бьют, чтобы оглушить.

Но перед тем, как упасть, всадник успел махнуть рукой в сторону долины. Я увидела это сверху, из седла. Там, внизу, от края колонны отделился отряд мёртвых, может быть, полсотни, и повернул к нашему склону. Они полезли вверх, неуклюже, цепляясь руками за камни и кусты, срываясь и снова поднимаясь. Им было некуда торопиться, и они не торопились. Они просто шли, и расстояние между ними и нами сокращалось с каждой минутой.

— Кайрен! — крикнула я.

Он обернулся, увидел и промолчал. Он развернулся к троим спешившимся и начал вязать их собственными поясами, быстро, ловко, не глядя на склон. Я смотрела на склон за него. Мёртвые поднимались. Уже можно было различить ржавые шлемы и то, что у переднего не было нижней челюсти. Аш у меня под ногами напрягся, и я почувствовала его раздражение, злое и бессильное. Он хотел жечь и не мог. Молодой из троих пленных, совсем мальчишка, с прыщами на подбородке, смотрел на склон и плакал без звука.

— Их нужно в замок, — сказал Кайрен, затягивая последний узел. — Живыми. Тех, кто может говорить.

— Он не возьмёт на спину пятерых, — крикнула я.

— Спроси его.

Я спросила, посмотрев на связанных и позволив себе подумать, что они нужны нам живыми. Аш ответил образом, первым настоящим образом с тех пор, как показал горящую крепость. Я увидела его собственные когти, огромные, изогнутые, и в них маленькое, сжатое, болтающееся над пропастью.

— Он понесёт их в лапах, — сказала я. — Двоих, больше не удержит.

Кайрен кивнул так, точно другого и не ждал. Он развязал молодого и худого, сказал им что-то короткое и толкнул прочь, в пустую долину, и они побежали вниз, спотыкаясь, не оглядываясь. Бородатого он оставил связанным, рядом с оглушённым. Вытащил у оглушённого из-под рубахи шнурок, на котором висела плоская серая пластина размером с ладонь, с вырезанными по краю знаками, посмотрел на неё мгновение и сорвал. Сделана она была из тёмного камня, тяжёлого даже на вид, и знаки по её краю, мелкие и угловатые, не походили ни на одну из букв, которые я уже видела на здешних стенах.

Передние мёртвые были уже в двадцати шагах. Я слышала, как скрипят по камням их сапоги и лязгает железо.

Аш повернул голову и посмотрел на них сверху вниз. Потом поднял хвост и одним широким ударом смёл передний ряд с гребня. Они покатились вниз, увлекая за собой тех, кто лез следом, ломаясь, теряя руки и головы, и склон на мгновение очистился. Мгновения хватило. Кайрен уже сидел позади меня.

— Бери, — сказал он.

Аш наклонился над связанными. От него шло презрение, холодное и древнее, как у того, кому приходится поднимать с пола то, что уронила собака. Он сомкнул когти вокруг бородатого, осторожно, очень осторожно, потом вокруг оглушённого, и бородатый закричал. Аш не обратил внимания. Мы оторвались от земли тяжело, с третьего взмаха, и когда я посмотрела вниз, мёртвые уже стояли на гребне там, где мы только что были, и задирали к нам белые глаза.

Полёт обратно я помню плохо. Ветер, крики снизу, из лап, которые сначала были громкими, потом тихими, а потом стихли, и я испугалась, что кто-то умер, но Кайрен сказал мне в ухо: «Обморок, это к лучшему». Девочка больше не спала. Она сидела у меня на коленях, завёрнутая в куртку, и смотрела вниз огромными глазами. Один раз она спросила очень тихо: «А деда?» Я не нашла ответа и только прижала её к себе крепче.

Усталость Аша шла ко мне с каждым взмахом сильнее, тупая и тяжёлая, и к середине пути я задыхалась сама, точно это я несла в когтях двух взрослых мужчин через горы. Он летел ниже и медленнее, подолгу скользил на неподвижных крыльях. Я положила ладонь ему на шею и держала её там до самого замка. Не знаю, помогало ли это ему. Мне помогало.

Замок показался на закате, красный от низкого солнца. Озеро под скалой лежало чёрное и гладкое, в нём отражались башни, и по этому отражению скользила наша тень, огромная, с провисшими от усталости крыльями. Над замковыми стенами уже зажгли факелы, и с высоты они выглядели как горсть искр, брошенная на тёмный камень. Аш опустился прямо во двор, потому что в Гнездо с грузом в лапах было не спуститься, и люди разбежались к стенам, в конюшнях забились кони, какая-то женщина закричала. Аш разжал когти. Двое связанных упали на камни, как мешки. Потом он и сам лёг посреди двора, положил голову на лапы и закрыл глаза.

Рейна уже шла к нам. Увидев девочку у меня на руках, она остановилась.

— Белый Ручей, — сказал Кайрен, спрыгивая. — Её дед умер ночью и встал.

Рейна ни о чём не спросила. Она протянула руки, и я отдала ей девочку, и та пошла к ней без сопротивления и уткнулась лицом ей в плечо. Рейна гладила её по спине неловко, как человек, который давно этого не делал и успел забыть как.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Ина, — ответила девочка ей в плечо.

— Пойдём, Ина. Тебе нужно поесть, а потом спать. В кухне у очага есть место, там тепло и собаки.

Они ушли. Я смотрела им вслед и думала, что никогда бы не поверила, что Рейна умеет держать детей.

Вернулась она быстро, одна, уже без девочки, и остановилась возле меня, глядя на спящего дракона. Руки у неё были в муке, видно, сама усаживала Ину у кухонного очага и совала ей хлеб.

— Ты отдала ей свою куртку, — сказала она. — В воздухе, над перевалами, в середине зимы.

— Ей было холоднее, — ответила я.

— Тебе нельзя болеть, — сказала Рейна тем же ровным голосом, каким объясняла мне правила замка. — Ребёнку можно. Ребёнка вылечат, а если не вылечат, это горе для одной семьи. Если сляжешь ты, он не взлетит. — Она кивнула на Аша. — Запомни это, наездница, и в следующий раз думай счётом. Сердцем тут думают все, кроме меня.

Я хотела возразить, что минуту назад, с Иной на руках, она сама считала плохо, но промолчала. Рейна постояла ещё немного, сдёрнула с себя шерстяной платок, накинула мне на плечи коротким сердитым движением и ушла в дом, не оглянувшись.

Пленных уволокли вниз, в подвалы под главной башней. Кайрен ушёл за ними, коротко бросив Брану несколько слов. Я осталась во дворе, рядом с Ашем. Уйти от него сейчас я не могла. Ноги держали плохо, руки тряслись, и через связь от него шла такая усталость, что мне самой хотелось лечь на камни и не вставать.

Двор понемногу оживал. Люди возвращались от стен, конюхи успокаивали лошадей, кто-то тащил вёдра к колодцу. На меня смотрели. Теперь я знала этот взгляд: страх пополам с неприязнью и ещё чем-то новым, чего утром не было. Они видели, как дракон опустил во двор двух пленных, как я слезла с него с ребёнком на руках. Кто-то из них, наверное, видел и белое зарево на юге, когда мы жгли колонну. Здесь хорошо умели читать небо.

Торн принёс мне свою куртку взамен той, что я отдала Ине, и молча накинул на плечи. Он постоял, глядя на спящего Аша, и спросил, видели ли мы южный дозор.

— Мы видели колонну, — сказала я. — Дозора не видели.

Торн кивнул, и лицо у него стало очень взрослым. Он рассказал, глядя на драконий бок, что в дозоре был его двоюродный брат, Ольмар, старше на три года, что Ольмар учил его ставить силки на зайцев и дразнил за то, что Торн боится высоты. Говорил он ровно, без слёз, и от этой ровности мне стало хуже, чем от слёз.

— Может, он ещё вернётся, — сказала я, сама себе не веря.

— Может, — ответил Торн, и по его голосу было ясно, что он тоже не верит. — А как это было? Когда он жёг?

— Страшно, Торн. И правильно. Одновременно, — ответила я, потому что подбирать слова не хотела.

Он больше ничего не спрашивал, только сел рядом на ступени колодца, и мы сидели так, пока небо не стало тёмно-синим. Аш дышал ровно и глубоко. Через связь от него уже не шло ничего, кроме сна, тяжёлого, тёмного и без сновидений, и я поймала себя на том, что прислушиваюсь к этому сну, как прислушиваются ночью к дыханию больного. Пока он дышал, мне было не так страшно.

Когда совсем стемнело, я встала. Торн поднялся было за мной, но я покачала головой, и он остался у колодца, рядом с драконом. Я пошла к главной башне.

Кайрен стоял на верхней ступени лестницы, ведущей в подвалы, и разговаривал с Браном. Увидев меня, он замолчал.

— Тебе не нужно туда спускаться, — сказал он.

— Нужно, — ответила я. — Это теперь мой мир. Я не хочу, чтобы от меня прятали, как он устроен.

Он помедлил. Потом повернулся и пошёл вниз, ничего не запретив, и я пошла следом.

Подвал был низкий, сырой, с каменным полом и с желобом вдоль стены, в котором стояла тёмная вода. Горели два факела. Бородатого и того, что носил пластину, привязали за руки к кольцам в стене. Оба пришли в себя и смотрели на Кайрена. Бран встал у двери, скрестив руки на груди, и посмотрел на меня тяжело, но промолчал.

— Что это? — спросил Кайрен, присев на корточки перед тем, что со шнурком, и показав ему серую пластину.

Пленный молчал. Он был молод, лет двадцати пяти, светловолосый, с тонким лицом, на котором наливался синяк. Смотрел он на Кайрена с ненавистью.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Кайрен.

— Знаю, — сказал пленный. — Вальт. Драконье отродье.

— Тогда ты знаешь, что я не трачу время. Я задаю вопрос, ты отвечаешь. Солжёшь — я узнаю.

— Я ничего тебе не скажу, — выплюнул пленный.

Кайрен кивнул, принимая ответ к сведению. Потом встал, повернулся к бородатому и, не меняясь в лице, одним движением вытащил из-за пояса нож и перерезал бородатому горло.

Я увидела это очень чётко и очень медленно. Лезвие вошло под челюсть слева и вышло справа. Бородатый дёрнулся, захрипел, кровь хлынула ему на грудь, тёмная в свете факелов, и он смотрел на Кайрена выпученными глазами, пытаясь что-то сказать. Потом его голова упала. Кровь ещё какое-то время текла по зелёному плащу, по золотой полосе на нём, на пол и в желоб, в тёмную воду.

Меня затошнило так, что я схватилась за стену. Отворачиваться я не стала. Я держалась за мокрый холодный камень и дышала медленно, через нос, заставляя себя смотреть, как бородатый затихает, как Бран у двери даже не шевельнулся, как Кайрен неторопливо вытирает нож о плащ мёртвого.