Наездница последнего дракона

И тогда Кайрен поднял голову и посмотрел на меня, в ту самую секунду, когда меня качнуло и я чуть не упала. Коротко, один раз, и отвёл глаза. Я не поняла, что было в этом взгляде.

Под грудиной шевельнулся Аш. Он спал там, наверху, во дворе, но сквозь сон дотянулся до меня, и я почувствовала его рядом. Он ничего не делал и ничего не показывал, просто был, огромный, тёплый и тяжёлый, и пол у меня под ногами перестал качаться. Я выпрямилась.

Молодой пленный стал белым, как бумага, и синяк на его лице проступил ещё ярче. Кайрен даже не посмотрел на мёртвого. Он бросил через плечо: «Бран. Голову. Пока не встал», — и Бран, не меняясь в лице, вытащил из-за пояса топор. Я услышала короткий глухой удар и не стала смотреть второй раз. Это было единственное, от чего я отвела глаза в тот вечер.

— Он был солдатом, — сказал Кайрен, снова опускаясь перед ним на корточки. — Он знал только то, что ему приказали, и мне был не нужен. Ты знаешь больше, раз носил это. Если будешь молчать, быстро ты не умрёшь. Я отвезу тебя обратно в Седловину и оставлю на дороге, связанным и без этой вещи. Посмотришь, как быстро они ходят.

Губы у пленного беззвучно шевелились. Кайрен ждал, подняв пластину к свету, и не повторял вопроса.

— Знак Серхана, — сказал пленный, и голос у него сорвался. — Кто его носит, того мёртвые не видят. Не трогают. И слушаются.

— Кто тебе его дал? — спросил Кайрен.

— Мой лорд, Эрвин из Хедде. А ему — король Орвенна.

— Зачем? — Кайрен не повысил голоса.

— Чтобы вести, — заговорил пленный быстро, точно боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить. — Мёртвые идут сами, куда им велено, но они не знают дорог. Их нужно водить через перевалы, через проходы, которые охраняются. Мы показываем, куда идти, и открываем ворота на заставах. За это нам платят.

— Кто платит и чем? — спросил Кайрен.

— Серхан, — ответил пленный и облизнул губы. — Золотом, старым, драконьим. Он знает, где лежат клады Драконьих домов, потому что мёртвые знают. Те, кто их закапывал. Он спрашивает, и они ведут. — Пленный сглотнул. — И обещаниями. Кто ему поможет, того королевства мёртвые обойдут. А когда север опустеет, помощникам достанется всё, что на нём было.

Тошнота отступила, и после неё осталась холодная пустая ясность. Я складывала услышанное так, как складывала на работе цепочки поставок. Армия огромная, медленная и не знает дорог. Королевства, которые её боятся, дают ей проводников и открывают проходы. Расплачивается Серхан золотом, которое ему выкапывают сами мёртвые, а сверх того продаёт обещание безопасности, которое ему ничего не стоит. Схема была простая и очень экономная. Попадись мне такой подрядчик в прошлой жизни, я бы переманивала его всеми силами.

— Сколько королевств? — спросила я.

Я не собиралась ничего говорить, слова вырвались сами. Бран у двери посмотрел на меня с таким удивлением, с каким смотрят на заговорившую стену. Пленный повернул голову.

— Ты наездница, — сказал он. — Та самая.

— Сколько королевств продалось Серхану? — спросила я снова, другими словами, чтобы он не решил, что может не отвечать.

— Точно не знаю, — ответил он, помедлив и переводя взгляд с меня на Кайрена. — Орвенн продался. Дастар тоже, я видел их людей на юге, у переправы. Про Лисс говорили. Говорили, что половина уже взяла золото, а остальные ждут, кто предложит больше.

Никто ничего не сказал. Факелы трещали, кровь бородатого капала в желоб всё реже.

— Где Серхан? — спросил Кайрен.

— Никто не знает. Он не показывается. Он говорит через мёртвых. Один из них подходит к тебе и говорит его голосом. — Пленного передёрнуло. — Я слышал это один раз и больше не хочу.

— Южный дозор, — сказал Кайрен. — Двенадцать человек. Шли через Седловину четыре дня назад.

— Мы были с колонной, — ответил пленный тише, чем раньше, и отвёл глаза. — Они вышли на нас из-за поворота, их было мало. Мы велели мёртвым.

Кайрен поднялся и встал над ним. Лицо его в свете факела было неподвижным, и от этой неподвижности у меня по спине побежал холод. Бран шагнул от двери, но Кайрен, не оборачиваясь, поднял руку, и тот замер.

— Уведи его, — сказал Кайрен. — Запри. Дай воды и хлеба. Он ещё понадобится.

Бран отвязал пленного и поволок к выходу. Тот не сопротивлялся. На пороге он обернулся и посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул странный, болезненный интерес, которого я не поняла.

Мы остались вдвоём, если не считать мёртвого у стены. Кайрен стоял ко мне спиной.

— Двенадцать человек, — сказал он. — Я знал их всех. Одного я сам учил держать меч, когда он был младше Торна.

Я подумала про Торна у колодца, про Ольмара, который учил его ставить силки, и промолчала. Всё, что приходило на ум, было бы фальшивым.

— Ты не ушла, — сказал он наконец. — Почему?

— Потому что решила смотреть, — ответила я. — Если я здесь живу, я должна знать, как здесь живут. Отвернусь один раз, потом буду отворачиваться всегда.

Он обернулся и посмотрел на меня долго, и в его светлых глазах было то, чего я раньше в них не видела. Похоже на признание, хотя уверенности у меня не было.

— Он был всего лишь солдатом, — сказала я, кивнув на бородатого. — Его просто поставили в ту колонну.

— Он шёл с теми, кто скормил мёртвым моих людей, — сказал Кайрен.

Я выдержала его взгляд. Спорить я не стала, соглашаться тоже. Я видела, зачем он начал с бородатого, а не с угроз: второй пленный поверил сразу и сразу заговорил. Это было жестоко и точно, и мне предстояло научиться жить рядом с этой точностью.

— Мы узнали, что нужно, — сказал Кайрен. — Только ничего это не меняет. Половина королевств продана, другая за меня воевать не станет, меня там ненавидят сильнее, чем боятся Серхана. — Он помолчал. — У меня есть замок, пара сотен воинов и дракон, который летает только с тобой. А ты летать не умеешь.

В его голосе не было упрёка, только итог, подведённый в конце долгого дня. Он повертел в пальцах серую пластину и спрятал её за пазуху, к той цепочке, которую снял с седого в сожжённой крепости. Я вспомнила, как он ходил тогда между мёртвыми и называл их по именам.

— Их ведут живые, — сказала я. — Без проводников колонна не найдёт перевалов. Если убирать проводников, мёртвые пойдут медленнее.

— Верно, — согласился он. — Только Серхан купит новых, золота у него больше, чем у меня людей. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Но думаешь ты правильно. Об этом я поговорю с Рейной.

— А то, что умеете вы? — спросила я. — Вы летали на нём десять лет.

— Я сидел на нём десять лет, — ответил Кайрен. — Он нёс меня, куда я велел, когда сам этого хотел, и ни разу не дал почувствовать, как он летит. В библиотеке остались записи Драконьих домов. Их сто лет никто не открывал, кроме меня. Там написано, как учат наездников. Там написано всё, кроме того, что делать, если дракон тебя не пускает.

Он сказал это спокойно, и я поняла, что за этой фразой стоят годы, о которых он рассказывать не станет. Мне захотелось спросить, сколько раз он открывал эти записи ночью, один, при свече, но я не спросила. Такие вопросы задают, когда готовы услышать ответ, а я пока не была готова.

Перед глазами у меня стояли связь, раскрывшаяся в воздухе, как раскрывается ладонь, белый огонь, льющийся в долину, и колонна, которая шла дальше, даже не заметив. И Аш, едва дотянувший до замка. Он и сейчас спал там, наверху, и его сон был тяжёлым и тёмным, а завтра ему снова понадобятся силы, и послезавтра, и я не знала, откуда он их возьмёт, если я так и буду сидеть у него на спине, вцепившись в петли.

— Тогда научите меня летать, — сказала я. — По-настоящему.

Глава 6. Обучение

На второй день я упала с дракона. Случилось это над озером, на развороте, который я делала уже раз двадцать и который, по моему мнению, получался у меня прекрасно. Аш заложил крутой вираж, я накренилась вместе с ним, как он меня учил, и в этот момент петля, за которую я держалась, выскользнула из мокрой от снега перчатки. Меня сорвало с седла легко и почти ласково. Мгновение я висела в воздухе рядом с драконьим боком, видела совсем близко его чешую, мокрую и серую, а потом началось падение, и озеро внизу стало большим и очень чёрным.

Кричать я не стала, Кайрен велел не кричать. Я летела вниз спиной, раскинув руки, и думала почему-то о том, что так и не отправила отчёт по казанским отгрузкам, и что Гусев, наверное, до сих пор ждёт, и что в прошлый раз, над озером, я уже решила, что это моя вторая смерть за неделю, а третья была бы откровенным перебором.

Аш поймал меня над самой водой. Я не видела, как он развернулся, только почувствовала через связь его рывок, злой и отчаянный, а потом меня сдавило поперёк туловища, и мир дёрнулся, и вместо чёрной воды я увидела серое небо. Он держал меня в когтях, как держал пленных, но совсем иначе, бережно, так, что не хрустнуло ни одно ребро. Над самыми волнами он пронёс меня к берегу и опустил на гальку у подножия скалы, а сам сел рядом, тяжело, взметнув крыльями снег.

Я лежала на спине и смотрела в небо. Через связь от него шло столько всего сразу, что я не могла разобрать. Злость на меня и на мокрую петлю мешалась со страхом, огромным и древним, какого я от него раньше не чувствовала, а поверх всего шло облегчение, горячее, как его дыхание, которое он выдохнул мне прямо в лицо, опустив голову к самой гальке.

— Я жива, — сказала я ему. — Всё в порядке. Я жива.

Он фыркнул. От него пришло ощущение, которое я уже научилась узнавать: тяжёлое, раздражённое, почти родительское. Так смотрит мать на ребёнка, который залез на шкаф, упал и теперь сидит на полу, удивлённый, но целый.

Сверху, со стены, донёсся крик. Я повернула голову. Вдоль всей стены, от южной башни до северной, стояли люди и смотрели вниз, на нас. А на самой южной башне, у зубцов, стоял Кайрен. Он стоял неподвижно, и даже отсюда, с берега, я видела, как белеют его пальцы на камне.

Потом он повернулся и ушёл с башни. Через четверть часа он спустился к берегу по узкой тропе, вырубленной в скале, подошёл ко мне и молча протянул новые перчатки. Толстые, кожаные, с грубой шершавой ладонью.

— Эти не скользят, — сказал он. — Надевай. Он ждёт.

Я надела, и мы взлетели снова. До темноты я сделала этот разворот ещё тридцать раз.

Всё началось утром после допроса, в библиотеке. Так в замке Вальт называли длинную узкую комнату на верхнем этаже главной башни, с одним окном в торце и с полками от пола до потолка, где стояли связки пергаментов, перетянутые кожаными ремешками, и толстые тома в деревянных переплётах. Пахло пылью и старым воском. На длинном столе посередине лежало несколько раскрытых томов, придавленных по углам подсвечниками.

Кайрен стоял у стола, когда я вошла. Он не обернулся, только кивнул на табурет напротив.

— Садись, — сказал он. — Это записи Дома Вальт. Всё, что осталось после войны. Здесь описано, как учили наездников, от первого дня до последнего.

Я села и наклонилась над раскрытой страницей. Страница была покрыта мелкими угловатыми знаками, выведенными тёмно-коричневыми чернилами, с рисунками на полях: крылья, изогнутые под разными углами, фигурка человека на драконьей спине, стрелки, линии. Я смотрела на знаки и ничего в них не понимала.

Вот тогда я и выяснила, что читать по-здешнему не умею. Говорить умела, понимала всё и отвечала, не задумываясь, горловыми звуками чужого языка, точно выросла среди них. А написанное оставалось для меня узором, красивым и совершенно немым. Та сила, которая засунула мне в голову язык, видимо, решила, что грамотность — это уже излишество.

Я сказала об этом Кайрену. Он посмотрел на меня поверх книги долгим взглядом, в котором я впервые уловила что-то похожее на растерянность, и ничего не ответил. Потом придвинул к себе том, нашёл нужную страницу и начал читать вслух.

Читал он ровно, без выражения, как читают приказы. «В первые дни наездник не управляет драконом. Наездник учится молчать. Дракон слышит страх наездника громче его воли, и пока наездник боится, дракон будет слушать страх». Он перевернул страницу. «Не держи дракона руками. Руки нужны, чтобы не упасть. Держи дракона тем, что внутри. Если ты чувствуешь, куда он хочет повернуть, повернёшь вместе с ним. Если ты хочешь повернуть туда, куда он не хочет, спроси себя, кто из вас лучше знает небо».

Он читал долго. Я слушала и смотрела на его руки на пергаменте, на длинные пальцы, которые придерживали ломкие края страниц так осторожно, как держат что-то живое, и думала о том, сколько раз он перечитывал эти страницы один. Места, которые он читал, он знал почти наизусть. Я видела, как он заранее, не глядя, переходит к следующей строке.

— «Связь — это разговор», — прочитал он в самом конце, и голос у него на мгновение стал тише. — «Тот, кто приказывает дракону, всегда будет летать один».

Он закрыл книгу и какое-то время держал на ней ладонь. Свеча рядом с его рукой оплыла и накренилась, но он этого не замечал.

— Я прочитал это впервые в пятнадцать лет, — сказал он, глядя на обложку. — И решил, что это для слабых.

Больше он ничего не сказал. Встал и ушёл к окну, и я сидела над закрытой книгой и думала о том, что только что услышала гораздо больше, чем он хотел мне сказать.

Первое, что я выучила: Аш терпеть не мог седло. Он позволял его надевать, но всякий раз, когда ремни затягивались, Аш раздражался, глухо и нудно, как ноет зуб. В записях Дома Вальт я не нашла ни слова о сёдлах. Кайрен, когда я его спросила, ответил, что при Драконьих домах наездники летали на обвязке, из тонких ремней, прямо на голой спине, и что седло он заказал сам, потому что без него не держался.

Я посмотрела на седло с его высокой задней лукой и на Аша, который смотрел на седло с выражением, которое у людей называется «опять ты». Решение было очевидным.

— Сделайте обвязку, — сказала я.

Её сделали за два дня. Кожевник, старый, с узловатыми руками, которого Рейна привела из нижнего города, три часа ходил вокруг Аша, обмеряя его верёвкой и бормоча под нос. Аш терпел. Когда кожевник приблизился к его морде, чтобы что-то там обмерить, Аш открыл один глаз и посмотрел на него, и кожевник уронил верёвку. На этом обмеры закончились.

Обвязка оказалась простой: широкий кожаный пояс, который охватывал драконью шею у основания, и два ремня от него к моему поясу, короткие, с железными кольцами. Держаться полагалось за выступы гребня руками, а ноги упирать в сгибы крыльев. Когда её надели в первый раз, Аш повёл плечами, проверяя, и через связь от него пришло то, что я могла бы назвать только одним словом: «наконец-то».

Летать без седла было страшнее. Я чувствовала под собой каждое движение его мышц, и первые два дня от страха у меня так сводило ноги, что вечером я не могла ходить. Но связь без седла стала другой. Между мной и Ашем больше не было толстой кожи, и я чувствовала его телом так же хорошо, как изнутри, и эти два чувства складывались в одно, общее, в котором я переставала понимать, где кончаюсь я.

Летали мы каждый день, от рассвета до темноты. Утро начиналось в Гнезде, в серых сумерках, когда озеро внизу ещё дымилось туманом и ветер тянул в арку сырость. Я приходила туда затемно, пока в замке все спали, и садилась рядом с Ашем, и мы какое-то время просто сидели. Я научилась этому на второй день, после того как поняла, что если сразу лезть на спину, всё будет получаться плохо. Он должен был проснуться, и я должна была проснуться, и мы должны были услышать друг друга, прежде чем подниматься в воздух. Иногда на это уходило полчаса.

Потом был прыжок из арки, вниз, к воде, от которого у меня каждый раз обрывалось всё внутри, сколько бы раз я его ни делала. Потом крылья, рывок, вверх. И небо.