Наездница последнего дракона

— Постирают, — сказала она. — Мойся. Я вернусь.

Вода была горячая, почти обжигающая, и пахла чем-то хвойным и горьковатым, какой-то травой, которую бросили в неё пучком. Я сидела в лохани, поджав колени, потому что целиком в неё не помещалась, и тёрла себя куском серого мыла до тех пор, пока кожа не покраснела. Сажа сходила долго. Мертвецкая жижа, засохшая на руках и под ногтями, сходила ещё дольше. Повязку Торна я размотала, осторожно, и увидела, что порез затянулся за два дня почти целиком. Розовый рубец наискось через ладонь, чистый, без воспаления. Такие порезы у меня обычно заживали неделю. Я долго на него смотрела и решила пока не думать и об этом тоже.

Одежда на кровати оказалась простой и тёплой: длинная рубаха из тонкой шерсти, штаны, тоже шерстяные, плотные, и поверх — стёганая куртка до колен, серая, с высоким воротом. Всё немного велико. Сапоги — мягкие, на меху, тоже велики, но это было лучше, чем мои ботинки на тонкой подошве. Никаких платьев. Я подумала, что Рейна выбирала с умыслом, и мысленно была ей за это благодарна.

На стене у кровати висело зеркало — маленький, мутный лист полированного металла в деревянной раме. Я подошла и посмотрела. Лицо было моё. Бледное, осунувшееся, с синяками под глазами и с обветренными губами, волосы влажные, тёмные, до плеч, отросшие, которые я всё собиралась подстричь и не успела. Кем бы я здесь ни была, я была здесь собой, и от этого стало одновременно легче и страшнее.

Рейна вернулась, когда я доедала. Еду принесла та же перепуганная девушка — миску густой похлёбки с ячменём и мясом, ломоть тёмного хлеба и кружку горячего пива, горького и сладковатого одновременно. Я съела всё, до крошки, и только тогда поняла, какой была голодной. Рейна сидела на табурете у очага, прямая, со сложенными на коленях руками, и молча ждала, пока я доем.

— Кайрен сказал, ты из другого мира, — произнесла она наконец. — Я в это не верю.

— На вашем месте я бы тоже не поверила, — сказала я.

— Но это не важно, — продолжила Рейна тем же ровным тоном. — Откуда ты, во что веришь, кем была — всё это не важно. Важно, что дракон тебя выбрал, а он не выбирает случайно. Поэтому слушай меня внимательно, я скажу один раз. Ты здесь не гостья и не пленница. Ты здесь то, что нам нужно. Пока ты нам нужна, тебя будут кормить, охранять и учить. Попробуешь уйти — вернут. А тот, кто попробует тебя убить, умрёт раньше, чем успеет. Это понятно?

— Вполне, — сказала я.

Рейна кивнула. — Теперь то, что ты должна знать. Королевств семь. Все они ненавидят властителя. Одни за то, что он Вальт, другие за то, что у него был дракон, а у них нет. Весть о тебе уже летит на юг, птицами и гонцами, и через неделю каждый король будет знать, что у последнего дракона новая наездница. Каждый из них захочет тебя себе. Убить, чтобы дракон ушёл. Или украсть, чтобы дракон ушёл за тобой.

— Второе не сработает, — сказала я. — Он не пойдёт за тем, кто меня украдёт. Он просто придёт ко мне. И скорее всего, съест того, кто меня держит.

Рейна посмотрела на меня. Уголок её рта на мгновение шевельнулся и тут же вернулся на место.

— Ты это знаешь или думаешь?

— Чувствую. — Я не знала, как объяснить иначе. — Он не терпит, когда его заставляют. Я не знаю, откуда я это знаю, но знаю точно.

— Этого хватит, — сказала Рейна. — Дальше. Мёртвых ты видела. Их поднимает человек по имени Серхан. Некромант. С юга. — Она сказала это так же ровно, как всё остальное, но пальцы на её коленях сжались сильнее. — Он поднял павших в Драконьих войнах. Всех, кого нашёл. Их много. Они идут на север. Идут медленно, и никакое оружие их не остановит насовсем, только задержит. Если отрубить мёртвому голову, он падает, только попробуй подберись с мечом к колонне, которой не видно конца. Сожжённое не встаёт, но жечь их всех — не хватит ни масла, ни дров, ни времени. Во всём мире есть только один огонь, от которого они сгорают целиком, до пепла, сразу. — Она кивнула в сторону окна, откуда тянуло холодом. — Он сидит на башне.

Я молчала. Складывала это в голове так, как складывала раньше таблицы с маршрутами, где главное — скорость груза и узкие места.

— Сколько у нас времени? — спросила я.

Рейна чуть наклонила голову. — Почему ты спрашиваешь именно это?

— Потому что это первое, что нужно знать. Всё остальное зависит от этого.

Она помолчала. — Не знаю, — сказала она наконец. — Никто не знает. Может, месяц. Может, меньше. Дозорные у южной границы присылают вести каждые три дня. Последние пришли четыре дня назад.

— Значит, они опаздывают на день.

— Бывает, — ответила Рейна без всякого выражения. — Снег, перевалы.

— А сколько человек в замке? Сколько запасов? На сколько хватит, если придётся сидеть в осаде? — Я заметила её взгляд и остановилась. — Извините. Я просто так думаю, я этим занималась.

— Чем же? — спросила Рейна.

Я поискала слово. — Возила грузы. Не сама. Считала, откуда, куда, сколько, когда. Чтобы всё приезжало вовремя и никто не остался без того, что ему нужно.

Рейна долго смотрела на меня, и в её взгляде впервые появилось что-то, кроме оценки. Я не поняла, что именно. Интерес, может быть, или удивление человека, который купил сундук и обнаружил в нём двойное дно.

— Спи, — сказала она и поднялась. — Завтра поговорим про запасы.

Спать я не стала, хотя честно легла, укрылась шерстяным одеялом, пахнущим дымом, и лежала, глядя на огонь в очаге, пока он не прогорел до углей. Тело было тяжёлым, чистым и сытым, и сон должен был прийти сразу. Но под грудиной всё время ныло, тянуло, как тянет, когда забыла что-то важное и никак не вспомнишь что. Это был Аш. Он сидел на башне где-то надо мной, и я чувствовала его, и в нём было что-то, что не давало мне закрыть глаза. В конце концов я встала, натянула сапоги и куртку и вышла.

У двери сидел Торн. Он спал, прислонившись к стене, с мечом поперёк колен, и проснулся, как только я открыла дверь, — вскочил, ударился головой о низкий свод и выругался.

— Куда? — спросил он, потирая затылок.

— К нему, — сказала я. — Где это Гнездо?

Торн открыл рот, закрыл и, видимо, решил, что проще проводить, чем спорить. Он снял со стены факел и пошёл вниз первым.

Гнездо оказалось пещерой. Огромной, вырубленной в скале под замком, со сводом таким высоким, что свет факела в руке Торна не доставал до потолка. Мы спускались туда по лестнице, которая шла внутри скалы, узкой, крутой, с отполированными тысячами ног ступенями, и в самом конце она выходила на площадку над пещерой, а дальше вниз шёл пологий каменный скат. У дальней стены пещера открывалась на озеро — огромной аркой, через которую было видно ночное небо, звёзды и чёрную воду, в которой они отражались. Ветер задувал в арку и гудел под сводом.

Пещер было несколько. Я поняла это, когда Торн поднял факел повыше: в стенах виднелись ещё арки, поменьше, тёмные, ведущие в такие же пещеры рядом. Десяток, может, больше.

— Здесь жили драконы Вальтов, — сказал Торн тихо. — Раньше. Когда их было много. Теперь пустые все, кроме этой. Властитель сюда не пускает никого. Даже чистить.

Аш был здесь. Он не остался на башне. Он спустился, пока я лежала без сна, и теперь лежал на дне пещеры, у самой арки, свернувшись, положив голову на лапы и глядя на озеро. Когда мы вошли, он не повернулся. Но через связь пришло — ровное, тихое, знакомое. Он знал, что я здесь. Он ждал.

— Подожди здесь, — сказала я Торну.

— Властитель сказал...

— Властитель сказал тебе охранять меня. Отсюда охранять удобнее всего. Видно всю пещеру.

Торн подумал и остался на площадке. Я спустилась по скату одна.

Внизу было теплее, чем я ожидала. От Аша шёл жар, как от большой печки, и камни вокруг него были сухими, тёплыми, без единой снежинки. Я подошла и села у его передней лапы, так же, как сидела в развалинах, спиной к чешуе, и посмотрела туда же, куда смотрел он. На озеро, на звёзды. Звёзды были чужие. Я не знала ни одного созвездия. Над горами на юге висела яркая голубая звезда, одна, очень крупная, и больше ничего знакомого.

Какое-то время мы сидели молча. Потом я закрыла глаза и попробовала сделать то, что делал Кайрен в развалинах: потянуться внутрь, к нему.

Я не знала, как это делается. Я просто перестала отгораживаться. Всё это время, как я поняла только сейчас, я держала связь где-то на краю, как держат на краю сознания шум соседей за стеной, — слышно, но не слушаешь. Теперь я прислушалась, и меня затопило.

Обрывки, которые он показал мне в развалинах, были картинками, неуклюжими и торопливыми, как слайды. Теперь картинок не осталось, всё пришло сразу.

Тяжесть лет. Я уже чувствовала её, но теперь она раскрылась передо мной целиком, и у неё оказалась глубина, как у колодца, в который заглядываешь и не видишь дна. Он был стар той старостью, какая бывает у рек, которые текут по одному руслу столько, что уже не помнят, что когда-то текли иначе. Он помнил мир, в котором драконов было много. Помнил ощущением: небо, полное крыльев, чужое тепло рядом в воздухе, чужие голоса, которые тоже не были словами, но которые он понимал. Он помнил, как их становилось меньше и как гасло одно тепло за другим. Он помнил войну, огонь, крики внизу и тот ужас, который испытываешь, когда рядом в небе гаснет кто-то, с кем ты летал всю жизнь.

Потом наступила пустота. Сто лет у него не было никого. Я почувствовала этот век, и они были совсем другими, чем я себе представляла. Я представляла себе горе и тоску, одиночество в человеческом смысле, когда плачешь по ночам. Здесь было хуже, здесь было тихо. Лёд и снег на крыльях, который никто не стряхнёт, и рядом ни тепла, ни голоса, который он понял бы без слов. Век он летал в небе, где больше никого не было, и слушал тишину, в которой должны были быть другие, и не было никого.

Потом пришёл Кайрен. Я почувствовала и это, через то, как Аш его ощущал: шум и желание. Требовательное, настойчивое, человеческое желание, которое лезло в Аша, как лезут пальцами в замочную скважину, и которое Аш терпел, потому что устал и потому что рядом с этим желанием было хоть что-то, кроме тишины. Но за десять лет он так ни разу и не открылся.

А потом появилась я. Я не поняла, что он видит во мне. Я чувствовала, как он смотрит, как обращается ко мне, но то, что он находил, было за пределами того, что я могла прочесть. Я только чувствовала то, что он испытывал, когда находил. И это было облегчение, такое огромное, что у меня перехватило дыхание. Облегчение существа, которое целый век несло что-то неподъёмное в одиночку, и вот наконец рядом оказался кто-то, кому можно отдать хотя бы край этой ноши, просто чтобы было с кем.

Я открыла глаза. Лицо у меня было мокрым. Я не заметила, когда начала плакать.

Последний в мире. Сто лет один. Это объясняло многое, от его смеха над Кайреном до башни, на которую он сел сегодня, чтобы я видела, что он здесь.

— Ну привет, — сказала я вслух, хрипло, вытирая лицо рукавом. — Я тоже тут одна, если что.

В ответ он шевельнулся: огромная голова медленно повернулась ко мне, и золотой глаз оказался совсем рядом, в двух ладонях от моего лица. Я увидела в нём своё отражение, крохотное, в свете далёкого факела. Он смотрел долго. Потом выдохнул — горячо, сухо, так, что у меня с ресниц снова сдуло слёзы, — и опустил голову на лапы рядом со мной, так близко, что я могла бы положить на неё руку.

Я её положила. Чешуя была тёплая, шершавая, и под ней, глубоко внутри, я чувствовала медленный, мощный стук. Сердце. Оно билось раз в несколько секунд, тяжело и ровно.

— Он был здесь каждую ночь.

Я вздрогнула. Голос раздался сверху, с площадки, и это был не Торн.

Кайрен стоял у верхнего конца ската, в тени, куда не доставал факел, и я не знала, сколько он там простоял. Торна рядом не было — видимо, его отпустили, и факел, оставленный им в кольце на стене, догорал в стороне. Кайрен спустился по скату неслышно, и остановился в нескольких шагах, так же точно, как тогда, в развалинах, — там, где кончалась досягаемость лапы.

— Каждую ночь, десять лет, — сказал он. — Когда не улетал в горы. Лежал здесь, у арки, и смотрел на юг.

— Почему на юг? — спросила я.

Он помолчал. — Там были драконьи земли. До войны. Там жили все остальные.

Я посмотрела на яркую голубую звезду над горами. Аш тоже на неё смотрел, и я поняла, что он смотрел на неё и тогда, когда мы вошли, и все эти десять лет, и, наверное, все сто.

— Он вам это показал? — спросила я. — Что ему одиноко?

Кайрен не ответил сразу. Он смотрел на Аша, на его голову, лежавшую рядом с моей рукой, и лицо его было неподвижным, но я увидела, как дёрнулась мышца у него на скуле.

— Нет, — сказал он наконец. — Он мне ничего не показывал. Никогда.

Он стоял у самой границы, в шаге от тепла, которое шло от Аша, и не делал этого шага. Я смотрела на него снизу вверх и думала, что он пришёл сюда не ради меня. Он пришёл сюда так же, как приходил, наверное, все эти десять лет, — ночью, когда никто не видит, постоять у края и посмотреть на существо, которое так и не пустило его внутрь.

Мне стало неловко. Так бывает, когда случайно открываешь дверь не в ту комнату и видишь то, чего видеть не должна.

— Садитесь, — сказала я и сама удивилась. — Здесь тепло.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом покачал головой, один раз.

— Иди спать, — сказал он. — Завтра начнём учить тебя. Он должен летать. Одного его не хватит против того, что идёт, но без него не хватит ничего.

Он развернулся и пошёл вверх по скату. У самой площадки остановился, не оборачиваясь.

— У тебя на щеках мокро, — сказал он. — Вытри. В замке не любят слабых.

Он ушёл, а я сидела и смотрела ему вслед, и под грудиной было странно. Я не могла понять, откуда он знает. На площадке было темно, факел догорал в стороне, а я сидела в тени драконьей головы. Он не мог видеть моего лица.

Аш под моей ладонью шевельнулся. Через связь пришло сложное, многослойное ощущение, в котором насмешка мешалась с настороженностью и с чем-то похожим на предупреждение. Он знал ответ и пока не собирался мне его отдавать.

В башню я вернулась далеко за полночь. Колокол ударил под утро. Я проснулась от звука, низкого и тяжёлого, который прошёл через всю башню и через меня. За вторым ударом зазвонило часто, без перерыва, и снизу, со двора, послышались крики, топот, лязг.

Я вскочила, путаясь в одеяле, и бросилась к окну. Окно выходило на юг.

Сначала я не поняла, что вижу. Тьма, горы, силуэты башен на фоне чуть посветлевшего неба. А потом — там, далеко на юге, на вершине дальнего хребта, горел огонь. Одна яркая оранжевая точка, а за ней вторая, на соседней вершине, ближе. Огни перебегали с горы на гору, с башни на башню, цепочкой, быстро, как бегут друг за другом люди, передающие ведро на пожаре, и последний вспыхнул прямо на стене замка, над южными воротами, огромным костром, в котором трещала смола.

Сигнальные огни. Я видела такое в кино. В кино это всегда выглядело красиво.

Через связь ударило. Аш не спал — я почувствовала, как он поднялся в своей пещере, как напряглось его огромное тело, как в нём проснулось что-то древнее, звериное, тяжёлое, и потекло ко мне по нашей нитке, заполняя меня до краёв. Тревогой это назвать было нельзя, скорее узнаванием. Он знал этот запах в воздухе, который я не могла почувствовать. Он знал, что идёт.

Я оделась, не помня как, и выскочила на лестницу. Торн был там, уже одетый, уже с мечом.

— Что случилось?

— Дозор, — сказал он, и лицо у него было белым в свете факела. — Южный дозор. Огни значат, что кто-то с юга перешёл последнюю заставу.

— Дозорные вернулись?

Ответ я поняла по лицу Торна раньше, чем он его произнёс.

— Нет, — сказал он. — Огни зажгли пастухи. Дозорные не вернулись. Ни один.

Глава 4. Первые мертвецы

Седло было старое, и Аш не хотел его видеть. Двое воинов внесли его в Гнездо на плечах, как носят гроб, — огромное, из чёрной кожи, растрескавшейся на сгибах, с высокой задней лукой и с десятком ремней, свисающих по бокам до самого пола. Рейна шла за ними с фонарём. Кайрен шёл впереди. Утро только начиналось, в арку над озером лился серый свет, и в этом свете Аш лежал, подобрав под себя лапы, и смотрел на седло так, как смотрят на знакомую вещь, с которой связаны неприятные воспоминания.

Через связь от него шло терпение. Тонкое, натянутое, на самом пределе, как у человека, который в третий раз за вечер слушает один и тот же анекдот.

— Его сшили для него десять лет назад, — сказала Рейна, остановившись рядом со мной на скате. — Властитель сам снимал мерки. Три мастера работали полгода. Надевать его дракон позволял редко, по пальцам можно пересчитать. Остальное время властитель летал без седла или не летал вовсе.

— Почему без седла? — спросила я.

— Потому что сесть на себя дракон позволял, а седло терпел не всегда, — сказала Рейна. — Никто не знает почему. Властитель думает, это от старых времён: говорят, при Драконьих домах сёдел не знали и летали на одних ремнях.

Решение принимали без меня. Едва погасли огни, меня отправили обратно в башню, и я сидела там, слушая, как во дворе ржут кони и перекликаются часовые. Когда совсем рассвело, пришёл Торн и сказал, что властитель велит спуститься в Гнездо. Больше он ничего не знал. По его лицу было видно, что он и сам не понимает, зачем я там нужна, раз летать я не умею.

Воины опустили седло на камень, поклонились то ли Кайрену, то ли дракону и ушли, пятясь. Кайрен подошёл к Ашу. Он сделал это так же, как в развалинах: ровно, без спешки, до того места, где начиналась досягаемость лапы. Потом переступил эту границу и остановился у самого плеча дракона, у того места, где крыло сходилось с телом.

— Южный дозор не вернулся, — сказал он, не оборачиваясь, и я поняла, что это говорится мне. — Двенадцать человек. Все опытные, все знали перевалы. Пастухи с южного склона видели мертвецов в Седловине, это два дня пути, и зажгли огни. Больше они ничего не видели: ушли в горы. Мне нужно знать, сколько их, куда идут и как быстро. Пешая разведка вернётся через четыре дня. Если вернётся. На драконе я буду там к полудню.

Он положил ладонь на чешую, на плечо Аша, и поднял ногу, чтобы опереться на сгиб лапы, как опираются на стремя. Аш не шевельнулся и головы не повернул. Он просто стал камнем. Я почувствовала это изнутри, через связь, раньше, чем увидела: всё в нём замкнулось, ушло вглубь, и то, что осталось на поверхности, было гладким, холодным и совершенно глухим, как стена без окон. Кайрен стоял, упираясь сапогом в драконью лапу, с рукой на его плече, и ничего не происходило. Дракон не мешал ему. Дракон просто перестал для него существовать.

Кайрен подождал. Потом сел ему на спину, одним сильным рывком, за основанием шеи, там, где гребень был ниже. Аш не пошевелился. Кайрен ударил его пятками и сказал какое-то слово, резкое, повелительное, которого я не поняла. Аш лежал.

Мне стало тяжело на это смотреть. Кайрена было немного жаль, но хуже было другое: через связь я чувствовала, чего Ашу это стоит. Эта глухая стена требовала усилия. Он держал её, как держат дверь, в которую ломятся, и от этого усилия у меня самой заныли плечи.

Рейна рядом со мной не двигалась и молчала. Лицо её оставалось неподвижным, но губы сжались в одну линию.

Кайрен спрыгнул на камень и постоял, спиной ко мне, прежде чем обернуться. Лицо у него было прежним, только очень бледным.

— Иди сюда, — сказал он.

Я подошла. Ноги слушались плохо, но слушались. Аш под моим взглядом тут же раскрылся, я это почувствовала, как чувствуешь, когда в холодной комнате включают батарею, — стена исчезла, и из-за неё хлынуло прежнее: тепло, тяжесть, знакомое внимание. Кайрен это тоже почувствовал, я увидела это по короткому движению его бровей, но промолчал.

— Садись впереди, — сказал он.

Я вспомнила, как несколько дней назад он говорил мне ровно те же слова, сидя на своём вороном. Тогда он был в седле, а я внизу. Теперь всё было наоборот, и мы оба это понимали, и никто из нас не собирался об этом говорить.

— Я не умею, — сказала я.

— Я умею, — ответил он, так же ровно, как тогда. — Садись.

Седло надевали долго. Аш терпел его, пока я стояла рядом и держала ладонь у него на морде, и через связь от него шло недовольство, как у кота, которого одевают в свитер, но он не сопротивлялся. Ремни затягивали двое воинов, которых позвали обратно, и затягивали торопливо, не поднимая глаз. Кайрен проверил каждый сам. Потом подсадил меня — руки у него были такие же твёрдые, как тогда, в развалинах, — и я оказалась в седле, огромном, рассчитанном на него, и мои ноги не доставали до ремней, в которые полагалось их вдевать. Он укоротил ремни, быстро, не глядя на меня, и сел позади.

Я почувствовала его сразу. Его грудь у меня за спиной, его колени по обе стороны от моих. Его руки легли поверх моих на две петли спереди, толстые, кожаные, за которые полагалось держаться.

— Держись за эти, — сказал он у самого уха. — Не отпускай ни при каких обстоятельствах. Если начнёшь падать — не кричи и не дёргайся. Я тебя поймаю.

— А если не поймаете?

— Тогда он поймает, — сказал Кайрен. — Он тебя не отпустит. Меня бы отпустил.

Он сказал это без горечи, как говорят о давно решённом. Я не нашла, что ответить.

Рейна отошла к стене. Двое воинов исчезли на лестнице. Аш поднялся — медленно, с тем же тяжёлым усилием, которое я уже знала, и я качнулась в седле, и руки Кайрена на моих руках не дрогнули. Дракон двинулся к арке. Под нами перекатывались мышцы, огромные, живые, и каждое его движение я чувствовала дважды: телом, через седло, и изнутри, через связь, как своё собственное.

У края арки он остановился. Внизу было озеро. Далеко внизу, так далеко, что у меня в животе всё сжалось в ледяной комок и я вцепилась в петли так, что заболели пальцы. Ветер ударил в лицо, холодный, пахнущий снегом и водой.

— Не бойся, — сказал Кайрен.

Я не издала ни звука, я вообще не дышала, а он ответил так, точно я пожаловалась вслух. Я хотела спросить, откуда он знает, но не успела: Аш прыгнул.

Мы упали. Это было первым и единственным ощущением: падение, прямо вниз, к чёрной воде, и воздух свистел, и желудок остался где-то наверху, в Гнезде, а вода неслась навстречу, и я поняла, что сейчас мы в неё врежемся, и что это конец, второй за неделю, и что это совершенно нечестно. Потом Аш раскрыл крылья, и рывок был такой, что меня вжало в седло, в Кайрена за спиной, и из лёгких вышибло остаток воздуха. Крылья поймали ветер с хлопком, который я услышала всем телом. Падение превратилось в скольжение. Вода ушла вниз, отстала, мелькнула под нами, и мы шли над ней, так низко, что брызги от ветра долетали до моих сапог, а потом Аш сделал один мощный взмах, и мы пошли вверх. Тогда пришла связь.

Я чувствовала её и раньше, на земле, но там она была приглушённой, как голос за стеной. В воздухе стена исчезла. Я не просто чувствовала, что Аш летит. Я летела сама. Я чувствовала ветер под крыльями, которых у меня не было, упругий, живой, держащий, чувствовала, как он давит на перепонки и как нужно чуть изменить угол, чтобы он поднял выше. Чувствовала, как работают мышцы вдоль спины, огромные, древние, привычные к этому движению так, как мои ноги привыкли к ходьбе. Видела его глазами мир внизу, прозрачный до самого горизонта, вплоть до птицы, взлетевшей с утёса в полуверсте от нас.

Я засмеялась. Это вырвалось само, от восторга пополам с ужасом, и ветер унёс этот смех назад, в лицо Кайрену.

Аш ответил мне тем же. Я почувствовала его радость, огромную, ни на что прежнее не похожую. Он любил летать. Он любил это больше всего на свете, и с самой войны ему было не с кем это разделить. Кайрен у меня за спиной молчал.

Мы поднялись над скалой и над замком. Я увидела внизу его башни, крохотные, как шахматные фигуры, людей во дворе, задравших головы, — и Аш заложил широкий круг и пошёл на юг.

— Держи к тем двум вершинам, — сказал Кайрен, наклонившись к моему уху. Ветер почти уносил его голос. — Между ними перевал. Седловина за ним.

— Как я ему скажу? — крикнула я.

— Не знаю. Ты наездница, — ответил он.

Я посмотрела на две вершины, белые и острые, и попробовала. Слова здесь были бесполезны, поэтому я просто посмотрела туда и захотела туда. И Аш повернул. Плавно, чуть накренившись на одно крыло, так, что у меня опять ёкнуло в животе, и пошёл точно к перевалу.

Руки Кайрена на моих руках сжались. Совсем чуть-чуть. Потом разжались обратно.

С конского седла Серые земли выглядели пустыми и однообразными, сверху же было видно, что они живые. Между валунами вились тропы, тонкие, как нитки. В распадках прятались деревни, по пять, по десять домов, с дымом над крышами. На каждом высоком холме стояла сигнальная башня, круглая, приземистая, и на вершине у каждой ещё дымились угли ночных огней. Башни тянулись цепочкой на юг, к перевалу, и за перевалом я их не видела.