Наездница последнего дракона

— Он тебя принял, — сказал он.

Произнёс он это без вопроса, ровно, так сообщают о смерти или о неурожае. Всадники у пролома зашевелились. Я услышала чей-то шёпот и слово, которое поняла как «наездница», и ещё одно, которое поняла как «невозможно».

— Я не знаю, что это значит, — сказала я. — Я пришла в себя здесь полчаса назад. Может, меньше. На меня полез мертвец, я упала, он меня спас.

— Ты коснулась его кровью.

Я посмотрела на отпечаток на чешуе. Он уже совсем почернел.

— Случайно. Я порезалась, пока доставала меч.

— Ты в это веришь? — спросил он без насмешки и без интереса. Он смотрел на отпечаток, и мой ответ ему, похоже, был не нужен. — Сто лет назад Драконьи дома убивали, чтобы получить такое «случайно». Люди годами жили рядом с драконами и резали ладони у них на глазах. Драконы выбирали одного из тысячи. Этот дракон не выбирал никого с самой войны.

— Выходит, выбрал, — сказала я.

Я совсем не хотела его злить. Просто устала, замёрзла и говорила то, что видела, потому что в голову ничего другого не шло. Он не разозлился, по крайней мере внешне. Он сделал ещё шаг, внутрь той досягаемости, которую раньше так точно соблюдал, и дракон за моей спиной не шевельнулся, только стал ещё твёрже под моей ладонью.

— Меня зовут Кайрен Вальт, — сказал он. — Это мои земли. Это были мои люди. — Он не повёл головой в сторону мёртвых, он и так знал, где каждый из них лежит. — И это мой дракон, Аш. Десять лет он носил меня, и десять лет я держал на нём север. Всё, что берёт мой дракон, принадлежит мне. Так было при Драконьих домах, так будет и теперь. Ты моя собственность.

Дракон издал звук, и сначала я решила, что он закашлялся. Звук вышел короткий, прерывистый, похожий на то, как пыхтит закипающий чайник, и из ноздрей у него вылетели два облачка пара, одно за другим. А через связь на меня плеснуло тем, для чего у меня не нашлось другого слова, кроме одного. Он смеялся. Древнее, измученное, огромное существо, которое десять минут назад давило мертвецов, как хворост, смеялось над человеком, который назвал его своим, — сухо, коротко, с той особенной снисходительностью, с какой старики смеются над молодыми, уверенными, что они что-то понимают в жизни.

Я не знала, что драконы умеют смеяться. Кайрен Вальт, судя по лицу, знал и слышал это не впервые. Только раньше этот смех, похоже, всегда был направлен на него.

— Никто меня не спрашивал, — сказала я, когда пар рассеялся. — Ни он, ни вы. Я не просила ни этой связи, ни этого места. Я умерла сегодня утром. Если вы хотите предъявить права, предъявляйте их тому, кто меня сюда засунул, а я пока сяду, если не возражаете.

И села. Прямо на камень, у драконьей лапы: ноги окончательно отказались меня держать. Сверху это, наверное, выглядело сильнее, чем было на самом деле.

— И ты это помнишь? — спросил Кайрен.

— Помню, как умерла в своём мире. Упала под поезд. — Я поискала понятное слово и не нашла. — Под очень тяжёлую повозку. Потом открыла глаза здесь.

Он молчал. Ветер тянул дым через развалины, и снег шёл уже густо, крупными хлопьями, заштриховывая всё серым. Где-то за стеной переступали кони. Кайрен смотрел на меня сверху вниз, и по его лицу ничего нельзя было прочесть, кроме того, что он думает, и думает быстро. Один из его людей не выдержал раньше.

Он подошёл сбоку, из пролома, — крепкий рыжебородый мужчина в годах, с тяжёлым топором за спиной. Шагнул широко и резко, одной рукой потянулся ко мне, ухватить за плечо, другой — к поясу, где висел нож.

— Властитель, дай я её...

Договорить он не успел. Хвост, лежавший у стены, поднялся, описал короткую ленивую дугу и смёл рыжебородого с ног, так что тот пролетел пару шагов и шлёпнулся спиной в снег, раскинув руки. Топор со звоном отлетел в сторону. Дракон не ударил его, это было видно даже мне. Он его отодвинул, небрежно, как отодвигают со стола чашку, которая мешает, и уже улёгся хвостом обратно, не удостоив упавшего даже взглядом.

Рыжебородый лежал, хватая ртом воздух. Всадники у пролома замерли. Кто-то положил ладонь на рукоять меча и тут же убрал.

Окей, подумала я. Питомец защищает. Это либо хорошо, либо я следующая.

— Бран, — сказал Кайрен, не оборачиваясь. — Встань и займись делом.

Бран встал. Лицо у него было красное, борода в снегу, и на меня он посмотрел так, что я порадовалась хвосту ещё раз. Но он подобрал топор и ушёл за стену, к коням, и больше в мою сторону не шагал.

— Это на будущее, — сказал Кайрен. Он обращался к своим людям, но смотрел на меня, и голос у него не стал громче ни на тон. — Кто ещё захочет её тронуть без моего приказа, пусть сначала спросит у дракона.

Никто не засмеялся. Мне тоже было не смешно.

Он повернулся к пролому, и там сразу задвигались — это было похоже на то, как по его жесту включилась целая машина. Он заговорил отрывисто, короткими фразами, и люди расходились по развалинам, не переспрашивая.

— Тела собрать. Всех. Кого завалило — вытащить. Масла не жалеть. Головы отдельно, как положено. Сжечь до темноты, пока не пришли остальные.

— Остальные? — спросила я. Никто мне не ответил.

Я смотрела, как они работают, и не могла не смотреть. Мёртвых стаскивали к середине зала, к рухнувшим балкам, укладывали в ряд, и руки у этих людей были грубые, привычные, но не равнодушные. Молодой воин, совсем мальчишка, опустился на колено возле того, с разорванным горлом, которого раздавил дракон, и закрыл ему остатки лица своим плащом. Двое тащили обгоревшего, и один из них, хрипя, сказал другому, что это Эдвин и что у Эдвина остались дети. А тем, кто ещё не вставал, отрубали головы.

Это делали быстро. Коротким ударом топора, на камне, отвернувшись.

Меня опять затошнило, и на этот раз я не отвела взгляда. Что бы здесь ни творилось, мне предстояло в этом жить, если вообще предстояло, и закрывать глаза было бессмысленно — всё равно не поможет. Дракон через связь следил за мной с каким-то новым, пристальным вниманием, и когда меня качнуло, он придвинул лапу, совсем чуть-чуть, так, чтобы я опиралась спиной на неё, а не на ледяной камень.

Кайрен не работал руками. Он ходил между телами и называл имена. Над каждым он останавливался, смотрел, называл имя вслух — тихо, одно слово, — и шёл дальше. Никто за ним не записывал. Я поняла, что записывать и не нужно: он запоминал. Возле одного, седого, в хорошей кольчуге, он задержался дольше, наклонился и снял с его шеи цепочку с чем-то маленьким и блестящим. Спрятал за пазуху. Лицо у него при этом не изменилось совсем, и из всего, что я видела за это утро, именно неизменившееся лицо оказалось хуже всего.

Он ни разу не посмотрел в мою сторону, пока ходил. Но один раз, когда я, оглядывая равнину через пролом, всерьёз подумала о том, не уйти ли мне, пока они заняты, — тихо, вдоль стены, к горам, — он остановился посреди зала и повернул голову. Прямо ко мне. Посмотрел секунду и пошёл дальше.

Я решила, что он просто проверяет, где я. Логично. Я бы тоже проверяла.

— Возьми.

Передо мной стоял тот мальчишка, который накрыл мертвеца своим плащом. Вблизи он оказался не совсем мальчишкой — лет двадцати, светловолосый, с обветренными губами и с редкой бородкой, которая ещё толком не решила, расти ей или нет. Он протягивал мне бурдюк, кожаный, потёртый.

— Вода, — пояснил он, когда я не взяла сразу. — С вином пополам. Ты кашляешь.

Я взяла. Вода была ледяная, вино кислое, и я выпила больше, чем следовало, давясь и не в силах остановиться, пока горло не перестало гореть. Он терпеливо ждал. Сам он при этом смотрел на дракона, снизу вверх, осторожно, со смесью страха и восторга, какую я видела однажды у ребёнка перед скелетом динозавра в музее.

— Спасибо, — сказала я, отдавая бурдюк. — Как тебя зовут?

— Торн. — Он помялся. — Покажи руку.

Я показала. Он размотал мою кривую тряпку, посмотрел на порез, свистнул сквозь зубы и полез в сумку у пояса. Промыл остатками вина из бурдюка — я зашипела так, что дракон за спиной дёрнул хвостом, и Торн на всякий случай отступил на полшага, прежде чем продолжить. Потом наложил на ладонь что-то пахучее, травяное, из маленькой глиняной баночки, и замотал чистой полотняной лентой, туго и ровно, как положено.

— Властитель приказал, — сказал он, закрепляя узел. — Если ты истечёшь кровью по дороге, мы останемся без дракона.

— Трогательно, — сказала я.

Торн посмотрел на меня непонимающе. Я махнула здоровой рукой: не обращай внимания.

— Это правда? — спросил он, понизив голос. — Что он тебя выбрал? Аш же... — Торн снова глянул вверх, на драконью голову, которая висела над нами неподвижно, как изваяние на фронтоне. — Он же никогда никого. Даже властителя не до конца. Все знают.

— Похоже, правда. Я его чувствую.

— Как?

Я задумалась, как это объяснить. Как объяснить то, для чего у меня самой не было слов, кроме приблизительных.

— Как погоду, — сказала я наконец. — Ты же чувствуешь, когда будет дождь, ещё до того, как он начнётся. Вот так. Только погода — это он.

Торн кивнул так серьёзно, что мне стало его жалко. По лицу было видно, что он собирается запомнить это слово в слово.

— Торн, — позвали его от середины зала, и он ушёл, оглядываясь.

К закату уложили все тела. Масло из запасов крепости нашлось в уцелевшем погребе — несколько глиняных кувшинов, опечатанных воском, — и его вылили на мёртвых целиком, не экономя. Кайрен сам взял факел. Он постоял над рядом, держа огонь опущенным, как держал раньше меч, а потом наклонился и поджёг с одного края.

Пламя пошло быстро, жадно, с треском и чёрным дымом, и снова потянуло тем запахом, от которого я очнулась. Воины стояли вокруг молча. Никто не молился вслух, никто не пел — наверное, у них так не было принято, или не было времени. Кайрен смотрел в огонь. Лица его я не видела, только прямую спину и снег на плечах плаща.

Дракон за моей спиной поднял голову и посмотрел на костёр тоже. От него шло тяжёлое, ровное, древнее — я не сразу поняла, что это. Потом поняла. Он видел такие костры раньше. Много. Так много, что они слились у него в один бесконечный огонь длиной в целый век, и этот был просто ещё одним. Боли от него не шло, только привычка, и это оказалось страшнее.

Я положила здоровую ладонь на чешую и подержала. Не знаю зачем. Дракон не ответил, но и не отодвинулся.

Кайрен вернулся ко мне, когда огонь поднялся в человеческий рост. Он встал передо мной — я всё ещё сидела у лапы — и сказал, глядя поверх моей головы на дракона:

— Мы уезжаем в замок Вальт, это два дня на север. Ты едешь с нами.

— А если я не поеду? — спросила я, потому что должна была это спросить.

Он опустил на меня взгляд. В нём не было ни угрозы, ни раздражения — только та же спокойная сосредоточенность, с какой он считал своих мёртвых.

— Тогда ты останешься здесь одна, без еды и без огня. В одном дне пути отсюда на юг идут те, кто убил моих людей. Они не знают ни усталости, ни холода. Ночью они будут здесь. — Он подождал. — Дракон тебя защитит, пока не устанет. Он устал ещё до того, как прилетел сюда. Ты это знаешь лучше меня.

Я это знала. Я чувствовала эту усталость всё время, фоном, как чувствуешь звон в ушах, когда перестаёшь его замечать. Спорить было не с чем.

— А если я поеду, — сказала я, — то в каком качестве? Пленница? Имущество?

— Наездница моего дракона. — Для него это само по себе было ответом, это слышалось в голосе. — Пока ты жива, он твой. Если ты умрёшь, он уйдёт в горы, как ушёл сто лет назад, когда умер его первый наездник. И никто его больше не увидит. Мне это не нужно.

— Значит, я вам нужна живой, — подытожила я. — Утешает.

Он ничего на это не ответил. Протянул мне руку, чтобы поднять, и я её не взяла — встала сама, держась за драконью лапу и пережидая, пока земля перестанет уходить из-под ног. Рука его так и повисла в воздухе, пустая, и он убрал её без всякого выражения, так же, как вложил меч.

Лошадей гарнизона не нашлось — то ли разбежались, то ли их сожрали, я не спрашивала. Запасных у отряда не было. Кайрен подвёл своего коня, огромного, вороного, с белой проточиной на лбу, и сел в седло сам, а мне протянул руку снова, сверху.

— Я не умею ездить верхом, — сказала я.

— Я умею. Садись впереди.

На этот раз я руку взяла, выбора не было. Он поднял меня рывком, легко, как поднимают мешок с зерном, и усадил боком перед собой, на переднюю луку седла. Конь переступил, я качнулась, и Кайрен придержал меня за пояс, твёрдо и без лишнего, и сразу убрал руку на поводья. Я оказалась зажата между его руками, спиной к его груди, и от него пахло дымом и конским потом, и было невероятно, до обидного тепло. Я решила об этом не думать. Тепло — это просто физика, подумала я, человеческое тело выделяет примерно сто ватт, у меня где-то была эта цифра из школы.

Отряд тронулся. Костёр горел за нашими спинами, всё выше, выбрасывая в темнеющее небо искры, и мы выехали через пролом на равнину, оставляя за собой почерневшие стены и дракона, лежащего среди них.

Он не шевелился. Я обернулась в седле и смотрела на него, пока развалины не скрылись за первым холмом, и он не поднял головы ни разу, и через связь от него шло только ровное, тяжёлое, усталое. Он остался. Я не знала, что должна была почувствовать по этому поводу. Облегчение, наверное: я ведь не просила. Но чувствовала совсем другое, и оно было тоскливое и острое, как бывает, когда уезжаешь и забываешь дома что-то, без чего не обойтись, а поворачивать уже поздно.

— Он полетит? — спросила я, не оборачиваясь к Кайрену.

— Нет, — сказал Кайрен. — Он никогда не летает следом. Он прилетает сам, когда хочет. Иногда через день. Иногда через месяц.

Больше он ничего не добавил, и я поняла, что за этими словами стоят десять лет, в течение которых он звал, а дракон приходил, когда хотел. Вороной шёл спокойной рысью, и Кайрен ни разу не поднял головы к небу.

Мы ехали быстро, рысью, по невидимой мне тропе между валунами. Равнина была серая, пустая, в синих вечерних тенях. Снег перестал, и небо на западе очистилось до полосы густого, холодного, зеленоватого света, какого я никогда не видела над Москвой. На этом свету чернели далёкие горы. Ни дороги, ни единого огонька до самого горизонта. Мир был огромный, тёмный и совершенно равнодушный, и я ехала через него в чужих руках, с чужим языком во рту, и мне было так страшно, что уже почти не страшно.

Через связь шёл дракон. Он оставался далеко, связь от этого тоньшала, как телефонный сигнал в электричке, но не пропадала. И вот в этой тонкой нитке, через час после того, как мы выехали, что-то сдвинулось.

Сначала — тяжесть. Такая, с которой поднимаешься с постели после долгой болезни, когда каждое движение стоит усилия. Потом упор в землю, толчок, мучительный, от которого у меня самой свело мышцы спины и я выпрямилась в седле. Кайрен за моей спиной это заметил, я почувствовала, как он чуть подался назад. Потом — рывок вверх, и воздух.

Воздух ударил мне в лицо изнутри, из-под грудины. Ледяной, упругий, живой. Он наполнил меня целиком, я задохнулась им, хотя на самом деле сидела на коне и дышала обычным вечерним морозом. Земля ушла вниз. Я видела её тем, чем чувствовала дракона, и глаза тут были ни при чём: серую равнину, горящий костёр на месте крепости, крохотный, как свеча, и цепочку тёмных точек, ползущую от него на север. Всадников. Нас.

Он летел следом.

— Кайрен, — сказала я, и голос у меня сорвался, потому что внутри меня всё ещё поднималось, выше, выше, в ту зеленоватую полосу на западе.

Он уже слышал. Позади нас, из-за холмов, донёсся звук — тяжёлый, мерный, похожий на хлопанье мокрого паруса на ветру, только громче во много раз. Кони в отряде шарахнулись, один воин вылетел из седла и выругался в снегу. Вороной под нами вздрогнул всем телом, и Кайрен удержал его одними коленями, не поднимая рук. Над нами прошла тень.

Дракон летел низко, так низко, что по земле протащило ветром снег и мелкие камни, и я увидела его всего — крылья, раскинутые во всю ширь, с порванными и сросшимися перепонками, просвеченными закатом, длинное тело, хвост, вытянутый в струну. Он был громадный. На земле, свернувшийся, он был горой, в небе стал чем-то, для чего у меня не было размеров. Он прошёл над отрядом, развернулся, заложив широкий круг, и снова прошёл, над самыми нашими головами. Над нами с Кайреном.

И от него через связь шло одно, простое и ясное, как дорожный указатель: я здесь. Ты там. Я рядом.

Кайрен молчал. Руки его на поводьях не дрогнули, спина за мной оставалась такой же прямой, и дыхание не сбилось. Но я сидела, прижатая к нему, и чувствовала то, чего не видела: как долго, очень долго он не выдыхал.

Дракон поднялся выше, лёг на ветер и пошёл впереди отряда, на север, неторопливо, так, чтобы мы не отставали. Он летел туда, куда ехали мы. Он ни разу за десять лет не делал этого для Кайрена Вальта, и Кайрен Вальт смотрел ему вслед всю дорогу до ночного привала.

А я смотрела на Кайрена Вальта, и впервые с утра мне было его немного жаль. Совсем немного: он всё ещё считал меня своей собственностью.

Глава 3. Замок Вальт

Замок я увидела на исходе второго дня, и первым, что я в нём увидела, был дракон. Аш сидел на самой высокой башне. Он обхватил её лапами, как кошка обхватывает столбик забора, сложил крылья и опустил голову вниз, к дороге, по которой мы поднимались, и с такого расстояния походил на огромную каменную горгулью, которую какой-то безумный зодчий посадил туда много веков назад. Только горгульи не поворачивают голову вслед за всадниками. Этот поворачивал.

Через связь от него шло ожидание. Спокойное, ровное, чуть снисходительное, как у человека, который приехал на встречу раньше всех и теперь сидит с чашкой кофе и смотрит, как опоздавшие бегут через улицу.

— Он прилетел утром, — сказал Торн, который ехал рядом, на своём сером мерине, и то и дело поглядывал вверх. — Я видел, когда мы поднимались на перевал. Он нас обогнал, а потом сел и ждёт.

— Он всегда там сидит? — спросила я.

— Никогда. — Торн помолчал и добавил, уже тише, чтобы не слышал Кайрен: — Его место в Гнезде, в скале под замком. На башню он не садился ни разу.

Кайрен ехал впереди, и по его спине нельзя было понять, слышал он или нет. За два дня пути я выучила эту спину наизусть: прямую, неподвижную, в чёрном плаще, на котором снег копился слоем и который он стряхивал только тогда, когда слой становился совсем уж толстым. Первый день я ехала с ним в одном седле, впереди, и мы не сказали друг другу и десятка слов. К вечеру у меня так болело всё, на чём сидят, что на привале я не смогла слезть с коня сама, и Кайрен снял меня так же, как посадил, рывком, и поставил на землю, и ушёл распоряжаться, не дожидаясь благодарности. Ночью я спала у костра на его меховой подстилке. Утром он молча отдал меня Торну, вместе с кобылой, которую отряд раздобыл в деревне у первого привала, и больше в седло к себе не звал.

Я не обиделась. Со стороны, наверное, было похоже, что обиделась, но на самом деле я вздохнула с облегчением: второй день в тесном соседстве с человеком, который считает тебя своим имуществом, дался бы мне тяжелее, чем любой ушибленный копчик.

Замок стоял на скале над озером. Озеро было чёрное, неподвижное, в белых ледяных закраинах вдоль берега, и скала поднималась из него отвесно, серым клином, а замок вырастал из неё так, что было непонятно, где кончается камень, сложенный природой, и начинается сложенный людьми. Стены тёмные, почти чёрные от времени и сырости. Башни разной высоты, разной толщины, пристроенные в разные века, одна поверх другой. На восточной стене, обращённой к дороге, тянулось широкое тёмное пятно, от основания почти до зубцов, и когда мы подъехали ближе, я поняла, что это копоть. Древняя, въевшаяся в камень так глубоко, что никакие дожди её не отмыли.

— Драконий огонь, — сказал Торн, заметив, куда я смотрю. — С последней войны. Тогда здесь сидел Дом Вальт, драконий дом. Королевства пришли его брать, и дракон Вальтов жёг их под этой стеной три дня. А потом его убили.

— Это его фамилия? — спросила я, глядя на спину Кайрена.

— Властитель — последний из Вальтов, — сказал Торн. — Боковая ветвь. Его прадед был младшим сыном и в войну не воевал, поэтому его и не тронули.

Мне стало понятно больше, чем Торн, наверное, хотел сказать. Драконий дом без дракона. Сто лет. И вот нашёлся последний дракон в мире, и последний Вальт сумел сесть ему на спину, а через десять лет дракон выбрал девицу из метро. Радоваться тут Кайрену было нечему.

Ворота были тяжёлые, окованные чёрным железом, и за ними начинался крутой подъём, вырубленный прямо в скале, с низкими каменными перилами по краю, за которыми ничего не было, кроме пустоты и ветра над озером. Во дворе нас ждали люди. Воины, слуги, женщины в тёмных платках, мальчишки, повисшие на коновязи, — и все молчали и смотрели на меня.

Весть обогнала нас, это было ясно. Она прилетела вместе с драконом, который сел на башню, и теперь каждый во дворе знал, что едет та, из-за которой Аш впервые за десять лет вёл себя не так, как всегда. На меня смотрели со страхом и с тяжёлой неприязнью, которую я почувствовала сразу, как чувствуешь холодный сквозняк из открытой форточки. Никто не улыбнулся.

Я выпрямилась в седле, насколько позволяла больная спина, и смотрела поверх голов. На совещаниях с поставщиками, которые пытались продавить цену, это всегда работало лучше, чем что-либо другое.

Кайрен спешился первым и бросил поводья конюху. Навстречу ему через двор шла женщина.

Высокая, худая, в тёмно-сером платье без украшений, с толстой седеющей косой, уложенной вокруг головы. Лет сорока, может, чуть больше. Лицо узкое, с острыми скулами и длинным прямым носом, губы тонкие, глаза тёмные и очень внимательные. Она шла через двор, не глядя по сторонам, и люди расступались перед ней так же, как расступались перед Кайреном.

Они остановились друг напротив друга. Она сказала что-то тихо, я не расслышала. Он ответил, так же тихо, и назвал несколько имён. Я узнала одно — Эдвин. Женщина закрыла глаза на мгновение и сразу открыла. Потом она посмотрела на меня.

— Это та самая? — спросила она громко, уже для всех.

Кайрен кивнул. Женщина подошла к моей кобыле и посмотрела на меня снизу вверх, оценивающе и без всякой враждебности, так осматривают новый сундук, прикидывая, сколько в него влезет.

— Меня зовут Рейна, — сказала она. — Слезай. Тебе нужно вымыться, поесть и поспать, в любом порядке, какой тебе нравится. Потом поговорим.

Я слезла. Точнее, сползла, цепляясь за седло, и Рейна придержала меня за локоть твёрдыми сухими пальцами, коротко, ровно столько, сколько нужно было, чтобы я не упала.

— Ездить ты не умеешь, — сказала она без упрёка, как отмечают погоду, и, не дожидаясь ответа, повернулась к Кайрену. — Куда её?

— В Северную, — сказал он и ушёл, не оглянувшись, в сторону главной башни, и люди расступались перед ним, и я смотрела, как он уходит, пока его не заслонили.

Северная башня оказалась самой старой в замке — это было видно по кладке, грубой, из неотёсанных глыб, и по узким окнам, больше похожим на бойницы. Рейна вела меня по винтовой лестнице, такой крутой, что на середине я начала задыхаться, а Рейна шла впереди со свечой и даже не запыхалась. Стены были холодные, влажные, и в одном месте на камне я увидела высеченный знак, старый, почти стёртый: всадник на драконе, с поднятым копьём. Лицо всадника кто-то сбил, давно, аккуратно, и копьё тоже. Остались только крылья.

— Кто это сделал? — спросила я.

Рейна обернулась и посмотрела на знак так, точно видела его впервые за много лет. — Победители, — сказала она. — После войны. Прошли по всем драконьим замкам и сбили всех наездников со всех стен. Драконов оставили. Драконов они не боялись, мёртвых. Они боялись людей, которые на них летали.

Мы поднялись ещё на один виток, и там, за низкой дубовой дверью, оказалась комната. Круглая, по форме башни, с узким окном, в которое задувал ветер, с огромным очагом, в котором уже горел огонь, и с кроватью под пологом из тёмной шерсти. Рядом с очагом стояла деревянная лохань, над которой поднимался пар. Какая-то девушка в платке выливала в неё последнее ведро и, увидев меня, так поспешно выскочила за дверь, что расплескала полведра на пол.

— Она боится тебя, — сказала Рейна. — Не принимай на свой счёт. Здесь боятся всего, что связано с драконом. Сто лет учили бояться.

— А вы?

— Я не боюсь того, что мне полезно, — сказала Рейна и поставила свечу на стол. — Мойся. Одежда на кровати. Твою я велю сжечь.

— Не надо, — сказала я быстрее, чем подумала.

Она подняла бровь. — В ней мертвецкая кровь, и она дырявая.

— Всё равно. Пусть постирают, если можно. Она... — Я не нашла, как объяснить, и сказала честно: — Это всё, что у меня осталось.

Рейна посмотрела на моё пальто, на прожжённый рукав, на серые брюки, на заляпанные ботинки. Потом на меня, чуть дольше, чем раньше.