Замок Гай

Так они дошли до урочища Треш, где на лужайке между двумя поросшими вереском обрывами среди мха пузырился и бурлил родник. Измученный жаждой идеалист и патриот припал к нему и напился. Когда он поднялся с колен, с чуба его упали капли.

— Мне иногда кажется, что я теряю тебя, Джейки, — сказал он своему спутнику. — Ты сильно изменился за последние два года. Ты как будто живёшь в каком-то другом мире, чем я, и в тебе остаётся всё меньше и меньше от настоящего шотландца. Когда я говорю с тобой и рассказываю свои новости, мне кажется, что мысленно ты меня критикуешь. Или я не прав? Ты такой чертовски вежливый и молчаливый, но я всё равно чувствую, что в душе ты надо мной посмеиваешься. Может быть, и по-дружески, но всё равно смеёшься. Ты как бы повторяешь про себя: «Ох уж этот Дугал! С каждым днём всё глупее… Да и сам он не лучше дикаря!»

Джейки посмотрел на раскрасневшееся лицо своего друга и улыбнулся, но в улыбке этой не было и грамма критики.

— Я часто думаю, что ты чокнутый, Дугал. Но мне нравятся эти глупости.

— В любом случае, сам-то ты совершенно другой. Ты самый умный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Это то, в чём мы с тобой коренным образом отличаемся. Я либо горю от жара, либо стучу зубами в ознобе, а у тебя всегда хорошая, средняя, нормальная температура. Я всем говорю правду в лицо, нравится им это или нет. Ты же и в отпетом негодяе умудришься отыскать что-нибудь хорошее, а нет — так будешь держать язык за зубами. Я за то, чтобы швыряться кепкой в луну, но ты свою оставишь на голове. Нет-нет, — и тут Дугал сделал жест рукой, словно бы отметая возможные возражения Джейки. — То же самое было заметно и в вашем футболе вчера днём. Ты не стал биться головой о каменную стену, а ждал удобного случая. Когда он появился, то ты бросился словно молния, а до того ты не желал потратить и атома своей силы.

— По-моему, это очень по-шотландски, — смеясь, заметил Джейки. — Мы ребята прижимистые.

— Нет, это не по-шотландски. Мы вовсе не прижимистые. Не знаю, какой недоумок придумал про нас эту клевету. Но мы тратим себя на бесполезные дела — и всегда тратили. Как они говорят про нас? «Пылкие нравом горцы»? В тебе много пылкости, Джейки?

— А разве нет? — спросил друг вежливым тоном.

— Конечно же, нет! Ты смелый и сообразительный, но это разумная смелость. Ты же помнишь, как у Стивенсона в «Катрионе» Алан Брек объяснял свою храбрость: «Просто понимание ситуации и опыт в таких делах». Это твое… Но нельзя сказать, чтобы у тебя не было отваги, как у Дэвида Бальфура — «старого, упрямого, сурового и чертовски храброго».

— Я вовсе не смелый, — сказал Джейки. — Я почти всегда трясусь от страха.

— Вот именно, все вы так говорите… Это называется «преуменьшением» — есть такой трюк в английской грамматике, и ты его прекрасно знаешь. И в этом я тоже не похож на тебя! Меня ты на преуменьшениях не поймаешь. О своих достоинствах, как и о своих пороках, я готов кричать на улицах! Если мне кто-то не понравился, я готов дать ему в морду, а ты будешь думать, не обидел ли его чем-то… Я хочу изменений, и я должен переть прямо к ним, словно молодой бык. Если я вижу, что кругом творятся грязные дела, то я — за революцию! Но тебя, кажется, подобное не очень беспокоит. Кажется, я и забыл — ты же всегда любил играть роль адвоката дьявола! Было время…

— Не думаю, что я изменился, — сказал Джейки. — Я парень медлительный, и меня так отчаянно увлекают разные вещи, так что по жизни я продвигаюсь ощупью. Понимаешь, я так занят, что у меня не остаётся времени на ненависть. К тому же, я вовсе не крестоносец как ты, Дугал.

— Плохой из меня крестоносец, — с сожалением в голосе ответил тот. — Часто я загораюсь чем-то таким, о чём ещё мало знаю, а как только я узнаю побольше, страсть моя тут же куда-то улетучивается. А вот ненавидеть я могу, и это не даёт мне заскучать. В этом мы с тобой тоже различны. Если я дам кому-то в морду, то в итоге я, скорее всего, пожму ему руку. Ты же сразу начинаешь с рукопожатия, а потом… пусть поможет Бог тому мужчине или женщине, религии или партии, которых ты решишь невзлюбить. Я собираюсь навести шороху в мире, но я твёрдо знаю, что никогда не буду жестоким. А вот насчёт тебя я не уверен.

— Я не собираюсь быть жестоким.

— Именно поэтому ты им когда-нибудь станешь. Нет, я серьёзно, Джейки. Это чертовски печально, когда два друга, такие как я и ты, вдруг начинают идти по двум разным сторонам дороги. Потом их пути начинают расходиться, и через десять лет… вроде бы, они ещё идут рядом, а на самом деле их разделяют мили и мили. Ты уже не тот хороший шотландец, каким был раньше. Я тут схожу с ума, видя как моя родная страна катится вниз — в городах не продохнуть от ирландцев, село вымирает, наши шотландские законы, наш язык, наша письменность — все они дряхлеют, будто старуха у камина… Чёрт возьми, парень, через полвека от нас вообще ничего не останется! Мы превратимся в окраину Англии, всеми забытую и никому не интересную!.. Но тебя это, разумеется, не беспокоит. Я даже думаю, что ты с удовольствием стал бы англичанином. Что ты там говорил за ужином мистеру МакКану? Что «англичане потому так успешны в политике, что никогда не теряют чувства юмора»?

— Может, ты и прав, — ответил Джейки. — Но чем больше я живу за пределами Шотландии, тем больше я её люблю. Когда мне скучно, я начинаю вспоминать любимые места — в основном, в Кэнонри — а когда я думаю о дыме из каминов, в которых горит торф, то меня даже начинает слегка подташнивать от этого запаха детства. Как полагаешь, смогу ли я когда-нибудь забыть всё это?

И Джейки широким жестом указал на панораму, открывшуюся перед ними в этот момент. Они как раз миновали урочище Треш, и впереди был уже виден спуск в долину. Октябрьский полдень был тёплым и безветренным, и ни единое облачко не нарушало ровную синеву неба. В июне такая погода вызвала бы дымку над болотами, но в этот осенний день, начавшийся с заморозков, кристально чистыми были очертания даже самых далёких холмов. Горы обступали амфитеатр долины — круглый лысый лоб Йирни, две вершины Калдрона, серая твердыня Калмартона, огромная грозная громада Мунроу. У далёкого горизонта голубизна неба бледнела, а холмы, видимые за одним из ущелий, создавали впечатление бесконечной череды гор. Болотистая долина была похожа на цветную мозаику, напоминающую восточный ковёр, а ручей Гаррох вился поверх него словно золочёный шнур закладки поверх обложки молитвенника. Озеро было тоже видно, но лишь едва-едва, настолько вода его была тёмной в тени горы Калдрон. Воздух был полон звуков — тихо журчал ручей далеко внизу, где-то блеяли овцы, время от времени щебетали птицы. И всё же вокруг царила удивительная тишина, присущая синим небесам вверху и первозданной пустоши у них под ногами. В этой тишине и одиночестве покоившейся здесь несчётные века, прошедшие с момента сотворения мира, здесь звучала песня жизни и смерти, воспеваемая природой ещё с той поры, как впервые сформировались эти скалы.

Наши друзья смотрели молча. То, что они видели, затронуло в их душах какую-то глубинную и потаённую струну.

Дугал нарушил молчание только внизу, когда тропинка уже вилась среди папоротников.

— Мне нужен твой совет, Джейки, — сказал он. — Это совсем не вопрос морали, больше вопрос хорошего тона. Как ты знаешь, я получаю свою зарплату в фирме Кроу, и считаю, что отрабатываю её сполна. Но саму эту работу я презираю, презираю газеты, в которых публикуюсь, и презираю самого себя. Слава богу, я не имею ничего общего с политикой редакции, но я спрашиваю себя, вправе ли я брать деньги за то, от чего меня тошнит?

— Ты отвечаешь за написанное в газете не больше, чем наборщик, составляющий из свинцовых буковок целые слова. Ты просто техник.

— Я говорил сам себе это тысячи раз, но я вовсе не уверен, что ответ этот — верный. Это понятно, что если я уволюсь от Кроу, он даже не заметит этого. На моё место тут же наймут кого-нибудь другого, да ещё на более низкую зарплату. Ну, может быть и не за более низкую… потому что, надо признать, они там не скряги. Но ведь это плохо, работать над тем, что сам же и презираешь? Я как бы снисхожу до своей работы, а ведь это вредно для человеческой души.

— Я не вижу ничего плохого в газетах Кроу, — пожал плечами Джейки. — Они глупые, но вполне приличные.

— Приличные! — воскликнул Дугал. — Это как раз то, чем они точно не являются. Это самые неприличные газеты, и как их только Господь терпит! Я не имею в виду, что там печатают непристойности, конечно. Но даже если бы вдруг начали печатать — это только сделало бы их чуть-чуть более порядочными. А сейчас они потворствуют самым низким, самым грязным, самым третьесортным свойствам человеческой натуры. Их политика — это опиум, препятствующий пробуждению самосознания народа. Все эти бесконечные конкурсы, рекламные трюки, продажа страховок и устройство пикников для читателей — это же просто уловки, чтобы поднять тираж и цену на рекламу. Ладно, против этого я не возражаю, поскольку все так делают. Но этот их оптимизм, этот их чёртов оптимизм, от которого у меня мороз по коже! Господи боже! Не осталось уже ни одной вульгарности, ни одной глупости, которую бы они не выкопали и не опубликовали бы самыми что ни на есть прописными буквами! И за всем этим стоит один человек — этот самый Кроу!

— Ты его когда-нибудь видел? — поинтересовался Джейки.

— Ни разу. Да его никто не видел. Говорят, у него есть дом где-то в Кэнонри, где он живёт, когда ему надоедают отели. Но я изучаю Кроу, о да! Перед тобой целый специалист по Кроу! У меня дома уже целых четыре альбома вырезок этого Кроу. Вот здесь те, что я ещё не успел туда вклеить.

Он достал из кармана пачку газетных вырезок.

— В основном, это статьи об Эваллонии, — скривился он. — Мне безразличны тамошние проблемы. Если Кроу хочет стать «творцом королей», ему придётся противостоять целому народу. Но ты послушай другие заголовки: «Советы Кроу подрастающему поколению». Или вот: «Мистер Кроу о современном театре». Должно быть, он смотрел пьесу из-за кулис, поскольку никто никогда не видел его в ложе. Вот ещё: «Мистер Кроу о современном браке». Да откуда ему вообще что-то знать о браке?! «Предупреждение мистера Кроу профсоюзам». Туда-то он зачем лезет?! «Мистер Кроу о величии Англии», «Открытое письмо мистера Кроу президенту США». Почему бы президенту США просто не послать его к чёрту?! И такого у меня набралось уже на целую книгу о нём. Он постоянно критикует что-либо, но всегда с этакой доброжелательной улыбочкой на лице. Знаешь, как можно сформулировать его кредо? «Мы живём в лучшем из миров, а всё плохое в нём — лишь неизбежное зло». Он смешивает вместе тонизирующее лекарство и успокаивающее, а получается рвотное — по крайней мере, для меня.

Тут Дугал взмахнул вырезками так, как будто хотел подбросить их в воздух.

— К этому Кроу никак не подобраться, поскольку он не читает других газет, кроме своих собственных, а его самого охраняют словно оружейный завод. Но я надеюсь когда-нибудь столкнуться с ним лицом к лицу. Когда-нибудь я получу шанс высказать ему всё, что думаю о нём, как и каждый честный человек…

Он не договорил, потому что Джейки вдруг выхватил у него из руки пачку вырезок, смял их, выкинул в лужу и придавил каблуком.

— Ты чего?! — заорал Дугал. — Ты же испортил мне всю коллекцию!

— Лучше испортить её, чем наш отпуск. Послушай, парень: на следующие семь дней ты просто обязан выбросить из головы этого Кроу и всю его писанину. Мы пришли сюда ради красот природы, и я не хочу, чтобы твоё журналистское нытьё мне всё разрушило…

Следующие пять минут на тропинке происходила дружеская возня и весёлая потасовка, пока Джейки, наконец, не уступил и бросился спасся бегством. Когда Дугал догнал его, был заключён мир, и вскоре они стояли уже перед воротами в старой каменной стене.

— Слава богу, вот и Бэк-хаус, — сказал Дугал. — Умираю, как хочется чаю.

Тропинка привела их в небольшой дворик позади коттеджа, обогнув который, они вышли к месту окончания автомобильной дороги, ведущей сюда из Гэрроха. Дверь коттеджа выходила на аллею из плохо утрамбованного гравия. Собственно, Бэк-хаус был чем-то большим, нежели простым коттеджем; полвека назад, когда мода на долгосрочную аренду ещё не успела распространиться по горным долинам, он был владением одного преуспевающего фермера-овцевода. Дом был двухэтажным, с небольшой выступающей пристройкой сбоку; в образовавшемся углу рос огромный куст белых роз. Крыша дома была черепичной, стены из горного гранита сверкали свежей побелкой, а поверх неё красками были нарисованы сцены охоты. С одной стороны дома алела ягодами рощица рябины, а за ней были видны огороженные картофельные грядки и кусты крыжовника в окружении жёлтого золотарника и позднецветущих флоксов. К другому концу здания примыкали надворные постройки, а у стены овчарни над корытом возвышался аппарат для варки дёгтя, похожий на миниатюрную виселицу. Двор, казалось, спал в солнечном послеполуденном покое. Из сада доносилось гудение пчёл и неторопливое, довольное кудахтанье кур, слышен был и плеск ручья, сбегающего по крутым склонам горы Калдрон, но все эти звуки, казалось, тонули в царившей вокруг тишине. Аромат вересковых пустошей смешивался с резким и чистым ветерком, прилетевшим с моря, и на этом великолепном фоне острее чувствовались запахи более домашние — торфа, горящего в камине, овец на лугу, и еды, готовящейся на кухне. Всё, что было видно вокруг, слышно, и ласкало обоняние — всё это как бы навевало усталому путнику весть о близком и желанном отдыхе.

Шорох гравия под ногами Джейки и Дугала привлек внимание хозяйки — женщины лет сорока пяти, с фигурой напоминающей героинь былин или сказаний. Женщина была широкоплечей, крепкой и по-гренадерски высокой. Её прекрасное, широкое лицо было загорелым, словно жёлудь, а черные волосы и глаза напоминали о цыганских корнях.. Думается, она только что занималась сбиванием масла, поскольку руки её были обнажены, а юбка заправлена наверх и стянута ремнём килта так, что была видна под ним пёстрая нижняя — всё это вместе делало её похожей на воительницу из какого-нибудь клана горцев.

Но приветствие её не было воинственным, как ожидал Джейки. Наоборот, увидев их, она весело рассмеялась. Она стояла в дверном проёме и буквально тряслась от смеха. Затем, жестом руки потребовав тишины, она спустилась с крыльца и поманила наших путешественников к воротам сада — вероятно, она не желала, чтобы в доме слышали их разговор.

— Вы получили мою открытку, миссис Каттерик? — спросил Джейки, когда они остановились под рябиной.

— Да, я получила. И рада видеть, что ты не соврал и приехал. Да только момент сейчас не тот. У меня уже есть постоялец.

— Мы вовсе не хотим доставить вам неудобство, миссис Каттерик, — начал Джейки. — Мы вполне можем пройти дальше по ручью до озера. Пастух пустит нас переночевать в шалаше.

— Не говори ерунды. Никогда ещё Тибби Каттерик не указывала своим друзьям на дверь. Да и запасные кровати для вас найдутся. Но момент, и вправду, не тот, я занята сейчас другим делом. Я нынче вроде как караульщица.

— Вы… кто?!

— Караульщица. Ну, знаешь, кто охраняет. У меня тут один особый постоялец, и до завтрашнего утра я никак не могу взять других… Знаешь, я тебе всю правду скажу, как на Евангелии. Сын моего сводного брата учится в колледже на священника, и завтра утром у них выборы — ректора, директора, не знаю кого. И там выставился один глупый парень, который моего племянничка однажды ужас как оскорбил. Ну, Эрчи мой, он же весёлый, зла не помнит, и потому он взялся провернуть одну потешную штуку: он его похитил! Как уж точно похитил, я тебе сказать не могу, сама не знаю, но вчера заполночь он приехал сюда в тамабиле, привёз этого парня и заставил меня побожиться, что я не выпущу его раньше послезавтра… Так что, теперь я вроде как караульщица!

И миссис Каттерик вновь содрогнулась в приступе неодолимого смеха.

— Так что, он сейчас в доме?

— В самой лучшей комнате. Я растопила ему камин, а то он всю дорогу дрожит. Каков он из себя? Ну, такой ворчливый коротышка, лысый и в дурацких очках. Как по мне, так староват для студента, но Эрчи мне пояснил, что на доктора надо долго учиться. Линклейтер его прозывают.

— С ним были проблемы? — с тревогой спросил Дугал, словно бы желая помочь «караульному» в её заботах.

— Нет, никаких. Мой муженёк нынче на ярмарке в Гледмауте, да только я и одна справлюсь с двумя такими, как этот парень. Нет, он даже и не пытался что-то сказать. Просто поужинал, словно у себя дома, и только «спасибо» сказал, а больше и ни слова. Я дала ему ночную рубаху Джона, а утром он побрился мужниной бритвой. Нет, он не буйный, говорит тихо, никаких хлопот с ним. Выговор у него вроде как английский, а меня он прозывает «мадамой». Может, Эрчи и не шибко хорошо с ним поступил, но племяш есть племяш — не могла же я его прогнать…

Джейки снова сказал, что не хочет причинять неудобств, и лучше они переночуют у пастуха, и снова его предложение было отклонено.

— Теперь, когда вы всё знаете, можете остаться, — сказала миссис Каттерик. — Я не могла сказать вам всё у двери кухни, а то бы этот Линклейтер подслушал. Обедать можете со мной на кухне, а на эту ночь для вас найдутся две койки на чердаке. Но будет лучше, если этот парень вас не увидит. А то он может подумать, что и вы замешаны в розыгрыше моего Эрчи. Хотя сегодня он даже ни разу из комнаты не вышел, и ни слова не сказал. Только спросил, как место называется, да далеко ли отсюда до Глен-Кэллоу. Не пойму только, зачем ему в Глен-Кэллоу, если сам он из Киркмайкла, как Эрчи говорил. Ах да, и ещё он хотел послать телеграмму, но я ему сказала, что до почты шешнадцать миль вдоль ручья, и завтра он может пойти туда сам. Но мне просто интересно, как он туда дойдёт в этих лаковых туфлях. Никогда таких не видела — тонкие, словно из бумаги. Можно, конечно, дать ему велосипед Джона, или тот, который молодого пастуха на западном лугу. На нём он, может, и доехал бы… Но, как я всегда говорю, «не переходи моста, не дойдя до реки». С маслом я уже управилась, сейчас поставлю чайник. Не успеете умыться, как он закипит.

Полчаса спустя Джейки и Дугал на кухне набивали рот овсяными лепёшками и свежеиспечёнными булочками, и заливали свою немаленькую жажду ароматным и крепким чаем. А хозяйка, одетая теперь несколько более прилично, председательствовала за столом.

— Мне пришлось и Линклейтеру отнести чай, — извинилась она за задержку. — Он всё дрожит от холода, бедняжка. Места себе найти не может. Пытался книжку читать, да без толку. Пишет сейчас телеграммы, одну за другой. Спрашивал, кто приходил. Я сказала, что два паренька с рюкзаками, прохожие. Кажись, он вас испужался, да и чему тут удивляться. Любой бы испужался, кабы его похитил такой чертёнок, как мой Эрчи. Я попыталась его хоть как то успокоить: сказала насчёт утра и велосипеда моего Джона.

Но ужин вышел не таким весёлым, как прошлый раз, когда Джейки гостил здесь раньше. Миссис Каттерик выглядела озабоченной и вовсе не была настроена на шутки и сплетни. Похоже, новая для неё работа «караульщицы» тяжестью легла на её плечи. Казалось, она всё время прислушивается к звукам, что доносились из задней части её дома. Дважды она даже выходила из-за стола и на цыпочках приближалась к двери комнаты «Линклейтера», чтобы подслушать, чем он там занят.

— Никак себе места не сыщет, — сообщила она, в очередной раз вернувшись за стол. — Ходит и ходит по комнате, словно курица на верёвочке. Как бы с ума не сошёл! Ох, пусть только Эрчи вернётся, уж я накостыляю ему по затылку… Караульщица! Разве ж это работа для порядочной миссис?!

Затем, после вопроса Джейки о сильном буране, что обрушился на долину в прошлом апреле, она на какое-то время чуть-чуть отвлеклась.

— Тридцать три ягнёнка той ночью замёрзли насмерть!.. Джон просидел в шалаше под снегом девятнадцать часов, я уж и не чаяла, что он вернётся. Бедняжка, у него даже еда кончилась — он пил виски с овечьим молоком да спал круглые сутки, только тем и выжил… Я здесь растопила камин и взяла всех ягнят в дом, завернула в одеяла. А потом снег разом стаял, и ручей так вспучился, что нас чуть потоком не смыло! Болото было что твоё море, а с Калдрона вода так и текла. Почта неделю не ходила, так как все мосты отсюдова и до Портоуэя смыло в Солвей… Тсс, тихо!

Она прислушалась. Из гостевой комнаты послышался слабый зов: «Мадам!».

— Это он, Линклейтер. «Мадаму» зовёт — меня, то есть… Уже иду!

Она скоро покинула кухню, прикрыв за собой дверь, а вернулась с серьёзным лицом.

— Спрашивает, не отнесёт ли кто из вас, ребята, его телеграмму на почту. Ужасно волнуется. «Мадам, — говорит он мне своим английским, — уверяю вас, что это вопрос первостепенной важности!».

— Да ну, это нонсенс, — ответил Дугал. — После целого дня пути, отшагать ещё шестнадцать миль?! Пусть ждёт до завтра. Кроме того, пока мы дойдём, почта уже закроется.

— Так-то оно так, но послушайте меня, — сказала миссис Каттерик голосом тихим от благоговения. — Он даст двадцать фунтов тому, кто согласится. У него в кошельке полно денег — он показал.

— Откуда, во имя всего святого, у студента-медика могут взяться двадцать фунтов?! — не поверил Дугал.

— Так я и говорю, что не больно-то он и похож на студента! И на грубияна, который мог обидеть моего Эрчи, он тоже не походит! С виду-то он и мухи не обидит! И он старше меня. Да что там, он даже старше моего Джона! Я ничего не хочу сказать, но что если этот глупыш Эрчи похитил самого лорда-мэра?! И что нам тогда делать?!

— Может лучше нам поговорить с ним, — сказал Дугал. — Как-то нехорошо заставлять его волноваться.

— Только входите по одному, — посоветовала миссис Каттерик. — А то он нервный, что твоя корова. Иди ты, Дугал. Ты меньше похож на студента.

Дугал ушёл, и в кухне повисла тишина. Миссис Каттерик не сводила взгляда с двери комнаты с видом таким драматическим, как будто бы она была в театре и ожидала момента поднятия занавеса. Постепенно Джейки тоже забеспокоился.

— Забавное дело, миссис Каттерик, — проговорил он наконец. — Мы с Дугалом приходим сюда в поисках мира и спокойствия, и обнаруживаем, что Бэк-хаус у озера Гэррох вдруг превратился в бандитское логово. Кэнонри становится оживлённым местечком! Да ещё эти ваши выборы…

— Да, я слышала о них, почтальон рассказывал. Мой Джон сходит на них, если выкроит денёк. Он ходит и голосует каждый раз, как честный человек, но мы никогда толком не слышим, кто их выиграл. Здесь, в ущелье, мы далеки от политики… Тихо! Кажись, это Дугал!

Но это была ложная тревога. Дугал не возвращался ещё минут тридцать, а когда вернулся, то лишь молча открыл дверь на улицу и резким движением головы велел Джейки выйти следом. Дугал провёл приятеля в самый дальний угол сада, а затем посмотрел ему прямо в лицо взглядом таким взволнованным и зловещим, что, казалось, сейчас он сорвётся на крик. Но Дугал не закричал; вместо этого он хрипло зашептал:

— Ты помнишь наш разговор по дороге? Так вот, Небеса ответили на мои молитвы!.. Как ты думаешь, кто это там сидит взаперти? Так я тебе скажу, кто — это сам Кроу!

Глава 4, о разведке у замка Гай

Когда Дугал и Джейки вошли в комнату, которую занимал великий человек, заходящее солнце через чистое окно освещало весь её нехитрый крестьянский уют — овчинные шкуры вместо ковров на полу; семейные фотографии в рамках на стене, украшенные гирляндами из яиц кроншнепов; простая, но удобная мебель. Мистер Кроу в этом потоке света совершенно терялся. Привыкший за тридцать лет к помощи усердного слуги, он — сын школьного учителя из Килмаклаверса — сегодня с трудом справился с собственным туалетом: его редкие волосы торчали в беспорядке, а элегантный синий костюм носил следы неоднократных столкновений с белёными стенами его узкой спальни. Кроме того, он совершенно потерял то, что писатели называют «внутренней уравновешенностью». Сидя в удобном, набитом конским волосом кресле, придвинутом к столу, он изо всех сил старался выглядеть так, будто владеет ситуацией, но взгляд его был испуганным, а пальцы нервно барабанили по столу.

— Это мистер Галт, сэр, — представил своего приятеля Дугал. — Он из колледжа святого Марка в Кембридже.

Мистер Кроу кивнул.

— Вашему другу можно доверять? — проговорил он, нерешительно взглянув на Джейки.