Замок Гай

— Если меня и помяли чуток, то скорее радостные болельщики после матча, а не эти из «Кенгуру»! — засмеялся Джейки. — Дугал и тот пострадал больше меня — он ведь проломил ногами стол для журналистов!

Выговор его был лёгким и певучим, характерным для уроженцев запада Шотландии, но построение английских фраз было превосходным, поскольку Джейки имел слуховую память и бессознательно копировал речь новой для себя среды. Он был невысоким и худощавым, но пропорционально и красиво сложенным. Волосы его были мягкими, светлыми и очень непослушными, а маленькое лицо под этой русой шевелюрой имело вид задумчивой утончённости, почти что даже нежности — частично из-за аккуратного острого подбородка и пухлых губ, но в основном из-за больших серых глаз, светящихся умом и любопытством, будто у спаниеля. Лицо его можно было бы назвать даже благочестивым, настолько, что многие встречные старушки были готовы его усыновить, а встречные глупцы — презирать и смертельно при этом ошибаться. Джейки имел такой вид, будто бы он постоянно удивлялся чудесам жизни и даже немного терялся от их изобилия. После сегодняшнего матча лицо его от частых и продолжительных контактов с матерью-землёй было исцарапанным и в синяках — лицо херувима, но падшего херувима, жестоко низвергнутого с небес на грешную землю.

Четвёртый за этим столом, Дугал Кромби, являл собой полную противоположность элегантному телосложению Джейки. Бывший вождь Крепких Орешков за прошедшие годы превратился в рослого молодого человека пяти футов и десяти дюймов ростом, с широкими плечами и такими кулаками, которые больше бы подошли кузнецу. Юность исправила диспропорции его детства: голова его уже не казалась чрезмерной для его тела — теперь она была просто большой. Его огненно-рыжие волосы потемнели и приобрели более благородный оттенок. Искусство дантиста исправило неровности его зубов. Черты его лица остались грубыми, но стали какими-то более приятными. А вот глаза остались прежними: серо-зелёными, глубоко посаженными и тлеющими яростной жизненной силой. Сторонний наблюдатель мог бы различить в его взгляде эхо прошлых веков — именно так мог выглядеть древний пиктский воин, варивший вересковый мёд в промежутках между битвами у подножия Адрианового вала; или какой-нибудь средневековый шотландский горец, по ночам поджигающий амбары Леннокса; или угрюмый, деспотичный окраинный лэрд. Внешне Дугал напоминал «готского выживальщика»: манера его обращения с миром была напористой и циничной. Казалось, что он вечно куда-то торопится и в этой спешке готов отталкивать всех прочь со своей дороги. Многие избегали общения с ним, поскольку им был неприятен сам его взгляд, выражающий, как им казалось, лишь угрюмое презрение; но они ошибались — это и был интерес Дугала к миру. Он был поглощён жизнью, но поглощённость эта была сильнее, чем у прочих людей, оттого и понята она часто бывала неправильно. Друзей у него из-за этого было мало — супруги МакКан, Джейки и, возможно, ещё парочка других — но уж к тем, кто имелся, Дугал был привязан с поистине собачьей преданностью. В их компании он мог расслабиться и почувствовать себя менее принуждённо. Беды словно отступали от него, Дугал мало говорил и много улыбался, как будто одно присутствие родных ему по духу людей делало его счастливым. Они были его семьёй — единственной, которую он когда-либо знал.

Мистер МакКан сейчас как раз рассказывал о тех, кто много лет назад сражался под началом Дугала.

— Ты наверняка захочешь узнать последние новости, мой мальчик, — рассказывал он. — Старый Билл уехал в Австралию и вполне преуспевает там. Он написал мне, что живёт сейчас с прочими переселенцами на маленькой ферме, он выкорчевал наконец все пни на своём участке и приступает теперь к первой вспашке. У него всё в порядке, есть и куры, и дойные коровы. Такая сельская жизнь — это как раз для нашего Билла: у него всегда было больше мускулов, чем желания работать головой; но здравого смысла ему не занимать… Наполеон трудится в Монреальском банке — головной офис направил его туда в прошлом июле. Питер Патерсон только что закончил обучение и стал врачом. Это потребовало от меня, разумеется, больших вложений, но должно окупиться, поскольку последний год практики в больницах был для него успешным. Кто бы мог подумать, что Питер станет учёным?! Но он всегда был упорным парнем!.. Но вот Томас Йоуни — вот уж кто удивил так удивил! Мы все были уверены, что он станет пиратом — а он стал священником! У него отличный голос: мне говорили, что когда он произносит проповеди, он способен обратить в христианство даже птиц на ветках!.. Вот такие новости — обо всех, кроме тебя, Дугал, и Джейки. Мальчик мой, как Шеф Крепких Орешков я поистине горжусь своим командиром!

Диксон говорил с улыбкой, а юноши слушали его с явным интересом, пусть и не совсем разделяя его поистине отцовскую гордость за успехи своих мальчиков. Интересы двадцатилетних быстротечны. Для них двоих события шестилетней давности и судьбы старых товарищей по играм были уже чем-то отдалённым; ещё интересовали, конечно, но не более того. Когда-нибудь придёт день для сентиментальных воспоминаний о прошлом, но теперь они думали главным образом о себе, о собственном своём настоящем и будущем.

— А как дела у тебя, Дугал? — спросил мистер МакКан. — Мы читаем твои статьи в газетах, но не менее часто читаем и про тебя. Пишут, что ты баллотируешься в Парламент?

— Я участвую в выборах, но точно не пройду. Пока ещё рано.

— Дорогой мой, но я бы очень хотел, чтобы ты выбрал себе партию получше. А то создаётся впечатление, что ребята в вашей партии больны на голову. Сегодня утром я прочитал стенограмму выступления этого вашего Томба — кажется, одного из ваших лидеров? Он говорил о необходимости смыть с себя грех буржуазности. Но ведь буржуазия — это как раз мы с мамочкой!

— Он не вас имел в виду. А мистер Томб — он скользкий малый. Нам не нужна поддержка интеллектуалов вроде него, поскольку такими людьми движет лишь собственное тщеславие. Вы послушайте меня, мистер МакКан. Простые люди этой страны желают сейчас отстаивать собственные интересы. Я знаю, что им нужно, и я знаю, о чём они думают, поскольку я сам из простых. Они хотят влиять на политику, они хотят делать политику. Разве не такой человек, как я, должен помочь им добиться правды?

— Именно такой, но только в том случае, если ты не будешь терять головы, — с мудрым видом ответил Диксон. — Но ты прекрасно знаешь, Дугал, ваши лидеры не рассчитывают когда-нибудь передать тебе бразды правления. И потом, как твои политические взгляды сочетаются с твоей работой журналистом? У тебя есть неплохое место в редакции газеты мистера Кроу. Когда-нибудь, возможно, ты даже её возглавишь. Но что думает мистер Кроу о твоих политических увлечениях?

Тут мистер МакКан дружески подмигнул Дугалу, но лицо юноши, до той поры настолько вежливое, насколько это позволяли его грубые черты, помрачнело.

— Кроу! — воскликнул он. — Да он — самый худший буржуа из всех! Самый закоренелый! Томас Карлайл Кроу — это величайший мошенник из всех, которые когда-либо ходили по земле. Я беру его деньги только потому, что сполна отрабатываю их. А работаю в его газете, поскольку у меня есть журналистский талант. Но я отказываюсь иметь что-либо общее с его дрянными воззрениями или политикой. Я не вкладываю своих взглядов в статьи для его гнилой газетёнки. Я оставляю их для субботнего «Боевого листка» социалистов.

— Да, я читал там некоторые твои странные статейки, — сухо сказал Диксон. — Кажется, вы мечтаете построить «новую Шотландию» и сожалеете, что мы продали наши души англичанам и ирландцам?

— Именно так, — согласился Дугал, снова напуская на себя покорный вид. Похоже, он чувствовал, что тёмные мысли, которые лежали у него на душе, плохо соответствовали приятно освещённой гостиной и обильно накрытому столу. — Как бы то ни было, сегодня Шотландия победила, и пора выпить за здоровье Джейки.

После тоста за трёхчетвертного регбиста Диксон опять наполнил стаканы.

— Я хочу выпить и за твоё здоровье, Дугал. Как сказано в Библии, «вознесём молитву Небесам, чтобы они не дали тебе споткнуться на тёмной дороге». Для меня и прочих твоих друзей было бы очень горько узнать, что ты вдруг попал в тюрьму… А теперь, расскажите мне о своих планах. Я слышал, что перед возвращением Джейки в Кембридж, вы решили взять недельный отпуск и отправиться в поход?

— Да, мы хотим пойти пешком в Кэнонри, — подтвердил Джейки.

— Что ж, Кэнонри — это прекрасное место для туризма. Я как-то рыбачил там, и мне очень понравилась вольная жизнь среди тамошних холмов… Но я знаю из газет, что в Кэнонри сейчас проводятся внеочередные выборы. Надеюсь, Дугал не собирается попутно заняться там агитацией?

— Может, он и хотел бы, — ответил Джейки, — но вряд ли ему позволят. Нет, мы хотим подняться повыше в холмы и обосноваться в Бэк-хаусе у озера Гэррох. Там было наше старое пристанище.

— А, озеро Гэррох — знаю, где это. Я там тоже много раз рыбачил и часто заходил в Бэк-хаус выпить чаю. Хозяйку, кажется, зовут миссис Каттерик. Да, точно, Каттерик, а муж её родом из Санкухара. После ужина я отыщу карту, и вы мне начертите ваш маршрут. Следить за походом друзей — почти так же увлекательно, как и путешествовать самому. Холмы вокруг озера там великолепны — Мунэро, Йирни, Калмарон и Калдрон… Постой-ка, Дугал! Разве твой мистер Кроу не живёт тоже где-то там, в Кэнонри? Ты собираешься его навестить?

— Нет, он живёт далеко в стороне, у Глен Кэллоу, — ответил Джейки. — А мы хотим уйти к холмам. Если погода не изменится, то в Кэнонри в октябре будет изумительно.

— Да вы отчаянные ребята! — шутливо подытожил мистер МакКан. — Вы отправляетесь в район, где проходят дополнительные выборы, а удерживать от политики и агитации Дугала можно, как фокстерьера от лисьей норы. И при этом вы уверяете меня, что выборы вас не интересуют. Что ж, хоть время для рыбалки и прошло, но холмы в Кэнонри высокие, ноги у вас молодые, и за пару дней покорите там каждую вершину. Только не наделайте глупостей. Увлечённость Дугала политикой меня пугает. Он вполне в состоянии поднять там восстание якобитов.

«Кенмура славный род снова идёт в поход, трам-пам-пам, трам-пам-пам!»

И настроение мистер МакКан снова поднялось, отчего он принялся напевать начальные строки баллады Бернса о доблестном Уильяме Гордоне, виконте Кенмур.

— Что ж, если что-то пойдёт наперекосяк, я буду рад оказаться рядом и выручить вас, — сказал он напоследок. — Конечно, я человек пожилой, но на что-то и я ещё сгожусь. Так что, если вы вдруг поднимете знамя восстания на берегах озера Гэррох, то пришлите мне весточку, я разыщу мои походные ботинки и присоединюсь к походу.

Глава 2, которая представляет нам великого человека в беде

За пятьдесят восемь лет до этой истории в приходской школе Килмаклаверса, что в графстве Файф, родился мальчик. Директором той школы был некто Кемпбелл Кроу, в возрасте сорока пяти лет женившийся на вдове коменданта соседнего портового местечка Партанкирк — даме, которая была моложе его на одно лето. Мистер Кроу был шотландским пастором старой школы: ученики его один за другим пополняли ряды среднего класса Сент-Эндрюсского общества, профессией своей он гордился и в присутствии учителей держался почти с епископским достоинством. В приходе и далеко за его пределами его почитали как «весьма начитанного», и когда в дискуссии какие-то вопросы передавались на его рассмотрение, он выносил свой вердикт, употребляя такое количество многосложных слов, которое сразу же убеждало слушателей в его правоте и вызывало даже благоговение. Если у кого-то из слушателей и закрадывались сомнения, то стоило вспомнить, что мистер Кроу был не только старейшиной общества Свободного Кирка, но и верным приверженцем Гладстона, как сомнения эти сразу же таяли, словно туман на солнце. Жена его во всём соответствовала мужу, разве что философию в её душе заменяла религия. Она была широко известным знатоком и ценителем проповедей, и могла проехать немало миль, чтобы послушать какого-нибудь очередного модного проповедника. В следствии такого увлечения и её собственный голос приобрёл монотонные пасторские нотки. Вселенной миссис Кроу была Церковь, и она лелеяла надежду, что и её единственное дитя когда-нибудь станет одним из её блестящих столпов.

Младенца крестили именем Томас Карлайл, в честь историка-мудреца, которого почитал отец ребёнка. Сама миссис Кроу хотела назвать мальчика Робертом Рэйни, в честь пастора-пресвитерианца, но у крестильной купели уступила мужу. Наследник явился в этот мир случайно, и не был ребёнком, которого ожидали, да и покойный комендант Партанкирка детей не имел. Томас Карлайл стал сыном пожилых уже родителей и единственной радостью в доме. Оба родителя считали, что мальчику суждено стать священником, поэтому ранние свои годы он провёл в атмосфере аскезы и самоотречения. Тому, кому предстоит когда-нибудь стать великим человеком, лучше готовиться к подобному с детства, чтобы биография его оказывала положительное впечатление на читателей. Каждое его письмо мать тщательно сохраняла для потомков. К каждому празднику Нового года отец одарял его длинным посланием в стиле евангелического лорда Честерфилда, в котором поверял ему свои размышления о смысле жизни. Копия каждого такого подарка тоже сохранялась для передачи его будущему биографу. Обучение мальчика было тщательно регламентировано. В пять лет он уже освоил греческий алфавит (хотя еще не освоил английскую грамматику), в восемь лет он начал изучать иврит, в девятилетнем возрасте он прочитал уже «Потерянный рай», «Ночные мысли» Юнга и большую часть «Течения времени» мистера Роберта Поллока. В одиннадцать, к восторгу родителей, он и сам начал сочинять — первым его творением стала эпическая кантата на тему Вечности.

При таком обучении из него должен был получиться законченный формалист и педант, но каким-то чудесным образом Томас Карлайл избежал подобной судьбы — вероятно потому, что не был рождён для чего-то великого. К отцовскому огорчению, в Томасе имелась какая-то хроническая внутренняя неспособность к точным знаниям ни в одной из дисциплин. Закончив школу в Килмаклаверсе, он на два года стал учеником знаменитой академии в Партанкирке — учреждении, чьи выпускники неоднократно становились стипендиатами колледжей. Но старостой он ни разу не был, даже не был близок к чему-то подобному, и стипендия в Эдинбурге, которую он в конечном итоге выиграл, была небольшой, под стать его двадцать седьмому месту в списке выпускников. Но чем Томас отличался от соучеников, так это умственной активностью. Он прочитал все книги, до которых только мог добраться, и многое из прочитанного запомнил, пусть иногда неправильно понимая. Одноклассников его не любили — в основном, из-за его неспособности к играм и отвращению к дракам — но в итоге ему как-то удавалось становиться своим в любом кругу, куда он стремился попасть. Ибо он фонтанировал идеями и мог рассказывать своим менее начитанным товарищам удивительные истории, почерпнутые из книг. Он был способен выдвигать и строить великолепные планы, хотя и не всегда был в силах принять деятельное участие в их осуществлении.

В возрасте двадцати лет, он будучи на последнем семестре курса искусств в колледже Эдинбурга, собирался продолжить обучение на теологическом факультете. Ничего выдающегося он не достиг, хотя и занял пятое место в литературном конкурсе, написав сочинение о своём великом тёзке. Зато Томас Карлайл активно пробовал себя в журналистике и уже опубликовал несколько статей в вечерних газетах. Кроме того, он жадно читал, и был широко, хотя и неточно, информирован по каждой проблеме, волнующей общество. Он понимал, что в ораторском искусстве он слишком слаб, чтобы думать о карьере священника (немногочисленный его попытки прилюдно вещать оборачивались моментальным провалом), поэтому он больше полагается на собственное перо, а не язык. В остальном он был счастлив, поскольку ему никогда не бывает скучно наедине с собой, и жаден до жизни, поскольку внутренне весьма амбициозен. Его воспитание в детстве наложило на него не один отпечаток, а целых два: он уверовал в то, что станет великим человеком, хотя и не знает в точности, какого именно величия ему требуется достичь. Кроме того, родители привили ему чрезмерно серьёзный взгляд на жизнь. Он хотел быть достойным своего имени, считая, что мудрец-историк каким-то образом завещал ему обрывок своей мантии. Его постоянно тянуло обобщать, искать принципы, философствовать. Он ценил не факт, а его описание, отягощён елейностью и высокопарностью. Он считал, что его миссия — вести за собой весь мир, а когда гулял по улицам Эдинбурга, голова его гудела от глубоких афоризмов и проникновенных речей, которые он сочинял. Однажды он зашёл даже так далеко, что принялся составлять свой собственный некролог, не доверяя подобное потомкам. Одну фразу он придумал сразу: «Томас Карлайл Кроу был Моисеем, который привёл свой народ через пустыню в Землю Обетованную»; но если бы его спросили, где расположена эта земля и зачем туда требуется идти, он затруднился бы с ответом.

В двадцать лет он пережил первое печальное событие в своей жизни: от пневмонии скончался его отец, Кэмпбелл Кроу, а через месяц вслед за мужем этот мир покинула и Юфимия, возлюбленная мать и вдова. Можно сказать, что Томас Карлайл остался один-одинёшенек в мире — имелся ещё двоюродный брат в Манитобе, но Томас никогда его не видел. Нежный душой, Томас долго и искренне оплакивал своих родителей, а когда горе его немного притупилось, он написал их краткую биографию и под заголовком «Отец и матушка в Израиле Небесном» опубликовал её в «Коммерческом листке». Статья, по слухам, вызвала у читателей заслуженное восхищение. Теперь Томас мог рассчитывать только на себя, и должен был строить собственную жизнь без родительских советов. Долго и напряжённо размышлял он, не стать ли ему служителем церкви, как желали для него покойные родители. От их «завета» Томасу было нелегко отказаться. И только явное отсутствие у него способностей к произнесению проповедей (от природы у него был слабый и писклявый голос, да и боязнь толпы в придачу), убедило его в том, что сыновья почтительность должна уступить требованиям здравого смысла. Не доверяя в решении одному себе, он обсудил этот вопрос с настоятелем церкви Килмаклаверса. «Проповедовать можно не только с кафедры», — таким был ответ этого мудреца.

Итак, Томас решил сделаться человеком пишущим. По завещанию родители оставили ему около трёх тысяч фунтов, долгов он не имел, а жить привык экономно. Ему казалось, на таком финансовом фундаменте он сможет без труда возвести первый этаж будущего великолепного здания своей карьеры. Закончив без каких-либо достижений колледж, Томас (согласно светской моде амбициозной шотландской молодёжи) переехал в Лондон.

Первые его начинания были не слишком удачными. Серьёзные ежемесячные журналы не приняли ни одного из его напыщенных трактатов о смысле жизни, а редакция газеты «Таймс» резко отвергла пачку его статей о текущей политике, и это при том, что сам Томас, сочиняя их, едва ли не рыдал от силы собственного красноречия. Но скоро ему удалось найти для себя нишу: в одном популярном еженедельнике религиозного плана. Там, под псевдонимом «Симеона Кожевника» Томас начал комментировать новые книги, события в обществе и своих современников.

Вскоре эта узкая ниша превратилась в широкую кафедру, с которой он еженедельно обличал, убеждал и играл на чувствах толпы к безмерному её одобрению. Вскоре, его колонка стала самой читаемой в журнале. Не обладая точными знаниями ни по какому вопросу в мире, он умудрялся, тем не менее, облачить своё невежество в блистающие папские одеяния и подкрепить собственный сумбур ссылками на непререкаемые авторитеты. У него обнаружилось замечательная способность рассматривать любой вопрос, имея лишь зачатки знаний. Прежде всего, он писал интересно и был весьма практичен. Можно сказать, он брал малообразованного читателя за руку и убеждал, что поведёт его к вершинам премудрости. Каждая искра общественных эмоций раздувалась им в респектабельное маленькое пламя. Он мог быть яростно саркастичным согласно манере своего прославленного тёзки, мог погрязнуть в банальностях и сантиментах, даже пытался шутить, но главным было одно: он знал свою аудиторию и ни на минуту не терял с ней контакта. «Полезный» — так называли его. Он ободрял, помогал, и колонка его ответов на письма читателей занимала всё больше и больше страниц в каждом номере журнала, где он работал.

К двадцати четырём годам Томас имел уже стабильный доход, а также пользовался значительной популярностью среди верхушки среднего класса. На публике он не спешил появляться, хорошо сознавая, что его спонтанные высказывания могут ослабить положительное впечатление его статей. Впрочем, своим положением он был недоволен и собирал силы для нового карьерного рывка. От своих предков по линии матери, мелких торговцев в Партанкирке, он унаследовал деловую хватку, подсказавшую ему, что его путь к удаче лежит не в области ответов на письма читателей. Если журнал пользуется популярностью из-за его статей, то он должен этим журналом владеть — для того, чтобы извлекать из своего таланта максимальную прибыль, потакая общественным вкусам. Изучив рынок, он посчитал, что там найдётся местечко для ещё одного еженедельного журнала по доступной цене, ориентированного на всё растущую группу недоучек, которых в изобилии плодит бесплатное образование. Его будущие читатели не разбирались ни в политике, ни в науках; они были простыми обывателями, которые дома у камина хотели читать немного о политике, и немного о науке, но занимательно. Поэтому Томас Кроу в один прекрасный момент отважно порвал со своими работодателями и стал издавать свой собственный недорогой еженедельник. Деньги на это предприятие нашлись очень просто, поскольку экстравагантных вкусов он не имел, зато умудрился приобрести множество поклонников в кругах преуспевающих нонконформистов. Кроме того, в душе Томас были игроком — каждый пенни, которым он владел или который мог занять, он вкладывал в расширение своего нового предприятия.

Журнал он назвал «Центральный Нападающий», и публика полюбила его с первого же выпуска. Название было гениальным: взятое из популярного вида спорта — футбола — оно было понятно миллионам, но притом оставалось свежим и не затёртым. Предполагалось, что журнал будет всегда «нападать», то есть находиться в авангарде прогрессивной мысли, но занимать будет при этом центристскую позицию, одинаково чуждый как правой реакции, так и левой революции. На рынке он появился в девяностых годах прошлого века — в те счастливые времена, когда мир был умеренно прогрессивным, удобным для жизни и увлечённым новыми техническими игрушками. Томас оказался весьма ловким редактором: он то и дело придумывал занимательные конкурсы для читателей и предлагал победителям призы такого размера, который ранее был неизвестен британской журналистике. Он «открыл» и дал работу в журнале трём новым поэтам (поэзия в те времена была в моде), а также двум новым юмористам (ныне совершенно забытых), причём смог убедить читателей, что честь этих открытий принадлежит им самим, так что каждый из подписчиков мог почувствовать себя покровителем искусств, этаким современным Меценатом. Он даже разоблачал коррупцию в фельетонах — но только после того, как собственные адвокаты уверили его, что юридически это совершенно безопасно. Еженедельно он, Томас Карлайл Кроу, говорил с обществом на самые животрепещущие темы, причём делал это так мастерски, что каждому из его подписчиков казалось, что редактор ведёт дружескую беседу именно с ним самим. Высшему свету он, разумеется, был неизвестен, но несколько сот тысяч простых британцев превозносили его и почитали.

Деловая хватка у него была поразительная. Редакционный портфель «Центрального Нападающего» никогда не испытывал недостатка в новых темах, журнал потолстел, стал выходить на лучшей бумаге и в лучшем оформлении, количество рекламных страниц росло, а цены на рекламу оставались умеренными. Томас Кроу лично контролировал каждый этап его производства, печати и распространения, находя всё новые и новые пути для развития бизнеса. Вскоре появились и дочерние журналы. Частное садоводство было тогда в Англии на подъёме, поэтому от «Нападающего» отпочковался «Сельский житель» — роскошно иллюстрированный ежемесячник, тут же полюбившийся садоводам. Новое издание быстро окупилось, но детский журнал по цене в половину пенни окупился ещё быстрее. За ним последовал елейный и снобистский еженедельник для домохозяек — этот стал и вовсе бестселлером. Кроу приобрёл также несколько биржевых вестников и стал рассылать их по подписке.