Замок Гай

К моменту Англо-Бурской войны Томас был уже весьма богатым человеком, год от года богатевшим ещё больше, но он так и продолжал жить в двухкомнатной квартирке в Мэрилебон, практически ничего не затрачивая на себя. Война удвоила его капитал. В предвоенные годы «Центральный Нападающий» позиционировал себя умеренным сторонником нового империализма, и сборник статей Томаса Кроу, вышедший под названием «Романтика империи», пользовался у читателей большим спросом. Но с первыми залпами войны журнал занял отчётливо патриотическую позицию: с его страниц Томас (заручившись, разумеется, согласием юристов) разоблачал злоупотребления в подготовке и ведении кампании, он клеймил неэффективность командования и, в конце концов, предстал перед миром кем-то вроде «лучшего друга солдат». Тогда же он стал издавать ещё один листок ценой в пенни, называвшийся «Мать-Англия» и представлявший из себя тот же «Нападающий», но адаптированный для рабочего класса: немного вульгарный и просторечный, нарочито сенсационный, но в высшей степени здравомыслящий. Можно сказать, что с его страниц Томас Карлайл Кроу дал возможность великому множеству читателей посмотреть на мир с собственной своей колокольни.

Судьба ему благоволила. После войны, когда патриотизм уступил место моде на либерализм, Томас увидел свой очередной шанс. Все прочие газеты поддерживали протекционистскую политику сокращения импорта — он же основал новый журнал за полпенни, ставший рупором свободы торговли. Это был смелый и рискованный шаг. Больше чем полгода новое издание оставалось убыточным, пожирая прибыль от других начинаний Кроу, но затем политический ветер вдруг изменился, и журнал взлетел к сияющим вершинам общественного признания. «Взгляд» — так назвалось новое издание Кроу — вдруг ответил на чаяния общества, о которых, кроме его редактора, раньше никто не подозревал. Еженедельник был ярким, свежим и великолепно составленным, иллюстрации были первосортными, а страницы с рекламой пестрели названиями самых известных фирм и товарных марок. Но прежде всего это был журнал для дома и домохозяек, которые и стали самыми верными его читательницами. Своим успехом новое издание во многом было обязано самому Томасу — именно он стал «центровым нападающим» журнала и выразителем его политики. Еженедельно, как во «Взгляде», так и в его «центровом» прародителе, Кроу комментировал те вопросы, которые интересовали общество, и высказывал по ним свои авторитетные суждения.

Возросшая популярность заставила его изменить даже собственным аскетическим привычкам: жить в уединении становилось ему всё труднее и труднее. Сотни людей искали с ним встречи, желая получить у него помощь деньгами или связями, представители партий и отдельные личности обивали его порог, поэтому квартирку на Мэрилебон он сменил на такие же скромные комнаты в одном из офисных зданий, которые он построил неподалёку от Флит-стрит. Там, заслонившись от мира колючей проволокой секретарей, обрёл он относительный покой. Также в нескольких отелях — английских и иностранных — для него на чужое имя были зарезервированы постоянные апартаменты, в остальном же у него не было известного публике места жительства.

В годы Великой войны Кроу, в противоположность прочим газетным магнатам, ухитрился сохранить и даже приумножить личную анонимность, словно за крепостными стенами, скрываясь за штабелями своих газет. Премьер-министр мог вызвать его на срочное совещание, но вместо себя Томас посылал одного из редакторов. Он всегда резко отклонял любые предложения чествований ко Дню рождения или к Новому году. Оставаясь физически в тени, духовно он всегда стоял на авансцене общественной жизни. Статьи, подписанные именем Томаса Карлайла Кроу, пользовались огромной популярностью. Как и пятнадцать лет назад, он стал «лучшим другом человека в окопах», его критика генералитета и политиков воспринималась по-прежнему серьёзно, поскольку отражала подозрения и страхи миллионов обывателей. В целом, газетная империя Кроу сыграла в великой борьбе положительную роль: прежде всего, общий тон его изданий был стойко оптимистическим даже в самые мрачные дни, а критика властей ни разу не опускалась до подозрений в личной мотивации и сохраняла разумные стандарты порядочности и здравого смысла.

К окончанию войны у Томаса Кроу было уже пятнадцать успешных журналов и газет (плюс одно воскресное приложение), огромное и всё увеличивающееся состояние, разумно вложенное в ценные бумаги, и центральное (хотя и несколько неопределённое) положение в глазах общественности. Своим поклонникам он позволил лишь единственную уступку: теперь в каждом его издании красовался его собственный портрет-гравюра. На нём Томас Карлайл Кроу представал перед читателями как средних лет мужчина с круглой, бритой головой и лицом, исполненным вежливой доброжелательности. Глаза его были затенены большими очками в черепаховой оправе, но светились умом и добротой, а излишняя учтивость вполне искупалась высокими скулами и плотно сжатыми губами. Намёк на двойной подбородок помогал произвести эффект общего дружелюбия, а высокий лоб возвещал личную мудрость. Это было именно такое лицо, которое читающая публика подсознательно всегда угадывала за его статьями, и в глазах общества этот портрет во многом стал заменой его реальной личности.

Этот шаг имел далеко идущие последствия, поскольку сделал Кроу фигурой почти международного уровня. Представленный своим портретом, раз в неделю он словно покидал то убежище, где обретался в обычное время, чтобы ободрять и направлять человечество. Он был олицетворением Оптимизма, воплощением Надежды — но не в образе стройной и обнажённой нимфы, а в облике целеустремлённого и мужественного новейшего Прометея. Статьи его были во всех газетах, а американские и континентальные издания регулярно переводили и перепечатывали их. «Возрадуйтесь, сердца!» — было его девизом, взятым у католической церкви. Роберт Браунинг от журналистики, цель свою он видел в том, чтобы во всём замечать и показывать светлую сторону бытия, истолковывал отдельные недостатки как приметы всеобщего процветания. Спад в промышленности он считал прелюдией к индустриальному возрождению Британии, которая скоро неминуемо завалит мировой рынок своим экспортом. Волнения среди рабочих он называл доказательством их приверженности идеалам Свободы. Скоростной автомобиль, джазовая музыка и эксцентричное поведение молодёжи были для него признаками скорого наступления эпохи нового взлёта духовности, а опустевшие церкви — свидетельством стремления человечества к более широкому откровению. Для каждой общественной проблемы он был в состоянии предложить простое и приносящее радость решение. В его лице Пророк-Отшельник счастливо соединялся с Философом-Оптимистом. Жизнерадостность в его руках была не простым флажком, а настоящим знаменем.

Конечно, были и те, кто его критиковал. Простые люди заявляли, что его оптимизм был смесью поучений Мартина Таппера и рекламных слоганов с другой стороны Атлантики. Критики отмечали скудость его мысли и напыщенность его стиля. Сторонники немедленных реформ называли успокаивающий сироп его статей «опиумом для народа». Люди язвительные интересовались, каким образом этот торговец погремушками стал судьёй Израилевым. Эксперты сетовали, что всякий раз, доходя до деталей, он говорит ерунду. Но таких придирчивых было немного. В основном мистер Кроу вызывал у людей лишь восхищение и даже благоговение. В провинциальных гостиных, в школьных классах, в деревенских клубах и кабинетах священников портрет Томаса Карлайла Кроу милостиво взирал со стены на посетителей. Можно сказать, что Томас воплотил в жизнь амбиции как свои, так и своих покойных родителей: он проповедовал «городу и миру», и стал Моисеем, готовым вести свой народ в Землю Обетованную.

В целом, взгляды «Кроу-Пресс» можно было теперь назвать консервативными, но от партии тори и межпартийной войны Томас ухитрялся держаться в стороне. Он поддерживал любое правительство, находящееся у власти, одновременно мягко его критикуя. Определённую свободу он давал себе лишь в обсуждении международных вопросов, хотя его личное знакомство с другими странами ограничивалось посещением курортов французской Ривьеры, стремлении к солнечному свету и небольшому отдыху от Англии. Но к континентальной политике он испытывал живейший интерес, и взял за правило посылать способных молодых корреспондентов, так сказать, действовать там в качестве его личных разведчиков. Относясь к Лиге Наций в целом доброжелательно, Версальские соглашения он подвергал резкой критике, становясь на сторону тех стран, которые, по его мнению, были ими недовольны. По таким вопросам он позволял себе высказываться резко и недвусмысленно: признание России ошибочно, а вот с осуждением фашистов в Италии не следует торопиться, а лучше бы с уважением подождать результатов их смелого социального эксперимента.

Но положение в Эваллонии было предметом его особого интереса. Там в 1919 году (очевидно, с согласия её народа) была учреждена республика, но почти сразу же произошёл партийный раскол. В оппозицию правительству встала сильная монархическая партия, желающая восстановления прежней династии в лице молодого принца, популярного среди граждан. Партия также выступала и за пересмотр границ государства. Эти стремления Томас в своих статьях однозначно поддерживал. Миллионы своих читателей он убеждал в собственной приверженности идеалам демократии, но монархия (вспомним Британию) в его глазах была столь же демократичной, как и республика. Если народ Эваллонии хотел видеть принца своим королём, это было позволительно. Также следовало вернуть потерянные территории — иначе соседние страны всегда будут иметь рядом с собой очаги напряжённости. Статьи, в которых он пропагандировал подобные воззрения, произвели глубочайшее впечатление на жителей юга и востока Европы, а для эваллонских монархистов имя Кроу стало примерно тем же, чем для Италии имя Палмерстона или для Болгарии Гладстона. Добродушие его портретов не обмануло их. Они помнили, что великий патриот Италии, первый её премьер-министр Бенсо ди Кавур, внешне был похож на мистера Пиквика. В честь Томаса Кроу был назван сорт сигар, бегония, модные духи и фешенебельный отель в столице Эваллонии.

Таким было положение Томаса Карлайла Кроу в деловом и политическом мире на момент начала нашей истории. Он был известной и, можно сказать, выдающейся личностью — довольный собой, но отнюдь не счастливый. Внутренне он страдал от того сорта страха, который учёные называют «агорафобией» — то есть, боязнью публичности. Мастер саморекламы, он избегал рекламировать себя лично. Отчасти, это тоже было рекламным трюком. У него хватило ума понять, что образ отшельника является его активом: он был пророком, говорящим из тени святилища, и его голос сильно потерял бы в убедительности, если бы его удалось связать со слабой человеческой плотью. Но в чём-то это была и обыкновенная робость. Три десятка лет он приучал себя жить как устрица, в плотно закрытой раковине, и теперь он уже боялся выходить за её пределы. Лев на бумаге, он опасался оказаться кроликом в живом общении. Он сознавал, что такое событие не обойдётся без глубоких ран для его тщеславия, что чужие грубые руки в состоянии сорвать с него мантию пророка. Встреча лицом к лицу с каким-нибудь социалистом или, скажем, с республиканцем из Эваллонии? Подобная мысль вызывала у него дрожь ужаса…

Чувство собственной уязвимости стало для него со временем почти болезненным, и он берёг своё затворничество с той же ревностью, что и весталка свою девственность. Он собрал целую команду высокооплачиваемых сторожевых псов, в чьи задачи входило не только управление гигантской печатной империей «Кроу-Пресс», но и ограждение её хозяина от любых контактов с миром. В эту свору овчарок входил главный его секретарь Фредди Барбон, сын обанкротившегося ирландского пэра, совмещающий обязанности великого визиря и мажордома. Там был и Арчибальд Бамф, генеральный менеджер, бывший с Томасом с самых первых дней существования «Центрального нападающего». Был Сигизмунд Аллинс — элегантный молодой человек, действующий в обществе и мире как главный разведчик личной армии Кроу. Был там и некто Баннистер, наполовину камердинер, наполовину дворецкий, а также и Елена Казенова — старая дева лет сорока пяти, незаменимая как стенографистка. Вся эта свита, за исключением Бамфа, окружала и берегла Томаса, никогда, впрочем, не собираясь вместе, чтобы избежать разговоров. Словно констебли на королевском выезде, они следовали впереди и позади своего хозяина, прокладывая ему путь и устилая его подушками. Он правил ими как просвещённый тиран, деспотический, но добрый. Мир живых людей требовалось держать на расстоянии, чтобы тот не лишил Томаса самообладания и не оскорбил его тщеславие, поэтому Кроу создал свой собственный маленький мирок, который, так сказать, был воплощением и продолжением его собственной личности.

Но беда каждого шотландца состоит в том, что он никогда не в силах разорвать узы, связывающие его с родной страной. Томас тоже сохранил в душе счастливые воспоминания о своём детстве среди унылых равнин Файфа, а так же значительный запас любви к малой родине. Глубоко внутри он знал, что скорее получит одобрение в Килмаклавере и Партанкирке, чем аплодисменты просвещённой Европы. В конце концов, эта его привязанность к корням приняла некую практическую форму. Он задумал построить себе к северу от Твида резиденцию. Файф и всё восточное побережье он нашёл слишком большим для такой цели, а Хайлендс находился слишком далеко от Лондона, поэтому Томас поселился на юго-западе региона в местности, известной как Кэнонри — одновременно уединённой и сравнительно доступной. Желания возиться с покупкой земли у него не было, поскольку материальных благ Томас желал столь же мало, как и громких титулов. У лорда Райнса, из-за слабого здоровья жены и упадка состояния уже давно проводящего большую часть времени за границей, он арендовал древние владения замка Гай: тот находился в округе Нокроу — в самой красивой части долины Каллоу и неподалёку от деревни Стар. Городок Портоуэй, где была станция железной дороги на Лондон, находился от замка не более чем в пяти милях. Замок из серого камня стоял в центре запущенного, окружённого высокой стеной парка площадью в тысячу акров. Семь веков назад за право владеть им сражались кланы Брюсов, Комингсов и Макдауэлов. Окруженный голубоватыми горами, он производил впечатление места и укреплённого, и всеми забытого, и в этом замке Томас нашёл для себя безопасное и уединённое убежище, так необходимое тому, кто взял на себя руководство всем человечеством. Дорога вверх по ущелью упиралась в горный склон, ручьи для рыбалки тоже входили в цену, и ни один праздный турист пока не осквернял собой сияющие просторы долины Каллоу. В деревушке Стар проживало не более пятидесяти жителей, да и они, как истинные уроженцы Кэнонри, были не из тех, кому есть дело до проблем соседей. Для жителей деревни Томас был просто арендатором замка, «каким-то Кроу — кажись, газетчиком из Лондону». Его еженедельных статей не читал ни один из них — в деревне предпочитали традиционную и более сытную пищу для ума.

Но к моменту нашего рассказа спокойствие деревни, словно у той Андерсеновской принцессы, было нарушено некоей горошиной, закатившейся под матрас. В вересковые пустоши вдруг пришла политика. В Кэнонри были объявлены дополнительные выборы — важные выборы, так как они были проверкой новой сельскохозяйственной политики правительства. Прибрежные области Кэнонри были знамениты своими многочисленными фермерскими хозяйствами, а возвышенности — отличными пастбищами. Здешний народ, традиционно поддерживающий либеральную партию, всегда считался образцом здравого смысла, характерного для севера Шотландии. Как такой регион отзовётся на планы правительства, шедшие вразрез с традиционным отношением Великобритании к британскому фермерству? Это был вопрос, который обсуждался широко и жарко, и, поскольку всеобщие выборы были тоже не за горами, дополнительные выборы в Кэнонри попали в центр политического внимания. Каждая газета спешила отправить в регион своего политического корреспондента, готового широко оповестить мир о политических предпочтениях каждого из кандидатов. В одно прекрасное утро жители Кэнонри проснулись и обнаружили, что за ночь стали «источником новостей».

Томасу Кроу такая публичность на пороге собственного дома не понравилась совершенно. Собственная пресса была уже проинструктирована как можно меньше упоминать выборы в Кэнонри, но Томас не мог контролировать публикации своих конкурентов. Он начал опасаться, что и сам из-за какого-нибудь поддельного интервью вдруг окажется в центре внимания — такие вещи, ущемляющие его тщательно сконструированное достоинство, уже случались время от времени. Он подумал, что для него было бы разумнее до момента окончания выборов покинуть замок и переждать это время где-нибудь в другом месте. Такая необходимость вызвала у него сильнейшее раздражение, поскольку в ясные октябрьские деньки замок Гай был весьма приятным местечком — никакого сравнения с гостиничным номером в Эксе, снятом на имя Фредерика Барбона.

Но сначала он хотел посетить Глазго — чтобы договориться со строительной фирмой о модернизации системы водоснабжения замка. С согласия лорда Райнса, систему нужно было отремонтировать, пока Томас будет скрываться в Эксе. Вечером того дня, когда происходил уже описанный выше матч по регби, плотную фигуру Томаса Карлайла Кроу можно было видеть на платформе городка Киркмайкла — возвращаясь из метрополии, он имел обыкновение пересаживаться там на автомобиль, чтобы незамеченным и с удобством добираться таким образом до цели.

Надо упомянуть, что в Глазго гремели другие выборы: студенты университета выбирали себе лорда-ректора. Между собой соревновались две главные партии, и никакие сторонние кандидаты от националистов, сектантов или интеллектуалов к выборам не допускались. Кандидат от консерваторов был видным членом кабинета министров, кандидат же от либералов принадлежал к партийной «старой гвардии». Энтузиазм населения рос, вместе с ним росло и насилие — то беззлобное насилие, которое является непременным спутником шотландских конкурсов на место ректора. Произошло уже много всего весёлого: штаб консерваторов ночью кто-то выкрасил либеральной красной краской, памфлеты с критикой закона о клевете открыто продавались на улице, а для дискредитации противоборствующих кандидатов были придуманы удивительно грубые и пошлые песенки. Любая маломальская физическая, моральная или умственная странность кандидатов немедленно широко разглашали и раздували до неприличия. Под конец кампании либералы достигли поистине выдающегося триумфа: долговязый лидер консервативной партии был похищен, наряжён в детские шорты, блузу, носки и матросскую шапочку, и в таком виде был прикован цепью с замком к перилам колледжа. Освободить его смогли только через час, а всё это время он служил мишенью для насмешек и поношения либерально настроенных студентов. Такое унижение, разумеется, не могло остаться безнаказанным, и члены консервативной партии раздували ноздри от гнева, жаждая крови студентов-либералов.

Лидером либералов был некий мужчина в годах, который, потерпев неудачу с карьерой адвоката, начал всё заново и стал студентом-медиком. Его родным городом был Киркмайкл, где его отец служил баптистским священником. В нашей истории этот политик не участвует, поэтому скажем только, что его звали Линклейтером. Но вот его внешний вид — это для нас важно. Линклейтер выглядел сильно старше своих тридцати двух лет, был плотным, почти лысым господином с круглым лицом, крепко сжатыми губами и высокими скулами. На голове он любил носить мягкую чёрную шляпу, модную нынче не только среди государственных деятелей, но и среди молодых карьеристов и даже анархистов. Добавьте к этому всему ещё и большие очки в черепаховой оправе, и вы получите полного двойника Томаса Карлайла Кроу.

В тот вечер, о котором идёт речь, Томас подошёл к дверям, ведущим из здания станции наружу и, к своему удивлению, обнаружил, что никакой автомобиль его не ждёт. Погода была холодной и дождливой, как и в тот день, когда играли «Кенгуру». Утро в замке Гай было ещё солнечным, но Томас озаботился прихватив с собой лёгкий плащ, который теперь он с удовольствием накинул на себя. Носильщики куда-то спрятались, а на плохо освещённой площади видна был лишь одна машина — старый и потрёпанный форд-фургон.

Томас как раз спускался по ступенькам на площадь перед вокзалом, рассчитывая в любой момент увидеть в мокрых сумерках фары своей чуть запоздавшей машины, когда внезапно ощутил, что сзади его схватили за руки. Тут же ему на голову был наброшен плотный шарф, заглушивший его удивлённый возглас. Он не видел, что происходило потом, но понял, что чьи-то сильные руки заталкивают его в открытую дверь фургона. Сквозь шарф Томас услышал, как со скрежетом заработал мотор автомобиля. Он попытался кричать, попытался вырваться, но всё было тщетно.

Леденящий ужас парализовал его. Кто были эти нападавшие? Большевики, анархисты, эваллонские республиканцы или наёмники завистников-конкурентов? Может это были американцы, которые два дня назад по телеграфу предложили за «Кроу-Пресс» десять миллионов долларов? Куда его везут? К иностранному кораблю на побережье, или в притон в городских трущобах?..

После целого часа борьбы с собственными страхами шарф сдёрнули. И Кроу обнаружил себя в одной машине с пятью крепкими молодыми людьми в дождевиках, у каждого из них нижняя половина лица была замаскирована платком. Дождь прекратился, и машина, казалось, взбиралась на какой-то холм, освещённый лишь сиянием далёких звёзд. В окно фургона проникал запах мокрого папоротника и вереска.

Томас набрался мужества и насколько возможно твёрдым голосом потребовал назвать причину столь дурного с ним обращения, а так же цель их путешествия.

— Всё в порядке, Линклейтер, — сказал ему один из парней. — Скоро ты всё узнаешь.

Они назвали его Линклейтером! Понятно, что похитители ошиблись, но эта их ошибка внезапно успокоила Кроу. Его инкогнито не пострадало. Первое правило всей его жизни не было нарушено, поэтому Томас больше не протестовал.

Глава 3, о Бэк-хаусе у озера Гэррох

Автомобильная дорога к истокам ручья, питающего своей водой озеро Гэррох, идёт не по долинам, а закладывает широкие петли вокруг мшистых холмов, приближаясь к своей цели осторожно, словно подкрадываясь. Но пешеходу туда легче добраться. Он может отправиться по просёлку, пересекающему вересковую пустошь Клэчленд и холмы, окружающие урочище Треш. Оттуда он может спуститься в похожую на амфитеатр долину Гэррох с одноимённым озером посередине, тёмнеющее в тени горы Калдрон, а также ручьём, серебряной лентой пробивающимся через топи, и белой лентой пригодного автомобильного шоссе, и заканчивающегося у ворот одинокого коттеджа.

Первые пятнадцать миль от Блэйвери Джейки и Дугал проехали на автомобиле мистера МакКана. Около трёх часов дня они достигли последней долины у начала Клэчлендских земель, и оттуда неторопливой походкой направились прямо в холмы. На Дугале был новый походный костюм из твида. Шорты сидели плохо, куртку пришлось нести в руке, настолько она была жаркая, а шляпы у него не было. Джейки, который ненавидел обновки, был в старой фланелевой рубашке, и его тренированная фигура выглядела в ней аккуратно и даже модно. Иногда друзья шли неторопливо, иногда шагали энергично, а порой и останавливались, когда на Дугала накатывалось вдруг желание поболтать. Он находился сейчас как раз в той начальной стадии отпуска, когда отдыхающему требуется избавиться от накопившихся за все шесть месяцев невысказанных разговоров со своим ближайшим другом. Это было так же неизбежно, как жара и дискомфорт первого дня похода. Джейки говорил мало и отвечал по большей части односложно, оставаясь как в жизни слушателем.

Конечно, невежливо подслушивать разговоры молодых людей, особенно когда поток их красноречия так долго сдерживался. Дугал, так сказать, подобно современному Ариэлю, носился между низменным и возвышенным, порой воспаряя в стратосферы риторики. После долгой разлуки он воссоединился со своим единственным доверенным лицом и другом, и не собирался жалеть его. Он делился с ним своими повседневными проблемами, тривиальными заботами, и сетовал на непроходимую тупость окружающих его обывателей. Горячо защищал свои политические пристрастия, и так тщательно разграничивал свои воззрения и точки зрения всех остальных людей, что создавалось впечатление, будто его партия представляет собой буквальное продолжение его собственного «я». Затем последовали страстные объяснения жизненных планов и амбиций. Он уверял Джейки, что не разбрасывается, а чётко и последовательно движется к намеченной цели. Его перо и голос набирают силу, и скоро мир его услышит. О чем он может сказать? И тут последовало эклектическое изложение неких благородных идеалов. Из него выходило, что Дугал был одновременно интернационалистом и патриотом, гуманистом и сторонником насилия, поэтом, но, в то же время, законченным реалистом.