Дом Чёрной Луны

— Молодая госпожа держала комнату здесь, — сказала она, когда я спросил её про историю дома. Спросил между делом, с праздным любопытством в голосе — над ним я работал. — До того, как ушла жить отдельно. Заперли после того... после всего. Никто её с тех пор не открывал, насколько я знаю. Даже убирать не пускали.

Дверь была в конце самого дальнего коридора восточного крыла — и самого запущенного: пыль на полу лежала ровно, без следов. Заперта она была на обычный ржавый замок. Ни печати, ни проклятия. Просто дом забыл про эту дверь: у него хватало секретов посрочнее, и на этот сторожа не поставили. Замок сломался с первого нажима — язычок вышел вместе с куском ржавой планки. Больше десяти лет он стоял запертым и должен был сопротивляться дольше. Ещё один урок, мелкий и неприятный: новое тело умело больше, чем я успевал за ним замечать.

Внутри пахло пылью и сыростью — старой, из стен. Обстановка стояла почти нетронутой: кровать шириной в одного, шкаф, письменный стол, а на столе — фотографии в рамках, выцветшие до жёлтого. На одной девочка лет семнадцати на вид смеялась рядом с высоким мужчиной, тёмноволосым. Улыбку я узнал сразу, по форме, — месяц назад я видел эту улыбку живой, в последний раз, и узнавать её здесь было больно.

Верхний ящик стола был набит детскими мелочами, которые давно никому не нужны: ленты, засохшие цветы, тетрадь — почерк в ней становился аккуратнее от страницы к странице. Под всем этим, на дне, лежала шкатулка из дерева, с ладонь величиной, и символы на крышке были вырезаны те же самые: из этой шкатулки Дарина в последнюю ночь доставала ритуальный нож. Ножа внутри не было — внутри лежал клочок бумаги, сложенный вчетверо и пожелтевший, и на сгибе темнело пятно, старое, въевшееся в волокна так, что его не оттереть. Для чернил слишком тёмное.

Кровь. Высохла она десять лет назад. Но я дотронулся до пятна, и пальцы заломило — сразу, до локтя. Значит, для того, что я теперь умел, эта кровь не была мёртвой до конца.

Я сел на кровать — пыль осела на брюки, — развернул листок так, чтобы не размазать пятно, и прижал к нему два пальца.

Жар за глазами вспыхнул первым — раньше картинки, раньше звука. Резче и горячее, чем в архиве с Агафоном Захаровичем. Кровь такой давности брала с меня больше: из того немногого, что у меня оставалось после ритуала, ушла, по ощущению, треть, и ноги под коленями ослабли раньше, чем исчез мир.

Мир исчез.

Не так, как с Агафоном Захаровичем. Там кровь была свежей, и то, что я читал, было хотя бы целым; здесь — слепок катастрофы, побитый временем, и меня швырнуло в него без защиты. Дом молчал: ни шагов, ни голосов, ни одной двери ей навстречу. Никто не проснулся. Никто не пришёл. От этой тишины было страшнее, чем от крика. Под подошвами хрустело битое стекло, и я чувствовал её бег: сердце колотилось в рёбра часто, со сбоями, быстрее, чем сердце вообще может биться. За спиной шёл кто-то ещё — дышал ровно, шёл не торопясь, потому что торопиться ему было незачем. Она звала отца — раз, другой — и оба раза в ответ была та же тишина; она звала дальше, потому что на самом дне уже знала ответ и всё равно не могла перестать.

Картинка пошла рябью, красной, полосами — так рябит изображение с заезженной плёнки. Сквозь помехи на секунду проступил силуэт — высокий, в плечах широкий, он стоял в дверном проёме и не двигался, потом медленно повернул голову в её сторону. Ещё миг — и из темноты вышло бы лицо, но кровь на сгибе отдала последнее, что в ней было. Слепок схлопнулся с треском — дверь захлопнули у меня перед носом.

Я выровнял дыхание — вдох на четыре счёта, выдох на четыре — и разложил вспышку на приметы, которые можно проверить. Лицо убийцы скрыл дым, тело — нет: тяжесть в посадке плеч, рост под метр девяносто, клинок в обратном хвате — так держат армейский нож, а не вампирский ритуальный стилет. В Доме Чёрной Луны такой статью и такой выправкой, военной, обладал один сородич — Дамиан Саввич.

Версия архива — «несчастный случай», унёсший патриарха, — только что рассыпалась в пыль. Боя не было. Борьбы не было. Ни одного голоса, который поднял бы дом на ноги. А патриарха седьмого ранга без боя и без шума не убивают. Тишина здесь не случайность, а условие: убийцу впустили, он знал дом изнутри, и где искать жертву, ему объяснять не пришлось. Дарина сберегла этот клочок не из детской тоски. Она оставила улику — и десять лет ждала того, кто сумеет её прочитать.

Я аккуратно свернул листок, спрятал шкатулку обратно под слой выцветших лент и поднялся на ноги. Замок на двери восточного крыла был сломан, а значит, таймер уже тикал: если в доме заметят вскрытую комнату раньше, чем я успею зачистить следы, охота начнётся прямо этой ночью.

Глава 8 Поручение

Дамиан Саввич вызвал меня лично — впервые с той ночи, когда огласил свой вердикт. Слепок бойни у камина ещё стоял перед глазами: дым, силуэт в дверном проёме, клинок обратным хватом. Вызов был хозяйственный, обычный. И всё равно я шёл по коридору к палачу Дома, как по лезвию, и считал шаги, чтобы не считать пульс.

Кабинет оказался единственной комнатой в особняке без разрухи: тёмное дерево, бумаги стопками по краю стола, ни пылинки на полках. Но смотрел я не на полки, а на фигуру за столом. Те же метр девяносто, та же посадка плеч — спина не касается спинки кресла, плечи развёрнуты, как на плацу. Те же скупые движения рук, которыми он перебирал листы: ни одного лишнего. Силуэт из кровавого слепка десятилетней давности сидел в трёх шагах от меня и читал. Ядро под рёбрами дёрнулось и застучало чаще. Я придавил его усилием, выровнял пульс и сложил руки за спиной, чтобы ни один палец меня не выдал.

— Ты быстро растёшь. — Головы от бумаг на столе он не поднял. — Формирование Ядра меньше чем за два месяца. Второй неконтролируемый рывок. Агафон Захарович делится своими наблюдениями с некоторой регулярностью, ты, наверное, в курсе.

— Не был в курсе именно этой формулировки, но не удивлён, — ответил я. Голос вышел сухим и рабочим — тем, каким я четыре года отвечал начальству на планёрках, когда от меня ждали испуга. Здесь этот тон был щитом от внимания хозяина кабинета. Глаз он на меня пока не поднял, но внимание я чувствовал кожей.

— Меня это не радует и не пугает — пока. — Он отложил лист и наконец поднял глаза. — Меня это интересует практически. Дом нуждается в людях, способных выполнять поручения за его пределами, а не только мыть полы внутри него. У тебя есть шанс доказать полезность в чём-то более существенном, чем ступени.

Он протянул мне конверт — тонкий, белый, без единой надписи.

— Заведение на Мясницкой, формально принадлежит одному из наших фамильяров — небольшой бар, прикрытие для части наших дел с человеческой стороной. Хозяин задолжал дому по обязательствам два месяца назад и с тех пор находит всё более изобретательные способы этого не замечать. Заберёшь то, что причитается, — сумма указана внутри, — и вернёшься. Задача для младшего члена дома, не требующая внимания кого-то более значимого.

— Звучит как поручение для стажёра, которому нужно набить руку на чём-то безопасном. — Я вскрыл конверт. Внутри лежала записка в несколько слов; сумму я прочитал дважды и запомнил.

— Именно так это и стоит воспринимать. — В голосе не было ничего, за что я мог бы зацепиться: ни лжи, ни недоговорки. Ровный тон человека, который давно говорит ровно столько, сколько нужно, и ни слова сверх. Он смотрел мне в лицо и не моргал. — Возьми с собой того, кому доверяешь ориентироваться среди людей. Возвращайся до рассвета. Это всё.

Он опустил глаза к бумагам, и аудиенция закончилась так же, как началась, — без перехода. Я вышел и прикрыл за собой дверь. Замок щёлкнул тихо.

* * *

Я нашёл её на кухне: из всех комнат дома эта выглядела самой обжитой — и всё равно сидеть в ней не хотелось. Плита советского образца, нагар на конфорках в палец толщиной, который не отскребло ни одно поколение фамильяров; трещина через весь потолок под пожелтевшим скотчем — судя по цвету, клеили ещё при прошлом хозяине. Даэлла сидела на подоконнике с чашкой в руках. Чашка дымилась, но чаем оттуда не пахло.

— Мясницкая, значит, — сказала она, когда я объяснил поручение — без подробностей, только адрес и долг. — Знаю это место. «Три ворона», хозяин — Славик, скользкий тип, но не самоубийца. Странно, что он вообще решился динамить долг дому — обычно это самый быстрый способ нажить проблемы похуже штрафа.

— Может, у него закончились деньги раньше, чем закончилась храбрость.

— Может быть. — Она покрутила чашку в ладонях и на секунду задержала взгляд на окне: не поверила, но развивать не стала. — Слушай, раз уж тебя отправляют к людям — а ты у них не был с той ночи, когда тебя самого туда, по сути, притащили насильно, — пара советов. Не свети зубами без крайней нужды, привыкай контролировать голод заранее, а не когда тебя уже начнёт вести. И самое главное — с людьми, даже с теми, кто в курсе про нас, не ведёшь себя как вампир из фильма. Ведёшь себя как коллектор, которому нужны деньги, а не спектакль.

— Разумно. — Сравнение легло само — слишком удобное, чтобы промолчать. — Значит, по сути, это коллекторы. В самом буквальном, средневековом смысле.

Она фыркнула, но потом поставила чашку на подоконник, и лицо у неё стало другим — за секунду, без перехода. Прочитать эту смену сразу я не сумел.

— Хочешь, пойду с тобой? Не потому, что не справишься. Просто... вторая пара глаз лишней не бывает, особенно в местах, куда дом отправляет людей, которых, скажем прямо, не особо жалко потерять.

Сказано было легко, почти шуткой, но на слове «потерять» она посмотрела не на меня, а на свои пальцы, и пальцы сжали край подоконника. Тревога внутри этой фразы была настоящая. Я задержал взгляд на её лице на секунду дольше, чем следовало. За последние недели это случалось не в первый раз: я не понимал, где в её заботе кончается искренность и начинается то, что встроил в неё сам этот дом, — и не в первый раз откладывал этот вопрос, потому что сейчас мне было откровенно не до него.

— Приказ был — взять того, кому доверяю. Ты подходишь по обоим пунктам.

— Значит, договорились. — Она спрыгнула с подоконника и улыбнулась. Улыбка была уже обычной, без тревоги.

* * *

Пока я собирался, в глаза попали ещё три детали. Тогда я принял их за обычный шум дома — и, вероятно, зря.

Виктор столкнулся со мной в коридоре у выхода, оглядел меня сверху вниз, медленно, и взгляд задержался на манжетах — там ещё могла остаться пыль восточного крыла. Я ждал привычной враждебности. Её не было. В глазах стояло ожидание, холодное и голодное, — так смотрят на человека, который уже встал обеими ногами на мину и ещё об этом не знает. Он прошёл мимо и не сказал ни слова. Молчащий Виктор пугал сильнее Виктора с угрозами.

В окне мелькнула Регина Аркадьевна: стояла и смотрела на нас с Даэллой в дверях, и губы у неё шевелились — она считала. По лицу читалось, что именно: во сколько дому обойдёмся мы вдвоём.

А Агафон Захарович не появился. Обычно перед любым моим выходом за ворота он находил меня хотя бы на пару слов. В этот вечер его не было нигде: не то занят, не то, против обыкновения, недоступен вовсе.

По отдельности ни одна из трёх деталей не значила ничего. Вместе они не сходились с обычным вечером. Четыре года разбора чужих контор вбили в меня одно: три совпадения подряд — не совпадение, а процесс, и у процесса есть заказчик. Картину целиком я не видел. Видел только её край, и край зудел: меня отправляли не с поручением, а на испытание, и правил мне заранее не сообщили.

Я отложил и это. Мясницкая — одна из самых людных улиц ночной Москвы: бары до утра, прохожие в любой час. Не то место, где ждут засады.

* * *

«Три ворона» оказались ровно тем, что обещало название: тесный зал, кирпич без штукатурки, чёрный потолок, гул голосов, звон стаканов и запах пива. Даэлла провела меня через зал к двери за барной стойкой — узкой, без таблички, в цвет стены. За ней, по её словам, был кабинет хозяина.

Славик сидел за столом: невысокий, лоб мокрый, глаза бегали от двери к нам и обратно — так смотрит человек, который слишком давно должен кому-то опаснее банка. Увидел нас — и побледнел.

— У меня сейчас нет всей суммы, — начал он раньше, чем я открыл рот. — Но через неделю, максимум две...

— Дом не интересуют твои сроки, — сказал я. Ровно, с весом в голосе — так говорит человек, который собирает долги, а не бывший тимлид, который до сих пор вздрагивает при слове «конфликт». — Дом интересует сумма, указанная здесь. — Я положил записку на стол перед ним и придавил её пальцем.

Славик посмотрел на бумагу, потом на меня. Потом — за мою спину, на дверь в глубину бара, в подсобку, — и взгляд задержался там дольше, чем следовало.

Под рёбрами ударил холод — без предупреждения, знакомый: тот самый, что однажды сдёрнул меня из-под рухнувших лесов, тот самый, что дважды прорывался рывком, когда опасность была настоящей. Только теперь он не требовал действия сразу. Он говорил — тихо, ясно, одним словом, и за последний месяц я научился это слово не пропускать.

Ловушка.

Задняя дверь кабинета грохнула о стену, и из темноты подсобки шагнули трое — в глухой тактической экипировке, у каждого короткий дробовик у плеча и на цевье линза ультрафиолетового стробоскопа из фиолетового стекла. Запах дошёл раньше света: азотнокислое серебро и оружейный нагар. Он обжёг нос и горло, и спутать эту вонь было не с чем.

Нас продали. Думать об этом было некогда: стробоскопы ударили по глазам, ультрафиолет резанул по сетчатке, но мозг уже разложил комнату на секторы — трое в проёме, три ствола, между ними и нами только стол. Тело сработало раньше меня, на унаследованной силе: я рванул вперёд, перехватил край тяжёлого дубового стола Славика и одним движением вывернул его вертикально — глухой щит между нами и стволами, — и тут же грянул первый залп.

Тяжёлая серебряная картечь со звоном и треском вгрызлась в толщу дерева, выбивая фонтаны щепы, мгновенно занявшейся едким дымом от химической пропитки. Я намертво зафиксировал импровизированный бруствер, чувствуя, как импульсы кинетического удара отдаются в суставах, и мгновенно просчитал интервал между выстрелами.

Глава 9 Ловушка

Первому из троих картечь прилетела назад, рикошетом от дубовой столешницы ему же в лицо. Он зажмурился на полсекунды, и выпад остался недоведённым. Полсекунды мне хватило: я просчитал, куда пойдёт клинок, рванул в сторону и утянул Даэллу за собой — в проём между столом и стеной шириной в одно плечо.

Клинок метил мне в шею. Тяжёлый, с матовым серебряным напылением, он свистнул там, где только что была моя голова, и вошёл в расколотую столешницу. Не отскочил — ушёл в дуб на ладонь, как в масло. Обычный человек так не бьёт. Даже мне, с чужой силой в крови, пришлось бы вложить в такой удар всю массу тела — и то не сейчас, не после неполного месяца тренировок.

— Не люди. — Даэлла отскочила к другой стене и сорвала с полки первое, что попалось, — тяжёлую бутылку, за горлышко, донцем вперёд. — Арсений, это не люди.

— Заметил.

Под рёбрами снова пошёл холодок, тот самый. Только теперь не вспышкой на секунду, а ровным гулом без перерыва; тело перестало считать это событием и просто работало.

Второй обошёл стол. Крупный, стрижен под машинку, и двигался он так же, как те, кто вломился ко мне в квартиру в ночь обращения, — слишком плавно, без рывков в суставах, будто всё тело вели на одной верёвке. Замаха не было. Он шёл не убивать, а сбить с ног и зажать, весом. Я вспомнил Агафона Захаровича — дверь открывает не сила, а необходимость — и потянулся к рывку сам. Кажется, впервые: раньше это делал за меня чужой кулак.

Рывок пришёл — грубее, чем на тренировках у Агафона Захаровича, но пришёл. Мир качнулся, под грудиной открылась та же пустота и потянула из меня, как игла из вены, — только не в пробирку, а в никуда. Два шага я не помню. Я оказался у него за спиной раньше, чем он начал разворот. Удар в основание черепа — ни техники, ни замаха, просто вся масса тела в одном броске — уложил его лицом в пол. Я вдавил колено ему между лопаток, пока он не поднялся. Под коленом хрустнуло. В горле сразу стало сухо — рывок берёт кровью, и она ушла.

Крик Даэллы за спиной оборвал всё, что я мог бы сделать дальше.

Я обернулся. Третий уже бросил карабин — затвор заклинило — и полоснул её по предплечью. Лезвие с серебрением, разрез от локтя к запястью: не насмерть, но глубоко, края разошлись сразу. В нос ударило азотнокислым серебром, химией, от которой слезятся глаза, и сверху — её кровью, горячей. Всё, чем я привык думать, отключилось на одну секунду. Осталась одна точка: он, и на его лезвии — её кровь.

Дальше я помню начало и помню результат. Середины нет — там, где я обычно раскладываю угрозу на части и прикидываю, что вероятнее, стоит пустое место. Запах её крови был густой и горячий, серебро в нём шипело, как соль на сковороде. Он прошёл через всё, что я годами в себе выстраивал, за один вдох. Перед глазами потемнело в багровое. В Ядре что-то сорвалось с привязи — старше меня, голоднее меня, и жалеть оно не умело.

Команды мышцам я не отдавал. Кабинет сжался до одной точки — его горла. Выстрелы, звон стекла, крик — всё ушло под один звук: его пульс, громкий, в самые уши. Три метра между нами я не помню: рывка не было, комната просто оказалась другой. В ней была стена, он у стены и моя рука у него под подбородком. Челюсть свело, клыки вышли до ноющей боли в дёснах. Пальцы легли на бронежилет и смяли титановую пластину, как фольгу от шоколада; он въехал спиной в бетон, и бетон дал трещину.

— Арсений! — Голос Даэллы сорвался на верхней ноте; она вцепилась здоровой рукой мне в плечо и потянула назад, всем весом, какой был. — Арсен, стой! Твои глаза... посмотри на меня, дыши! Не смей жрать его, ты убьёшь нас обоих!

Я замер. Рука занесена, он подо мной обмяк, пальцы дрожат в двух сантиметрах от его горла. Остановила меня не моя воля, а её голос и её рука на плече; сам я не остановился бы, и это я понял раньше всего остального. Жар за глазами уходил медленно, по градусу. Пока он уходил, я считал: секунда, две, три. На четвёртой я знал, к чему подошёл, — к тому, что живёт во мне и о чём я предпочитал не думать. Расстояние до него было два сантиметра.

Я разжал пальцы. Третий сполз по стене, по крошеву бетона, и сел на пол с открытыми глазами; глаза ничего не видели. Первый лежал у дверного косяка без сознания — как он туда попал, я тоже не помнил, — а его тесак с серебрением так и торчал в расколотой столешнице. Второй хрипел на полу; рёбра у него были сломаны, дробовик валялся рядом в битом стекле.

Руки ещё дрожали, но голова уже работала — привычка. Я присел к дробовику. Короткий помповый, номера с завода спилены, патронник подогнан вручную под заряд тяжелее штатного; гильзы с маркировкой, не заводской — набитой от руки. Картечь из серебра, травленного концентрированным нитратом: рана от неё у сородича не затягивается. Тесак в столешнице — тоже не армейский штык из ближайшего военторга: чернение матовое, химическое, а баланс смещён к острию, под удар в шею. Под вампирскую шею. Славик такое не собрал бы за вечер. Комплект готовили под нас: те, кто готовил, знали час, знали, кто придёт, и знали, чем нас брать.

— Это Пепельная Заря, — сказала Даэлла, когда я показал ей маркировку на гильзе. — У них своя контора под такие заказы. Если снаряжение готовят под вампира, то и исполнителя подберут под цель. Там есть один, Гронский. Надеюсь, ты с ним никогда не встретишься.

* * *

Мы вышли через чёрный ход; Славика в подсобке уже не было, и у двери на улицу тоже. Дальше всё шло короткими решениями, одно за другим: переулок; такси, поймали на соседней улице, подальше от «Трёх воронов»; водителю — что подруга порезалась стеклом, и он посмотрел на её рукав, на меня и поверил, или сделал вид.

Машина тронулась, вывеска бара ушла за поворот, и только тогда я посмотрел на её руку по-настоящему. Разрез глубокий, но кровь уже не текла — сочилась, и с каждой минутой меньше. Человека с такой рукой везли бы в травмпункт, а она сидела и смотрела в окно.

— Заживёт. — Она поймала мой взгляд и улыбнулась одним углом рта; второй остался на месте. — Пара дней, максимум неделя. Не в первый раз меня режут на этой работе.

— Прости. Тебе не стоило идти со мной.

— Заткнись, — сказала она беззлобно. — Я сама вызвалась, помнишь? И это не ты меня порезал.

Я промолчал. Часть меня ещё стояла в том кабинете, с рукой у чужого горла, — человека, не человека, вампира, в ту секунду разницы не было, — и на отпущение эта часть не рассчитывала. Пальцы я держал на колене, и они уже не дрожали.

— Кто они? — спросил я, когда нашёл тему безопаснее. — Не наши. Слишком слаженно двигались для случайных бандитов, слишком... неправильно, для людей.

— Не знаю. — Обычно в её ответах оставалось недосказанное, сейчас — нет: она смотрела прямо, и пальцы здоровой руки сжимали край сиденья. — Но кто-то знал, что мы будем именно там, именно сегодня. Случайные грабители так не работают.

Мысль, которую я гнал от себя всю дорогу от бара, дошла до слов, а отмахнуться от слов я уже не мог.

— Виктор странно на меня посмотрел перед выходом. — Я разбирал вечер по порядку — так я разбирал бы любое дело, где не сходится, — и загибал пальцы. — Регина Аркадьевна следила за нами из окна. Агафон Захарович весь этот месяц находил для меня две минуты перед выходом, а сегодня не нашёл. По отдельности — ничего. Вместе...

— Вместе это ничего не доказывает, — сказала Даэлла резко, резче, чем нужно, если она хотела того же ответа, что и я. — Совпадения случаются. Ты же сам говорил — аналитик, который умеет искать закономерности. Так вот: иногда закономерности — это просто три отдельных, не связанных друг с другом факта, которые твой испуганный мозг пытается связать, потому что связанная версия менее страшна, чем случайная.

— А если это не совпадение? — спросил я тихо. — Если Дамиан отправил меня туда и знал, что оттуда я не вернусь?

Она ответила не сразу, и я считал: три секунды, четыре, пять. За пять секунд «нет» говорят дважды, а она не сказала.

— Тогда тебе прежде всего нужно решить, что ты будешь делать с этим знанием, если оно окажется правдой. Потому что обвинить главу дома в покушении, не имея ничего, кроме трёх странных взглядов и одной сорвавшейся засады, — это не расследование. Это самоубийство.

Такси шло по ночной Москве, я смотрел в окно — огни, мокрый асфальт, стёкла встречных, — а под кожей ещё дрожал отзвук рывка мелкой дрожью в предплечьях, и пить хотелось, и не воды. Ниже, под этим, скреблось то, чем я едва не стал в кабинете Славика; оно не ушло, оно просто легло.

Даэлла была права в одном: доказательств у меня не было — ни того, что Дамиан подстроил ловушку лично, ни того, что не подстроил. Было три взгляда перед выходом, все три — мимо меня, и это не сходилось: весь месяц на меня смотрели, а в этот вечер — мимо. Проверить это я не мог: любая проверка начиналась с вопроса, а вопрос пришлось бы задать тому, кто держит мою единственную оставшуюся жизнь, — и задать раньше, чем я к этому готов.

Я мог промолчать. Мог сделать вид, что ничего не заподозрил, — продолжать расти тихо, копить силу и доказательства, пока не наберётся достаточно и того и другого, чтобы действовать наверняка.

Или мог рискнуть — прямо спросить, прямо надавить, посмотреть, как он отреагирует на прямой вызов, зная, что если моя догадка верна, это может стать последним разговором в моей короткой посмертной жизни.

К тому моменту, когда такси остановилось у ворот особняка, я так и не решил, какой из этих путей выбираю, — и понимал только одно: тянуть с этим выбором долго я себе позволить не мог.

Глава 10 Цена реликвии

[18+ — глава содержит откровенную сцену]

Я не спросил Дамиана напрямую. Три дня после «Трёх воронов» мы держали равновесие, и к вечеру третьего у меня от него ныла шея: я был вежлив и исполнителен, как всегда, он не подавал виду, что заметил во мне хоть каплю подозрения. Менялось одно. В коридорах дома я теперь слушал собственные шаги и ждал, что из темноты снова выйдет кто-то с ножом.

* * *

За мной прислали на следующий вечер после засады — в тот же кабинет, где тёмное дерево по-прежнему не знало пыли. Я засёк время, закрывая за собой дверь: привычка с планёрок, где всё, что тянется дольше пяти минут, идёт не по плану. Дамиан Саввич сидел за столом с бумагами и головы не поднял.

— Деньги?

— Нет.

— Значит, поручение не выполнено.

Ровно, без нажима — как читают строку из ведомости. Я подождал вопроса ещё секунды три и понял, что ждать нечего.

— В подсобке ждали трое, — сказал я. — Вооружённые. Славик знал, что мы придём, и знал, кто мы: он смотрел на дверь подсобки раньше, чем она открылась.