Дом Чёрной Луны

— Понял. Самодеятельность не поощряется, — сказал я. Рука сама потянулась к лопатке. Под рубашкой там сидел свежий рубец, кожа вокруг него стянулась и до сих пор ныла, глухо. — Уже прочувствовал на практике.

Скованность я держал нарочно, и простоватость тоже. Плечи вперёд, взгляд в пол, ответы короче, чем мог. Чем охотнее Дом видит во мне забитого стажёра, который пережил инициацию чудом, тем меньше шансов, что кто-то спросит себя, что за сила досталась мне вместе с кровью Дарины.

— О. — Она сбавила шаг и посмотрела на меня иначе. Не с жалостью — с уважением, которого минуту назад не было. — Значит, ты один из тех редких новеньких, кто не только слушает правила, но и на своей шкуре успел проверить, что бывает, если их нарушить. — По её лицу прошла трещина, и она тут же её затёрла. Голос стал на полтона суше. — Быстро тебя, однако. Мне для того же понадобилось чуть больше семидесяти лет. Хорошо. Меньше объяснять.

Дальше — люди. Не члены дома в строгом смысле, а фамильяры. За две недели я видел их несколько раз и всегда мельком: тихие, вежливые, всегда на полшага в стороне. Они топили камины, меняли бельё, поправляли портьеры и говорили между собой вполголоса. Так ведут обычный семейный дом, только очень старомодный.

— Связаны кровью с кем-то из старших, — сказала Даэлла. Она поймала мой взгляд: в дальнем зале седой мужчина поправлял портьеру, складка к складке, и в нашу сторону не смотрел. — Не обращены, но и не совсем люди больше. Живут дольше, заживают быстрее, но зависят от крови патрона, которую регулярно получают. Хочешь по-человечески — не заговаривай с ними о том, чтобы их когда-нибудь обратили по-настоящему. Обещания на этот счёт раздают годами, а исполнить закон не позволяет. Жестокая штука, если вдуматься, но здесь такого добра хватает.

Я кивнул и отложил это в тот же список, куда с ночи обращения складывал всё остальное. В списке лежало то, что я пока не готов был разбирать до конца: каждый пункт тянул за собой ещё десяток вопросов, и ни на один у меня не было ответа.

— И последнее на сегодня, — сказала Даэлла и встала у поворота. Из-за угла глухо стучали молотки и тянуло сырой штукатуркой: там начиналось то самое крыло с лесами. — Реконструкция. Она тянется здесь дольше, чем я вообще нахожусь в Доме, и Дамиан Саввич явно не спешит её заканчивать. Бюджеты списываются тоннами, рабочих постоянно меняют, а леса кое-где гниют годами. Идеальная ширма: под шум перфораторов удобно замуровывать неугодные помещения и делать вид, что Дом процветает, пока он медленно рассыпается изнутри. Короче, держись основных коридоров и не суйся за защитную плёнку без прямого приказа — там реально можно свернуть себе шею на ровном месте или наткнуться на то, что тебе видеть не положено.

— Записал, — сказал я. — «Не умирать от бюрократической нерасторопности дома» — уже второй пункт в списке моих должностных обязанностей после «не голодать не по расписанию».

Она снова фыркнула, на этот раз дольше и теплее. Мне этот звук понравился больше, чем следовало. Две недели назад она обо мне и не слышала. Завтра, возможно, будет докладывать обо мне кому-то ещё.

Разумеется, сразу после этого разговора мне велели вытащить партию скребков и растворителя из дальнего хозблока. Хозблок стоял в том самом закрытом крыле.

— Мне казалось, ты только что сказала не соваться туда без прямого приказа, — сказал я. Даэлла сунула мне пластиковый ящик для переноски и моток малярного скотча, початый, с торчащим хвостом.

— Я тебя сопровождаю, — сказала она и ткнула пальцем себе в грудь. — Формально. Заодно и покажу, как там всё выглядит, чтобы у тебя в голове не рисовались декорации из фильма ужасов хуже реальности.

Реальность оказалась проще любых декораций: длинный коридор, обои ободраны до штукатурки и висят языками, вдоль одной стены леса в три яруса, доски серые от пыли. Под потолком на растяжке горит переносная лампа в проволочной сетке, тусклая; рабочие оставили её то ли на выходные, то ли на десятилетие. Мы прошли половину, Даэлла говорила про это крыло — раньше здесь была библиотека, теперь памятник дыре в казне, — и тут у меня внутри оборвалось. Резко, без предупреждения, как рвётся нитка.

Я остановился.

— Что? — Даэлла встала на полшаге.

Объяснить это я не смог бы и потом. Не звук. Не запах. Ничего из того, что ловят пять чувств. Просто внутри, между животом и грудью, вспыхнуло — коротко, ярко, и я ни секунды не сомневался, что это такое. Предчувствие, плотное настолько, что его можно было взять в руку. Прямо сейчас. Впереди. Сверху.

— Назад, — сказал я. Рука дёрнула Даэллу за плечо раньше, чем я решил её дёрнуть, и оттащила на два шага назад, туда, откуда мы пришли.

Она среагировала быстрее, чем я ждал от человека её роста и сложения: не упёрлась, не спросила — просто пошла за рукой, доверив чужой панике ровно два шага. В ту же секунду сверху сухо треснуло. Треск тянулся, пока по всему ярусу не сорвались крепления, и на то место, где мы стояли, легла секция лесов: три доски, ржавые струбцины, брус от стойки. Доски ударили в пол плашмя, пыль, копившаяся там годами, поднялась столбом до самой лампы, лампу качнуло, и свет пошёл по стенам туда-сюда. Меня обдало крошкой по щеке, Даэллу — по рукаву до плеча. Там, где внутри вспыхнуло, теперь было пусто, и руки мелко тряслись — не от страха, а оттого, что тело сработало раньше меня.

Несколько секунд мы оба молчали и смотрели на обломки. Ещё вчера, если верить Даэлле, эти доски держали хоть какую-то нагрузку.

— Так, — сказала она наконец. Голос она держала ровно, слишком ровно. Зрачки в полутьме разошлись почти на всю радужку, и за ними шёл счёт: она прикидывала. — Это было либо самое дикое статистическое совпадение за все мои семьдесят лет, либо тебе стоит очень аккуратно подобрать слова и объяснить мне, откуда ты знал.

— Не знал, — сказал я, и это было почти правдой. — Просто... почувствовал. Как будто кто-то дёрнул за нерв за секунду до того, как это случилось.

Она медленно повернулась ко мне и скрестила руки на груди. Снисходительность старшей коллеги слетела вся и сразу. Теперь на меня смотрели так, как смотрит следователь, у которого сошлись два показания из трёх.

— У новеньких бывает обострённый слух или нервная дрожь, — отчеканила она. Голос упал почти до шёпота. — Но перехватить траекторию падения за полсекунды до срыва балки? Такое чутьё — на полсекунды вперёд — появляется ближе к высшим ступеням Пробуждения. Если ты провернёшь подобный фокус на глазах у Виктора или Дамиана, тебя не похвалят за реакцию. Тебя вскроют в подвале, чтобы проверить, чьей кровью тебя на самом деле накачали.

— Значит, мне повезло, — сказал я. Голос я сделал легче, чем было внутри.

— В этом Доме слишком везучие долго не живут, — тихо отрезала она и посмотрела мне прямо в глаза, не мигая. — Они либо становятся угрозой, либо материалом. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я и сам не был уверен, что мне от этого легче. Привычка искать закономерность там, где остальные видят случай, работала и здесь. И она уже сложила: за две недели это был не первый раз, когда что-то во мне вспыхивало раньше, чем стоило бы. Просто первый, когда цена ошибки лежала на полу в трёх шагах и весила килограммов сорок.

Но сказать это вслух значило признать и остальное, к чему я пока не был готов. Так что я нагнулся за ящиком с инструментами — он выпал, когда я дёргал Даэллу. И замер.

Сорвавшийся брус пробил свежий гипсокартон и выломал из обшивки кусок в полметра. За ним открылась кладка из старого кирпича, а в кладке — глухая ниша кирпича на четыре. Внутри, в вековой известковой крошке, тускло блеснул металл: латунный цилиндр, тяжёлый — видно по тому, как он вдавился в крошку. На торце печать из сургуча, стёрта наполовину, но герб прежнего главы Дома ещё угадывался.

Даэлла в этот момент стояла ко мне спиной: отряхивала рукав от серой пыли и вполголоса чертыхалась.

Одно плавное движение, пока облако пыли не осело окончательно: цилиндр скользнул на дно ящика, накрытый грязной ветошью и малярным скотчем. Сверху легли скребки.

— Чистая случайность, — повторил я уже ровнее, поднимаясь на ноги с ящиком в руках. — Обычное совпадение.

Ничего больше.

Глава 5 Слабое звено

— Стой здесь, — тихо сказала Даэлла. Она подтолкнула меня в самый конец зала, туда, где толпа членов дома редела до одиночных фигур у стен. — И что бы ни происходило, молчи. Сегодня не тот вечер, чтобы лишний раз напоминать всем, что ты есть.

Зал для собраний был тот самый, где меня месяц назад разглядывали как диковинку. Сегодня его переставили: стулья стояли рядами, и члены дома садились по правилу, которого никто не объявлял и никто не нарушал. Старшие — ближе к возвышению, младшие — дальше. Этот воздух я знал по прошлой жизни. Так бывает на общем собрании в конторе и на церковной службе: никто не хочет здесь быть, и каждый обязан выглядеть так, будто хочет.

— Малый совет крови, — шепнула Даэлла. Вопроса я не задавал, она ответила на взгляд. — Раз в месяц. Сегодня кто-то из младших рождённых проходит испытание на переход между внутренними уровнями Пробуждения — формальность, но с ней принято тянуть до совета, чтобы старшие видели своими глазами, кто растёт, а кто нет.

Я невольно напрягся при слове «испытание», и зря: то, что происходило дальше, с моим опытом не имело ничего общего. К возвышению вышел молодой парень — рождённый, судя по разговорам вокруг, с виду лет двадцати. Там его ждал один из старейшин, и весь ритуал занял от силы пять минут. Старейшина взял парня за запястье и подержал, сколько держат пульс, — воздействие на кровь, короткое; у парня дрогнула кисть, но руки он не отнял. Потом старейшина произнёс формулу, три или четыре слова, которых я с конца зала не разобрал, положил парню ладонь на плечо и отпустил. Ладонь на плече — и всё подтверждение перехода, почти по-отечески. В рядах никто не повернул головы; мой сосед справа поправил манжету. Никакого рассвета, никакого бойца с побелевшими шрамами на предплечьях. Просто бюрократия роста, пять минут по расписанию.

Ну конечно, подумал я. Сухое чувство абсурда; в последний месяц оно накатывало всё чаще. Обычным сотрудникам — плановая аттестация. Мне — экстренная проверка на профпригодность с элементом смертной казни.

Но интереснее самой процедуры было то, что шло вокруг неё. Ритуал вёл пожилой мужчина, сухой, с выправкой; соседи по ряду шептались, что это церемониймейстер и что дому он служит не первый десяток лет. Двигался он медленно, говорил негромко, и на новичка это действовало: ни одного лишнего шага, ни одного лишнего слова. Беда в том, что новичком я уже не был. Не до конца.

За месяц я узнал о ступенях Пробуждения достаточно, чтобы смотреть на него так, как четыре года смотрел на чужие компании. И то, что я видел, со статусом Дома Чёрной Луны не сходилось. Сила от него шла — но просевшая по всем признакам: я её чувствовал с конца зала, и только. Давления ядра, о котором предупреждала Даэлла, не было. Это было похоже на фирму с хорошей вывеской: приёмная, регламент, все на местах — а работу давно делают двое из тридцати.

Я медленно обвёл взглядом зал. То же самое было и в рядах: младшие держали дистанцию не потому, что боялись хищника старше себя, а потому, что так положено, — и устав, где это положено, никто давно не перечитывал. Вся эта постройка с колоннами стояла на «так заведено». Запаса сил, чтобы удержать Дом, если он качнётся, я не чувствовал ни в ком, кроме одного: Дамиан стоял у колонны, от него холодом тянуло через весь зал, и он один здесь, кажется, ритуал не смотрел — взвешивал.

В первом ряду, ближе к возвышению — не у стены, где скучал Виктор, — сидели двое старших. Грузный мужчина с тяжёлым лицом цвета серого гранита; так смотрят те, кто выносит приговоры и голоса при этом не повышает. И женщина рядом — безупречная прямая спина, руки сложены на коленях с геометрической точностью, ни единой лишней складки на строгом тёмном платье. Чёрные волосы забраны в низкий узел, туго, до натянутой кожи на висках. Стоячий воротник, рукава до кисти — открытыми оставались только узкое лицо с высокими скулами и серые глаза.

— Старая гвардия, — Даэлла поймала мой взгляд и подсказала вполголоса. — Агафон Захарович, вон тот, с гранитным профилем, не терпит суеты и чужих в архиве — перемены признаёт только те, что проведены строго по форме. Регина Аркадьевна рядом — протокол, дисциплина и внутренний аудит клана. С обоими держись предельно вежливо, не отсвечивай и ни в коем случае не пытайся заговорить первым.

— А третий, через проход, с тростью на коленях, — добавила она. Головы она не повернула. — Демьян Осипович. Голос Дома. Говорит редко, но когда говорит, старейшины замолкают. Держится за устав как за перила.

Я нашёл его глазами: костюм-тройка, галстук, из белого только рубашка; седина стрижена ёжиком, от носа к углам рта — две складки в палец глубиной. Обе ладони он держал на металлическом набалдашнике трости, одну поверх другой, и пока я смотрел, не сдвинул ни одной.

Она чуть повела подбородком в сторону дальних рядов, где сидели ещё двое.

— А это кровные наследники. Всеволод Родионович — тот, на котором взгляд не задерживается; он этого и добивается, лет девяносто уже. И Ирина Глебовна рядом. Вот эта опасная: она не спорит, она запоминает и ждёт. Если она когда-нибудь тебе улыбнётся — значит, всё уже решено, просто ты ещё не в курсе.

Всеволод Родионович сидел с самого края ряда: плечи сведены, голова подана вперёд. Кости крупные, а места он занимал меньше, чем на такие кости полагается; плечи так и оставались сведёнными, даже когда он менял позу. Ирина Глебовна рядом была на вид моложе всех в ряду — гладкое лицо, лет двадцать пять. Глаза к этому лицу не шли, и сколько ей на самом деле, я не сосчитал.

Слабое звено, подумал я и вспомнил латунный цилиндр с печатью прежнего патриарха. Он лежал у меня под половицей в каморке, и его тяжесть я до сих пор помнил рукой. Если «старая гвардия» годами держалась за один порядок ритуалов и не смотрела, как проседает ядро, то кто перестроил Дом под себя и убрал прошлого главу? И почему то, что лежит в этой гильзе, до сих пор ищут так, что готовы перерыть всё закрытое крыло?

Регина Аркадьевна поднялась со своего места, и в зале стало тише на одну ступень, как на планёрке, когда доходят до денег. В руках у неё была тетрадь в тёмном переплёте, раскрытая заранее на нужной странице; закладку она не искала.

— Счёт дома за месяц, — сказала она. — По ярусам.

Голос ровный, без подъёма в конце фраз: ведомость, а не речь. Я подобрался и заметил это не сразу: единственный язык в зале, на котором я мог проверить, сходится ли.

— Переход рождённого — внесён. Ступень прежняя, уровень следующий.

Парень, ради которого собирались, стоял теперь у стены, и по нему нельзя было сказать, что пять минут назад его признали выросшим. Его вписали: число в тетради у него не поменялось, поменялась строчка под числом. На этом торжественная часть, судя по всему, и кончалась.

— Деньги. Западное крыло — по смете. Медцентры — по договорам. Прочее по зданиям — по смете.

— Принято, — сказал Дамиан Саввич от колонны.

Он не изменил позы и не спросил ни о чём. «По смете» — это не число. На прошлой работе за такими двумя словами шёл вопрос из зала, и задавать его было моей работой. Вопроса из зала не было. Я вспомнил леса в западном крыле, гнившие там дольше, чем Даэлла жила в доме, и держал рот закрытым, как велели. Даэлла рядом не шевельнулась, только пальцы легли на мой рукав и отпустили: молчи.

Регина Аркадьевна перевернула лист.

— Казна дома. Довольствие — по лимиту, превышений нет. Содержание — прибавлена одна единица, с прошлого месяца.

Лимит я знал изнутри — три раза в неделю, по расписанию, за стальной дверью, — и превышений в моей строке действительно не было. Прошлый месяц я и сам считал первым.

— Единица, — сказал я одними губами. — Это я?

— Это ты. — Даэлла не повернула головы. — Радуйся, что ты вообще в тетради.

Радоваться я не стал. Единица содержания: то, что дом кормит, размещает и вносит в расход рядом с отоплением и стиральным порошком. У меня в отделе так проходила кофемашина — «обслуживание», раз в месяц, без вопросов. Месяц я оттирал воск со ступеней и таскал растворитель из хозблока, и всё это время шёл по бумагам расходом, который дом несёт с прошлого месяца. Я поймал себя на том, что ищу глазами, кто в зале повернётся в мою сторону, — и не повернулся никто. Меня внесли в расход, и расход приняли.

Она перевернула ещё лист. Этот был исписан меньше остальных — я видел это даже с конца зала, по тому, как мало её палец ходил по строчкам.

— Чистая кровь рода. Выдач не было.

Пауза там, где полагалось быть паузе. Никто не поднял головы. Агафон Захарович смотрел перед собой, как смотрел и до этого; у парня у стены, которому сегодня подтвердили рост, даже плечи не дрогнули. Плохую новость слушают иначе. Это слушали как строку, которую зачитывают каждый месяц одними и теми же словами, и слова эти давно перестали быть новостью. Сколько месяцев подряд — я не знал. Знал только, что фирма с хорошей вывеской, которую я разглядел на ритуале, теперь получила объяснение: двое из тридцати — и им давно не платят.

Демьян Осипович не встал — только опустил трость наконечником в паркет, один раз, негромко, и этого хватило, чтобы Регина Аркадьевна остановилась.

— Занесите, что переход проведён без выдачи. По форме.

— Занесено.

Перо у неё при этом не остановилось: строка была заготовлена, оставалось поставить дату. Трость вернулась на колени. Всё. Голос Дома произнёс восемь слов, зал их принял, и я не сразу сообразил, что услышал: у устава есть готовая формулировка для перехода без крови. Её не придумывали на месте. В моём отделе так заводили шаблон служебной записки под сбой, который случался каждую пятницу: с третьего раза его перестают чинить и начинают оформлять. Формы заводят под то, что повторяется.

Регина Аркадьевна закрыла тетрадь и села. Спина вернулась в прежнее положение, и лишней складки на платье снова не было ни одной.

Я стоял и разбирал услышанное. Три яруса, три страницы, и она ни разу не перевела одно в другое: рубли в единицы не переводились, единицы в кровь — тем более. Деньги — «по смете», казна — «по лимиту», кровь — «не было». Три разных языка, и на каждом дом говорил одно и то же: он ничего не выдаёт, он всё принимает. «Принято» в моей прежней конторе называлось «принять к сведению» и означало, что делать никто ничего не будет. Заметил я и то, в каком ярусе стою. Рабочие и медцентры шли в деньгах. Я шёл в казне, рядом с довольствием: мне не платили, меня содержали. Единственное, что у дома за месяц прибавилось, — я, и прибавили меня к расходам.

Я прошёл все три страницы ещё раз, по памяти, и получил тот же итог.

— Ты сейчас на что-то смотришь так, будто решаешь уравнение, — тихо сказала Даэлла и придвинулась чуть ближе. — У тебя лицо становится особенным, когда ты об этом думаешь. Замечал?

— Профессиональная деформация, — сказал я. — Раньше за это платили зарплату.

Она улыбнулась, но взгляд у неё на секунду ушёл в сторону — туда, где у стены стоял Виктор Ряжский. Молодой, подчёркнуто холёный представитель одной из старейших чистокровных ветвей Дома смотрел на меня и ненависти не прятал. Брезгливой: так смотрят на плесень, которая попала на фамильный фарфор. Светлые волосы уложены волосок к волоску, щёки выбриты явно перед самым собранием, пиджак без единой морщины на плече. Манжета отогнута так, чтобы часы были видны через весь зал.

— А вот с Виктором даже взглядом не встречайся, — шепнула Даэлла. Пальцы её снова нашли мой рукав и на этот раз сжали. — Ряжские считают себя солью Дома, а любого обращённого со стороны — ошибкой природы. Особенно такого, вокруг которого шепчется сам Дамиан.

* * *

Собрание кончилось, и зал стал расходиться медленно, по двое и по трое, с той же церемонностью, что бывает после любого официального мероприятия: всем хочется поговорить друг с другом, и никто не хочет уходить первым. Мы с Даэллой почти дошли до выхода, когда дорогу нам заступил тот самый молодой человек от стены — крепкий, светловолосый. Уверенность в себе такого рода строится на одном из двух: на настоящей силе — или на твёрдой вере, что проверять тебя на прочность никто и не станет.

— Виктор, — сказала Даэлла. Ровно, без нажима, и всё же это было не имя, а просьба вести себя прилично.

— Просто хочу поближе познакомиться с новым членом семьи, — сказал он, не сводя с меня взгляда. — Мы ведь толком и не разговаривали, с той самой ночи, когда тебя приволокли сюда как трофей.

— Не думаю, что нам есть о чём говорить, — сказал я. Ровный голос стоил усилия: тело поняло угрозу раньше головы. Под рёбрами уже стоял тот холодок, который я за месяц выучил, — за ним всегда приходило плохое.

— А мне кажется, есть. — Он шагнул ближе — на полшага ближе, чем стоят, когда разговаривают. — Я родился в этом доме. Мой прадед служил ещё старому патриарху. А ты — уличный мусор, который какая-то отчаявшаяся девчонка протащила сюда в обход всех законов, потому что не нашла в доме никого достойнее. И теперь я должен звать тебя братом по дому?

— Виктор, — снова сказала Даэлла, резче.

— Мне интересно другое, — продолжил он. Даэллы для него в зале не было. — Все шепчутся, что ты якобы прошёл испытание. Едва-едва, если верить рассказам. Хочу проверить сам, насколько это «едва».

Он толкнул меня ладонью в грудь. Не сильно — напоказ, чтобы видели. Но за толчком стояло продолжение, и прочёл бы его даже я: он ждал от меня одного из трёх — страха, извинения, шага назад. Не дождётся — продолжит.

Я не отступил. Уверенности в себе тут не требовалось — просто та часть меня, что помнила три дня в запертой комнате и рассвет, который шёл по брусчатке, не понимала самого слова «отступить» — тем более перед тем, кто смерти так близко ни разу не видел.

— Я бы попросил не трогать меня руками, — сказал я, — прежде чем это перестанет быть вопросом вежливости.

Лицо у него изменилось. Жертва не вела себя как жертва, и раздражение ушло; на его место пришёл азарт. Он ударил — быстро, в лицо. На этот раз я удар увидел, но поздно, на полголовы: уклонился не весь. Кулак задел скулу вскользь и развернул мне голову, и рот сразу наполнился кровью — горячей, с железом.

И тогда тело решило само. Меня оно не спросило — как исполнитель, которому надоело ждать, пока начальство договорится. Сознание выключили на секунду. Я успел заметить одно: из жил выжали всё, что там было, и платить за это буду я. Потом.

Рывок вышел коротким и прямым, по одной линии, и дистанции между нами не стало. Самого движения я не увидел — только толчок в подошвы, короткий выдох, хлопок ткани и финал: Виктор, снятый с места, пролетел метра два и с сухим треском разломал спиной составленные у стены стулья. Под моей правой ногой в паркете осталась выщерблина — точка, откуда я оттолкнулся. По залу прокатился единый сдавленный вдох. Я стоял ровно там, где мгновение назад стоял он. Мышцы гудели от перегрузки; ладони дрожали, и унять их я не мог. За глазами полыхал тот самый едкий багровый жар: у вампиров он значит одно — ядро работает на пределе, в бою.

Следом за рывком пришёл голод. Он взорвался сразу и на пару секунд накрыл всё остальное — даже страх, даже разум. Меня тянуло к запаху крови у меня же во рту. К пульсу тех, кто стоял в зале: я слышал его, десятки ударов вразнобой. К самому воздуху — и воздух тоже хотелось съесть. На миг я всерьёз не мог вспомнить, зачем вообще надо останавливаться.

— Арсений. — Голос Даэллы прошёл сквозь гул откуда-то сбоку, тихий и твёрдый, и в ту же секунду её рука легла мне на плечо и сжала. — Смотри на меня. Не на него. На меня.

Виктор поднимался с пола медленно. Он цеплялся за обломки стульев; на лице у него было сперва одно ошеломление, потом сквозь него проступила ярость — до белых губ, без единого звука. Но смотрел на меня уже не только он. В зале стало тихо так, что я слышал хруст щепы под Виктором. Старая гвардия в первом ряду замерла. Агафон Захарович впервые за вечер подался вперёд, и взгляд его лёг на меня всей тяжестью, свинцом. Регина Аркадьевна медленно подняла бровь — ровно на столько, сколько отводит на это протокол, — и в лице у неё не было ничего, кроме холода и настороженности. Ирина Глебовна одна не повернула головы в мою сторону — смотрела на обломки стульев, на Виктора, куда угодно, только не на меня. Это я запомнил быстрее, чем следовало бы. Для них это не было потасовкой молодняка: они прочли силу — и знали, что у уличного выскочки её быть не может.

Хуже всего был взгляд Дамиана Саввича у дальней колонны. Он не шелохнулся, не сделал ни жеста, но его темные, немигающие глаза зафиксировали меня с тем цепким, препарирующим интересом, с каким хищник изучает неожиданно обнажившийся клык жертвы. Я понял, что совершил критическую ошибку: спасая челюсть от удара Виктора, я только что показал всему совету Дома единственную карту, которую собирался держать закрытой до конца.