Яра, дожевав пирожок, подошла поближе и положила руку на топор. Лезвие тускло блеснуло в свете ламп. Она ещё не понимала, что случилось, но слово «тени» ей не понравилось. Тени — это враги, которых надо рубить. Это она понимала хорошо.

Мирабель медленно повернулась от окна. Её фиолетовые глаза скользнули по старику, по его трясущимся рукам, по лицу, по тому, как он сжимал тощий кошель. Что-то мелькнуло в её взгляде — может, искра интереса, может, тревога. Она ничего не сказала, только поправила мантию и бесшумно шагнула ближе к группе.

— Вот и славно! — всплеснул руками Клуней. — Вот и спасибо вам, господин хороший! Прям сейчас пойдём? У меня внук за околицей ждёт, лошадь у него, довезёт нас.

— Пошли, — кивнул Корвин и, обернувшись к остальным, добавил тихо: — Собирайтесь. Чутьё мне подсказывает, что мёдом там не пахнет.

Филбик закатил глаза, но полез за пазуху проверять, все ли ножи на месте — все двенадцать, по счёту.

Яра улыбнулась. Новое приключение — это весело. Может, там будет кого побить.

Мирабель лишь опустила ресницы, скрывая блеск зрачков. Она чувствовала то, что другие не могли — лёгкую дрожь пространства вокруг этого старика. Словно сама реальность была чуть-чуть... надорвана. Как старая ткань, которую много раз штопали, но она всё равно расползается по швам.

Но говорить об этом пока рано.

2. Дорога на Жарден

Они вышли из города через Северные ворота, когда дождь усилился.

Серые струи хлестали по лицам, затекали за воротники, превращали дорогу в месиво грязи. Клуней семенил рядом с тощей лошадкой, на которой сидел его внук — молчаливый паренёк лет двенадцати, с такими же испуганными глазами, как у деда. Парнишка кутался в рваный зипун, ёжился, но не жаловался. К лошади была привязана телега, да только была она такой маленькой, что всем было проще идти пешком. В телегу же сложили те немногие вещи, что взяли с собой.

Отряд шагал пешком. Корвин впереди — меч на поясе, щит за спиной, капюшон натянут на самые глаза. Яра за ним, с топором на плече, шагала широко, легко, не замечая тяжести. Сапоги её чавкали по грязи, но она только улыбалась дождю, подставляя лицо холодным каплям, будто те доставляли ей удовольствие.

Мирабель шла чуть поодаль, и было в её походке что-то необычное. Сапоги касались грязи, но не вязли в ней — словно она ступала по невидимой твёрдой поверхности. Это был не фокус, не колдовство в прямом смысле, а часть её дара: она слегка искажала пространство под ногами, отталкивая грязь. Сама того не замечая.

Филбик то исчезал в придорожных кустах, то снова появлялся, проверяя, нет ли слежки. Привычка, въевшаяся в кровь за годы воровской жизни.

Тракт быстро кончился, сменившись просёлочной дорогой, размытой дождём в грязевое месиво. Ноги увязали по щиколотку, а местами и по колено. Яра шла легко, не замечая тяжести, и даже находила силы рассматривать птиц на мокрых ветках. Корвин мерил шагами километры, шевеля губами — молился.

— Давно творится такое? — спросил Корвин у старика, когда они вошли в лес.

Клуней шёл тяжело, опираясь на палку, но старался не отставать. Лицо его раскраснелось от напряжения, на лбу выступил пот вперемешку с дождевой водой, и дышал он всё чаще, с присвистом.

— С месяц, господин. Сначала думали — волки. Ну, волки и волки, бывает. У нас в лесу их всегда хватало. Потом поняли — не волки. Те не таскают овец через забор, не оставляют следов... а эти оставляют только мокрое пятно, будто туман прошёл.

— Тени, — подал голос Филбик из кустов. — Я ж говорю, некромантия.

— Молчи, Филбик, — осадил его Корвин. — Не пугай раньше времени.

— Я не пугаю, я предупреждаю.

Лес вокруг становился гуще. Это был уже не ухоженный подлесок возле тракта, где крестьяне собирали хворост и грибы, а настоящая чаща Тенистого Леса. Деревья здесь росли старые, замшелые, их ветви сплетались так плотно, что дневной свет едва пробивался сквозь листву, окрашивая всё в зеленовато-серые тона. Воздух был сырым, тяжёлым, пахло прелой листвой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как от переспелых фруктов, только этот запах шёл не от фруктов.

Тишина стояла неестественная — ни птиц, ни звериного шороха. Только хлюпанье грязи под ногами да тяжёлое дыхание старика.

Мирабель вдруг остановилась. Подняла руку, и все замерли.

— Что там? — шепнул Филбик, вынимая нож.

— Ничего, — тихо ответила эльфийка. — Именно что ничего. Лес должен жить. Здесь должны быть птицы, белки, мыши. Хоть что-то. А он... пустой. Слышите?

Они прислушались. Тишина давила на уши, как вата. Даже дождь, казалось, стучал по листьям глуше, чем обычно.

— Пространство здесь иное, — продолжала Мирабель, и голос её звучал глухо, словно из-под воды. — Словно его... выскребли. Оставили только оболочку, а содержимое вынули.

— Это плохо? — спросила Яра, не понимая сложных слов, но чувствуя тревогу подруги.

— Это значит, что враг умеет не только красть скот, — ответила Мирабель, и фиолетовые глаза её потемнели, зрачки расширились, заняв почти всю радужку. — Он крадёт саму жизнь у земли. Питается ею.

Корвин сжал рукоять меча так, что побелели костяшки.

— Веди, старик. Мы должны увидеть это своими глазами.

3. Жарден

Деревня открылась внезапно, за поворотом.

Сначала потянуло дымом — обычным, печным, человеческим, таким домашним, что на миг показалось: ничего страшного здесь и быть не может. Потом показались крыши: десятка два домов, крытых соломой и дранкой, окружённых покосившимися плетнями. За околицей — поля, уже сжатые, голые, торчат только редкие пожухлые стебли. Огороды с почерневшей от заморозков ботвой. Несколько коров на привязи у крайнего дома — тощие, понурые, они жевали сено без всякого аппетита, будто и им передалась общая тревога.

Обычная деревня. Таких по королевству сотни.

Но Мирабель, едва ступив на деревенскую улицу, почувствовала это: лёгкое покалывание в кончиках пальцев, дрожь в опале на кольце — та же самая, что и у старосты в Гильдии, только сильнее. Пространство здесь было… таким же рваным. Заразным, будто гниль расползлась дальше, чем сам источник. Всё это было невидимо обычному глазу, но для неё — очевидно, как открытая рана.

Жители попрятались. Лишь пара мужиков у колодца проводили их настороженными взглядами, не отрывая рук от вёдер, да из окон выглядывали бледные лица, тут же исчезавшие за занавесками. Кто-то торопливо задёрнул штору. Где-то заплакал ребёнок — и быстро затих, словно его прижали к груди, чтобы не шумел.

— Вот, — развёл руками Клуней, кивая на дом с резными наличниками в центре улицы. — Дом мой. Пойдёмте, отдохнёте с дороги. А вечером... сами увидите.

Корвин кивнул, но не двинулся с места.

— Мы останемся. Но сначала покажи, где пропадали люди. И где в последний раз видели тени.

Старик замялся, переступил с ноги на ногу, комкая в руках край армяка, потом обречённо махнул рукой:

— У околицы, где поля кончаются и лес начинается. Там и забор повалили, и следы... странные. Пойдёмте.

Они пошли к околице.

И чем ближе подходили, тем сильнее сжималось кольцо на пальце Мирабель — металл начал ощутимо холодить кожу, — тем отчётливее она чувствовала: в этом месте грань между мирами истончена до предела. А за гранью — кто-то смотрит на них.

Ждёт.

4. Изба Клунея

В доме старосты пахло сушёными травами — мята, зверобой, чабрец висели пучками под потолком, покачиваясь от сквозняка. Пахло кислым хлебом — вчерашним, накрытым тряпицей на лавке. И ещё чем-то тяжёлым, въевшимся в бревенчатые стены за многие годы — страхом. Этот запах ни с чем не спутать: он оседает в дереве так же прочно, как дым от очага.

Здесь жили несколько поколений. В красном углу — небольшое святилище: деревянная статуэтка покровителя дома, перед ней масляная лампадка, крошечный огонёк теплится день и ночь, будто последняя нить, связывающая этот дом с покоем. Грубая деревянная утварь развешана по стенам: ухваты, ложки, решето. Очаг занимал треть дома — сложенный из камня, с лежанкой наверху, где сейчас сидел внук Клунея и таращился на гостей круглыми глазами, поджав под себя ноги.

Клуней суетился, пытаясь накормить гостей — выставил на стол миску с солёными огурцами, краюху хлеба, крынку молока. Но Яра уже сама нашла горшок с похлёбкой в очаге, вытащила голыми руками, обжигаясь и не морщась, и теперь сидела на лавке, довольно причмокивая и макая хлеб прямо в горшок.

Корвин стоял у окна, вглядываясь в сумерки. День угасал быстро — в Тенистом Лесу всегда так: солнце ныряет за кроны, и тьма наваливается внезапно, как мешок на голову.

— Скоро выйдут, — пробормотал он, не оборачиваясь.

— Если выйдут, — отозвался Филбик.

Гном сидел в углу у очага, где было темнее всего, и чистил свои ножи. Делал он это с любовью, почти нежно, проводя оселком по лезвию и пробуя заточку на собственном волосе, выдернутом из бороды. Рыжая борода от этого становилась всё более клочковатой, но Филбику было плевать. Ножи для него были важнее причёски.

— Ты бы свет зажёг, — буркнул он, косясь на Корвина. — А то стоишь как мишень. В окне. На фоне.

— Я не боюсь теней, — ответил паладин.

— Зря.

Голос принадлежал Мирабель. Она сидела за столом, перебирая сухие листья, которые Клуней выдал за целебный чай, и даже не поднимала глаз. Но пальцы её вдруг замерли, и чёрный опал на кольце слабо замерцал — сам по себе, без её желания.

— Тени бывают разные. Те, что крадут скот — одно. Те, что гасят свет — другое. А есть тени, которые живут своей жизнью. И их не убить мечом.

— Чем же их убить? — спросила Яра, отрываясь от миски.

— Светом. Правдой. Силой, которая старше смерти. — Мирабель подняла глаза, и в их фиолетовой глубине мелькнуло что-то древнее. — Или тем, кто умеет с ними разговаривать.

Она помолчала и вдруг посмотрела прямо на Филбика. В упор. Тот замер с ножом в руке, оселок так и застыл на весу.

— Что? — насторожился он.

— Ты пахнешь тенью, — спокойно сказала Мирабель. — Не как враг. Как... свой. Ты долго учился, правда? Годами. Терпел боль, ошибки, может быть, даже чуть не погиб. Но научился.

Филбик побледнел под слоем дорожной грязи так, что стало видно — кожа у него на самом деле светлая, просто обычно скрыта под копотью и пылью. Нож в его руке мелко задрожал.

— Откуда ты...

— Я чувствую пространство, — перебила эльфийка. — Я вижу, где оно искажено. Ты искажаешь его, когда прячешься. Ты не просто становишься невидимым. Ты... уходишь. В другое измерение.

В доме повисла тишина. Даже Яра перестала жевать и уставилась на гнома, забыв про недоеденный кусок хлеба в руке.

Корвин медленно обернулся от окна.

— Это правда, Филбик?

Гном отложил нож — аккуратно, почти торжественно, будто хотел выиграть себе ещё пару мгновений тишины. Посидел, глядя в пол на щербатые доски. Потом вздохнул — тяжело, обречённо, так, как вздыхают, когда решают наконец сбросить груз, который тащили годами, — и заговорил. Впервые за всё время, что они знали друг друга, так длинно и серьёзно.

— Правда. Только я вам не рассказывал, потому что... ну, стыдно как-то. Гномы не должны колдовать. У нас нет дара. Совсем. Это все знают. Моя мать в шахте погибла, когда мне пять лет было. Отец запил, а потом замёрз зимой. Я рос сам по себе, в Каз-Торуме, среди камня и железа. И всё время прятался. В щелях, в темноте, за бочками, в заброшенных штольнях. А потом заметил: если долго сидеть в тени, она... становится мягкой. Как вода. Можно вдохнуть поглубже и нырнуть.

Он провёл рукой по лицу, стирая пот — хотя в доме было не жарко, и от этого жест выглядел ещё тревожнее.

— Я чуть не утонул в первый раз. Вынырнул — а вокруг ночь, я в другой части города, и никто меня не видел. Два года учился не захлебнуться. Тени — они живые. Они помнят всё, что видели, всех, кто в них падал. Если не умеешь дышать в тени, она сожрёт тебя, выплюнет пустую шкурку. Я видел таких. Они потом по улицам ходят, глаза пустые, и своя тень их боится — не ложится следом.

Яра вздрогнула, крепче стиснув в руках миску. Она не любила ничего, связанного с пустыми глазами. В её племени таких называли «потерянные» и обходили стороной.

— И ты умеешь? — спросил Корвин. — Дышать там?

Филбик кивнул.

— Теперь да. Ненадолго. Минут на десять, если сильно постараться. Дольше — начинает тянуть обратно, засасывает, и я выныриваю, пока не утянуло насовсем. Но подсмотреть, подслушать, пройти незаметно — лучше способа нет. Я потому и в разведку всегда сам хожу. Не потому что я смелый, а потому что... — он усмехнулся криво, грустно, и усмешка тут же погасла. — Потому что я там как рыба в воде. В тени то есть.

Мирабель смотрела на него с новым интересом, без обычной своей отстранённости.

— Ты сам дошёл до этого. Без наставников, без книг, без учителей. Просто потому, что должен был выжить. — Она помолчала, и в тишине было слышно, как потрескивает лампадка перед домашним святилищем. — Это редкий дар, Филбик. Не магический — воровской. Ему нельзя научить. Его можно только украсть у самой смерти.

— Ну, я всегда хорошо воровал, — попытался отшутиться гном, но голос дрогнул на последнем слове.

Корвин подошёл и положил тяжёлую ладонь ему на плечо. Ладонь была тёплой, большой, надёжной.

— Ты наш брат, Филбик. Не важно, как ты прячешься. Важно, что ты всегда возвращаешься.

Яра, недолго думая, поднялась, подошла и просто обняла гнома. Обняла так, как умела только она — со всей своей огромной силой и нежностью. Так, что у Филбика хрустнули рёбра и из глаз брызнули слёзы — то ли от боли, то ли от тепла, которого он не знал много лет.

— Ладно, ладно, — просипел он, упираясь руками в её медвежьи объятия. — Задушишь, великанша. Отпусти, дышать нечем.

Яра отпустила, довольно улыбаясь.

За окном вдруг что-то метнулось. Корвин мгновенно оказался у окна, меч наполовину вышел из ножен.

— Там кто-то есть.

Все замерли. Сердце Яры, казалось, билось так громко, что слышно было на улице.

Филбик выскользнул из-за стола, подбежал к стене, где от очага падала густая, плотная тень. Оглянулся на остальных, коротко кивнул и...

Исчез.

Прямо на глазах.

Сначала как будто поблекли очертания его фигуры — краски стекли в серый, контуры поплыли. Потом тело стало плоским, как лист бумаги, как рисунок на стене. Потом втянулось в темноту, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха, похожее на дрожь от горячего очага.

Яра ахнула, прижав ладони ко рту.

Корвин перекрестился знаком Светоносного.

Мирабель чуть улыбнулась — впервые за долгое время. Улыбка вышла тонкой, понимающей, почти нежной.

— Красиво, — прошептала она.

ГЛАВА 2. Тени на пороге

1. Внутри тьмы

Филбик двигался в тени, как рыба в мутной воде.

Мир вокруг стал плоским, серым, лишённым цвета, но полным звуков и запахов. Здесь не было ветра, не было температуры в привычном смысле — только ровный, холодный полумрак, который проникал в каждую клеточку тела, оседая на коже липким инеем. Но зато здесь было слышно всё, будто кто-то снял с мира войлочную обёртку, приглушавшую звуки при свете дня.

Филбик слышал, как бьются сердца людей в соседних избах — ритмично, тревожно, быстрее обычного, будто весь Жарден одновременно затаил дыхание. Слышал, как скребётся мышь под полом в доме через два плетня. Слышал, как далеко в лесу ухает сова — ухает и замолкает, словно кто-то зажимает ей клюв.

И ещё он слышал нечто иное — тяжёлое, влажное дыхание, словно кто-то огромный и мокрый полз по земле, волоча за собой слизь и тину. От этого звука у Филбика похолодело в животе, и он на миг пожалел, что вообще сюда сунулся.

Филбик скользнул вдоль стены, используя тень как коридор. Выглянул наружу через тень, которую отбрасывал плетень на дорогу.

И увидел их.

Тени.

Их было трое. Они не имели формы — просто сгустки черноты, более плотные, чем ночной мрак. Они не были похожи на людей, зверей или чудовищ. Они были просто... тьмой, которая решила двигаться самостоятельно. Текли по земле, обтекая кочки и камни, и там, где они проходили, трава серела на глазах, съёживалась и увядала, рассыпаясь в прах с сухим шорохом, похожим на шёпот.

Одна из теней подползла к курятнику крайней избы. Чернота взметнулась, хлестнула, как плеть, и курица внутри жалобно пискнула — и замолкла на полуслове. Тень потекла дальше, унося с собой что-то невидимое, но живое — Филбик почувствовал, как из курятника ушло тепло жизни, будто кто-то дунул на догорающий уголёк.

Он ощутил, как в его убежище заскребся холод. Тени почуяли его? Нет, они двигались мимо, слепые, но голодные. Они искали не его. Они искали тех, кто слабее, кто спит и не ждёт опасности.

Филбик вынырнул из тени так же бесшумно, как исчез, — просто проявился из темноты за спиной Корвина. Воздух дрогнул, сгустился, и гном стоял рядом, тяжело дыша, будто пробежал милю бегом.

Паладин вздрогнул, но не обернулся — привык уже.

— Там, — шепнул Филбик, хватая ртом воздух. — Три штуки. Ползут к центру деревни. Нежить? Не знаю. Но они пьют жизнь. Я видел, как трава вянет.

— Веди, — коротко приказал Корвин, вынимая меч из ножен. Клинок тускло блеснул в темноте. — Мирабель, ты со мной. Яра, прикрывай нас с тыла. Филбик, держись в тени, следи, откуда они приходят. Найди их логово.

— А если их больше? — спросила Яра, берясь за топор обеими руками. Лезвие тускло блеснуло.

— Значит, порубим больше, — ответил Корвин и первым вышел в ночь.

2. Схватка

Ночь была тёмной — луна спряталась за тучами, и только слабый свет из окон изб разгонял мрак. Дождь кончился, но воздух остался тяжёлым, влажным, пропитанным запахом мокрой земли и прелых листьев.

Они нашли теней на околице, там же, где днём стояли, вглядываясь в лес. Три чёрные фигуры колыхались над землёй, и от них тянуло могильным холодом — таким сильным, что трава под ними уже почернела и рассыпалась в прах, обнажив голую землю.

— Во имя Света, — начал Корвин, поднимая меч.

Клинок засиял слабым золотистым огнём — благословение Ордена, которое он носил в себе годами молитв и поста. Свет разогнал тьму на несколько шагов вокруг, и тени отшатнулись, зашипев.

— Кто вы и что вам нужно?

Тени не ответили. Они просто повернулись к нему — все сразу — и бросились.

Корвин встретил первую ударом меча. Клинок, светящийся золотом, рассёк черноту, и та разлетелась брызгами, как вспугнутая стая ворон. Но тут же собралась снова, набросилась на паладина, пытаясь обвить его руки холодной, мертвящей удавкой. Корвин зарычал, рванулся, но тень держала крепко, высасывая тепло — он чувствовал, как немеют пальцы, как в груди становится тесно, будто кто-то выкачивает воздух из лёгких.

Вторая тень рванула к Яре. Варварша рубанула топором — топор прошёл сквозь черноту, не встретив сопротивления, и врезался в землю, выбив ком грязи. Но в ответ тень хлестнула её по лицу, и Яра вскрикнула — на щеке мгновенно вздулась красная полоса, будто от удара плетью, и кожа вокруг посерела.

— Горячим надо! — заорал Филбик из темноты, вынырнув на мгновение из-за плетня. — Они холода не боятся! Огонь!

Мирабель шагнула вперёд.

Она подняла руки, и чёрный опал на её пальце вспыхнул фиолетовым — не слабым мерцанием, а настоящим пламенем, которое осветило всю околицу.

Пространство вокруг неё дрогнуло, пошло рябью, как вода от брошенного камня. Воздух загустел, искривился, и вдруг тени замерли. Они словно потеряли ориентацию, заметались на месте, не понимая, где верх, где низ, где жертва, а где пустота.

— Я держу их, — процедила Мирабель сквозь зубы. Голос её дрожал от напряжения, на виске пульсировала жилка. — Но они сильные. Быстрые. Они... они ели жизнь. Много жизней.

Корвин рванулся, высвобождаясь из чёрных пут, дёрнулся так, что рубаха затрещала на плечах, и ударил снова — не просто мечом, а сиянием, вложив в клинок всю свою веру, все молитвы, всю ярость праведника.

Клинок вошёл в тень, и та взвыла.

Вой был тонким, противным, почти неслышимым — скорее чувствовался кожей, чем ушами. От него закладывало уши, и хотелось упасть на колени и заткнуть голову руками. Но Корвин стоял, стиснув зубы так, что заныла челюсть.

Тень рассыпалась пеплом — чёрным, жирным, липнущим к рукам.

Яра, не будь дурой, выхватила из-за пояса факел, чиркнула кресалом раз, другой — занялось с третьего раза, трут был сыроват. Сунула факел в морду второй тени. Та зашипела, заметалась, начала таять, как воск на огне, оставляя после себя только вонючую лужу.

Третья, самая большая, метнулась прочь, к лесу, волоча за собой чёрный шлейф, похожий на дым.

— Стоять! — крикнул Корвин, бросаясь следом, но тень уходила быстрее, чем мог бежать человек в доспехах.

И тут из темноты, прямо из тени старого дуба, что рос у самой околицы, вынырнул Филбик. Он вцепился в уходящую черноту обеими руками — маленькими, цепкими, гномьими ручищами — и, не раздумывая ни секунды, нырнул в неё вместе с тенью.

— Филбик! — заорала Яра так, что в деревне залаяли собаки.

Но было поздно. Гном и тень исчезли, слились с лесным мраком, оставив после себя только лёгкое колыхание воздуха и холодок, пробежавший по коже.

3. Внутри

Филбик никогда не пробовал нырять в чужую тень. Тем более в тень существа, которое было самой тьмой.

Это было как прыгнуть в ледяную прорубь посреди зимы — только вместо воды вокруг была серая, тягучая муть, полная острых камней и чужих воспоминаний.

Он летел сквозь эту муть кубарем, слышал чужой голодный вой, чувствовал, как тень пытается переварить его, растворить в себе, сделать частью своего холодного тела. Она тянула из него жизнь, и Филбик чувствовал, как силы уходят с каждым ударом сердца, а в висках стучит одна-единственная мысль: не отпускать.

Но он тоже был частью теней. Он умел дышать здесь.

— Куда ты бежишь, гад? — прохрипел он, цепляясь за скользкую черноту ногтями, зубами, всем телом. — К хозяину? А ну веди!

Тень металась, пытаясь сбросить гнома, но Филбик вцепился мёртвой хваткой. Он закрыл глаза — здесь это не имело значения — и сосредоточился на одном: держаться, не отпускать, плыть по течению туда, куда несёт эта тварь.

И вдруг полёт прекратился.

Филбик вывалился из черноты на холодную землю, прямо в кромешную тьму. Упал, ударился коленом о камень, зашипел от боли, но тут же вскочил, озираясь, — сердце колотилось где-то в горле.

Вокруг был лес.

Но не тот, знакомый, Тенистый, через который они шли днём. Это был другой лес.

Деревья здесь росли корнями вверх, а ветвями вниз, уходя в землю, как пальцы в могилу. Кора на них была чёрной, блестящей, как обугленная. Луна светила неестественным зелёным светом — больным, гнилостным. А в воздухе висели споры, похожие на снег, только чёрный. Они оседали на лицо, на руки, и там, где падали, кожа начинала зудеть.

Филбик понял: он по ту сторону. Там, где живут тени, когда не выходят на охоту.

Перед ним возвышался курган — старый, поросший чёрным мхом. Из кургана торчал каменный идол — грубо вытесанная человеческая фигура с пустыми глазницами, разинутым ртом и руками, сложенными на груди, как у покойника. Глазницы и рот идола светились тусклым зелёным.

И перед идолом лежала та самая тень, которая привела его сюда. Она свернулась у ног статуи, как пёс, положив невидимую морду на невидимые лапы, и затихла, только слегка подрагивала.

— Ну и где ты? — прошептал Филбик, озираясь и прижимаясь спиной к дереву, которое росло корнями в небо. — Выходи, хозяин. Поговорим.

Тишина.

Только чёрный снег падал и падал, засыпая землю.

А потом земля под его ногами дрогнула, и из кургана донесся глухой, древний голос. Он звучал отовсюду — из земли, из воздуха, из самого Филбика.

— Ты пахнешь гномом... но внутри тебя тьма. Кто ты, маленький вор, осмелившийся войти в мой дом?

Филбик сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он выпрямился во весь свой небольшой рост — три с половиной фута решимости и страха пополам.

— Я тот, кто пришёл узнать, зачем ты воруешь людей в моей деревне.

Пауза. Тишина давила на уши.

Потом раздался тихий смех — и от этого смеха у Филбика кровь застыла в жилах, а сердце пропустило удар.

<1 2 3 4...6 >

На страницу:

Перейти

2 из 6

Другие книги автора