ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

Он напряг слух. Люди говорили, видимо, постоянно поворачиваясь судя по тому, как менялась громкость доносившихся голосов. Тип бомжеватого вида, в серой толстовке с капюшоном, накинутым на кепку с широким выпиравшим козырьком и потёртой куртке из кожзама, тоже постоянно оглядывался. Чувствовалось, что он не привык говорить без нецензурной речи, которую сейчас приходилось не употреблять в присутствии… Военных… Лже-военных? В химзащите… Старик пытался думать. Что в тонированной легковушке?.. Сердце начало работать с перебоями и всё тише. Становилось невесомо, спокойно. Клонило в сон. Веки отяжелели. До слуха донёсся тоненький голос человека в форме… Неуверенный… Это не может быть военный… Ряженый… Но что он спрашивает? Старик выдыхал в треть силы.

III

— Здрасьте, едрёна приехали… Уважаемые, — обрюзгший мужчина нервно вертел головой, сунув распухшие кисти в карманы задравшейся на животе толстовки.

— Там кровь… Из-за колонны кровь! Пойди проверь! — перебил его человек в защитном костюме.

— Я… едрёна… То есть… — обрюзгший мужчина, с трудом вылезший из графитового автомобиля, изрядно нервничал и тяжело, с сопением, дышал. На просьбу испуганно выпучил глаза, боясь прекословить, но всё же поворачиваться к этим людям спиной желанием не горел. — Извиняйте, Чижиго, но берите товар, платите, и разъезжаемся… Чижий ногой тут-та не ступит…

— Иди и проверь… Там шорох какой-то…

— Тебе мерещится, — сказал второй лже-военный в костюме химзащиты, с отвращением оглядывая пугливого ботаника, к которому его приставили.

— Иди проверь… Живо…

— Так сам иди и проверь, — лже-военный наставил на своего товарища ствол полуавтоматического пистолета.

— Я? — не ожидая такой подлости от коллеги, он начал заикаться. — Мне и так всё это не нравится. Идиотская фирма… Одни стрессы…

— Иди, дурень, и проверь, — лже-военный вновь ткнул в него стволом.

— Ей, вы чего? Чижиго платить будете? Едрёна… Простите… Но Чижий ссать как хочется, тут-та быть не может… — мужика не устраивало такое развитие дел. Глаз его начал дёргаться, воздух с громким присвистом втягивался через переломанный нос, будто наспех приделанный из маленького набора-конструктора, к большому, круглому и блестевшему, как только что снятый со сковороды блин, лицу. — Чёй-то задумали… Чижиму не нравится… Там, пока живой, берите… Мне вообще не надо…

— Живой? Ты, тварь, заглядывал в кейс? — лже-военный упёр ему в грудь ствол, навалившись всем телом. — Тварина, ты в кейс заглядывал?!

— Я? Нет! Нет! Чижий не знает! Ничего не знаю, едрёна! — нервный тик прогрессировал: к подрагивающему верхнему веку добавились ноздря с краем рта, голова стала судорожно клониться к правому плечу, с подворотом. Казалось, сейчас мужик развернёт башку, как филин.

— Прекращай! Застрелю тебя, чёрт! Так, а ты, ботаник, иди и проверь колонну.

— Я? — начал заикаться другой ряженый. — А вдруг там что-то есть, Герман?

— Демон ждёт не дождётся, когда такую сучку можно будет оприходовать! Ты с оружием. Не будь маменькиным сынком! И…

— Я учёный, Герман! Я учёный!

— С предохранителя сними, учёный, — усмехнулся лже-военный, продолжая сверлить взглядом перепуганного курьера, с трудом втягивающего воздух. — А я с толстячком покумекаю…

— Да, — «учёный-ботаник», потея и дрожа, скинул с плеча полуавтоматический пистолет, передёрнув затвор и повернув сбоку предохранитель вверх, медленно направился к колонне.

— А я с этим бомжом толстеньким пообщаюсь… Сладострастно пообщаюсь, толстозадик, с тобой, — лже-военный облизнулся; с его рыжих волос, видневшихся под прозрачным шлемом защитного костюма, скатилось несколько капель пота. — Становись на колени и открывай пасть!

— Не надо, едрёна, простите! Простите Чижиго! Не надо! — мужчина задрожал всем телом, прижав руку к пухлой груди со стороны сердца.

— Заткнись! И не жмякай свои спаниельи ушки! На колени и пасть открой! Вот! Какая мерзость… У тебя зубы такие редкие… Соси ствол! — лже-военный направил дуло трясущемуся перед ним Чижиго или Чижьему в рот, ощущая возбуждение и озноб, охватившей тело приятным покалыванием. Облизнулся вновь, почувствовав разивший от того тошнотворный запах пота и немытых волос. — Обхвати губами. Вот так! Что ж ты так зарос? Вылитая обезьяна! Не останавливайся, соси… Что ты мычишь? Не умеешь? Я тебя научу… Герман тебя научит…

Учёный в военной форме и костюме химзащиты, продвигался к колонне. Он потел. В глаза лезла прилипшая к бровям чёлка. Страх не позволял закрыть веки и проморгаться. Казалось, он увидит чудовище или демона, поджидающего заблудшие души. Страх был иррационален, но мозг ухватился за абсурдный образ и заковал в мыслеформу, как в пузырь. Остановившись перед колонной, удивился, зачем вообще сюда пришёл — ничего примечательного в потемневшей луже не было… Вздохнул и, сглотнув набравшуюся во рту слюну, прыжком выскочил, разворачиваясь, за колонну. Во время отрыва и до приземления — мозг успокоился. Никаких чудовищ не могло быть. Но как только ноги в неуклюжих резиновых сапогах коснулись шершавой поверхности бетона, от испуга вскрикнул. Учёный не напугался так сильно, если бы у явившегося перед ним бомжа, сидящего в луже собственной крови опустив плечи и уронив голову, — не испугался, если бы у того, например, в глазных яблоках копошились черви, а губы были объедены и торчали сгнившие зубы. Ботаник вскрикнул от проницательных больших и подвижных глаз, смотревших на него. Это конец! — пришла мысль. Демон меня поглотит… Ряженый военным учёный нажал курок, сдавив обеими руками своё оружие и не веря, что пронзавший его внимательный взгляд хоть когда-нибудь его теперь оставит. Эти глаза будут преследовать меня веки вечные! Большие, воспалённые живые глаза, обрамлённые сверху и снизу густыми ресницами; глаза, выделявшиеся на осунувшемся, обескровленном лице. Указательный палец вдавил курок до посинения.

IV

— Чего ты там орешь?! — Герман не повернул головы, занятый издевательством, упиваясь сладостным ознобом, покалывавшим всё тело, обжигавшим нервы, щекочущим. — Орёт как… Но не так, как ты у меня, толстозадик, заорёшь… М-м-м!

Герман закатил от наслаждения глаза, услышав вслед за криком припозднившуюся автоматную очередь. Дурак, небось, испугался консервной банки с мышками… Как же успокаивают выстрелы… Гулкие, острые, оставляющие звон в ушах… Успокаивают… Наше оружие… Диковинно-дурацкое, но знающее дело… Приятно чувствовать себя частью оружия, когда стреляешь… Я прямо ощущаю, как ходит ствол во рту у этого жирного урода… Мой ствол… Герман стоял, широко расставив ноги. Его короткий, но толстый член до боли упирался в грубую ширинку штанов, стремясь вырваться наружу. В какой-то мере и это мучительное томление тоже доставляло немало удовольствия.

— Поиграли, пора и честь знать, петушок! Эй, ботаник, ты там по пустым банкам стрелял? Хер себе не отстрелил? — лже-военный, не поворачиваясь к возвращавшемуся, засмеялся, с упором и остервенением вдавив ствол в глотку стоящему перед ним на коленях мужчине, наслаждаясь тем, как тот, покраснев и тяжело дыша, отстранился в кашле, сокращаясь в рвотных позывах, которые ни к чему не привели. И будто этого было мало, ударил толстяка резиновым ботинком в живот. Чижиго сжался, выпустив газы и начав блевать жёлтой, разящей желчью жижей. — Резиновые сапожки мы обуваем поверх ботинок с железными вставками… Нравится? Нравится? Эй, ботаник, ты там уснул?

Герман развернулся и замер, впав в ступор. От колонны, шагая, как пьяный, на него надвигался, цепко глядя большими пронзительными глазами цвета чистого насыщенного неба, очень пожилой мужчина — чрезмерно пожилой, даже старик, — но как он шёл! С опасной грацией раненого зверя на последнем издыхании. Глаза, которые смотрели на лже-военного с решимостью и вседозволенностью судьи, спустившегося с небес, неся кару, не дали заметить в вытянутой левой руке их полуавтоматическое оружие.

Глаза, способные выведать все твои тайны, изголодавшиеся и вбиравшие тебя, расщеплявшие, пришедшие только чтобы вершить правосудие, становились всё ближе. И как бы ни петлял старик — ты видел его взгляд отовсюду. Казалось, что его голубые глаза — не как у многих голубоглазых, водянистые и пугающе-пустые, а заключившие в себя всю силу мудрости, предзнания, дозволенности, казавшиеся тёмно-синими, но нет, это были глаза неповторимого сверкающе-голубого оттенка, — надвигались, готовые выжечь тебя. Сухожилия дёрнулись, и сухой побелевший палец надавил на курок. Шесть выстрелов старика, с трудом справившегося с отдачей, хлёстко впились в плоть: первая пуля разорвала правое плечо, следующие раскрошили рёбра, вспарывая живот и разрывая внутренние органы. Последняя вошла аккурат в правый бедренный сустав и вышла только чтобы вгрызться в мясистое плечо обрюзгшего мужчины на коленях позади, продолжая вращение, перебить ключицу и вылететь из спины, чудом не дойдя до важной артерии на шее, и в конце концов застрять в дверце автомобиля.

Герман, он же лже-военный, успел подумать — мгновенно подумать, — что пистолет изначально был снят с предохранителя, и его просьба, его просьба… Но нет, был предохранитель активирован или деактивирован — неважно, этим глазам ничего худого не сделать. Эти мысли не успели бы пронестись в его голове, если бы старик был в состоянии твёрдо держать оружие и выпустить, как планировал, одну пулю в голову. Но вышло иначе — изрешетить всем магазином, кроваво и щедро.

Старик, чуть не падая, то ли отбросив, то ли отмахнувшись от выпавшего из его ослабевшей руки полуавтоматического диковинного оружия, заваливаясь вбок, стукнулся головой об заднюю дверь легкового автомобиля и, хватаясь рукой за крышу, не смог удержаться на ногах — упал на визжащего, как боров, мужика. Правая рука кровоточила, обессиленно повиснув. В лицо брызнула кровь, льющая из плеча толкавшегося и дёргавшегося с криками Чижиго, от которого вблизи невыносимо разило нестираной одеждой, потом, спермой и немытой задницей.

— Аптечка… — Старик, как от дозы нашатыря, пришёл в себя, с трудом поднялся, открыл дверцу автомобиля. Изнутри пахнуло концентрированной вонью. Весь пол был в растоптанных объедках и промасленных коробках из различных, самых дешёвых, сетей быстрого питания. И вперемешку с этим валялись измазанные дерьмом салфетки и порножурналы, явно пережившие множество надругательств — с рваными и мятыми, залитыми густым и липким, склеившим их, страницами. Преодолевая подкативший рвотный ком и помня о чём-то живом в кейсе, Старик погрузился в токсичное нутро машины, хватаясь за ручник, больной окровавленной рукой вытащил ключи из замка зажигания и спешно вынырнул, преодолевая омерзение. Чувствуя тошноту и слабость, подкашивавшую ноги, направился к багажнику, прижимаясь к машине, как горный козел, пробирающийся по отвесной скале. Вставил ключ, открыл багажник и увидел большой, еле помещавшийся там ромбообразный ящик с выпуклыми гранями, походивший на гроб… Веющий злом. Он попытался открыть, но не удалось.

— Открывай! — прокричал старик валявшемуся раненому мужику, который замер, как по команде, забыв про боль, и вытянул раскрасневшиеся, набухавшие от сосания ствола губы.

— Честно слово, едрёна… Чижиго не виноват! Чижиго не виноват!

— Открой его! — рявкнул Старик.

— Чижиго не может! Они всё видят и придут за Чижиго, за вами, за самим дьяволом придут!

Старик приблизился и встал коленом, давя на развороченное пулей плечо. Чижиго взвыл. Тем не менее на требования открыть ящик, сжимая губы и жмуря глаза, дёргаясь и меняясь в лице, сопя, продолжал отрицательно мотать головой. Старик запустил пальцы в отверстие раны.

— Богом прошу, помоги открыть этот гроб!

— Чижиго не может, Чижиго! А-а-а! Ключ! Карта-ключ у Чижиго в кармане! В едрёном кармане! Заднем кармане!

Старик обшарил джинсы толстяка, борясь с отвращением. Извлёк самую простую и ничем технологичным не выделявшуюся карточку, вернулся к ящику и приложил к сканеру. Грани ромбов стали разъезжаться, выпуская сжатый воздух, и с натужным звуком, пиликая, отъехала передняя крышка, разделившись надвое. Под ней был картонный лист с рельефным тиснением и кругляшками, прикрывавший панель с цифрами. Он провёл подушечками пальцев и сердито повернулся к валявшемуся без сил мужику.

— Я не понимаю, но это… Для слепых… Ты открывал, скажи код.

— Нет! Чижиго не скажет! Они придут! Чижиго не скажет, — с трудом, сопя и всё более слабея, бормотал он.

— Чижиго, я прошу тебя… Ты умираешь… Ты умрёшь здесь. Сделай достойный поступок. Прошу тебя… Скажи, как открыть…

Чижиго испуганно замер и смотрел на него, с трудом осмысливая слова.

— Умру? Чижиго умрёт?

— Прошу тебя, скажи, как открыть… Помоги, пожалуйста… Сделай человеческий поступок… Обрети смысл…

— Смысл… — он с болью смотрел на Старика. Потом осознал, будто заглянув в себя, с трудом попытался сесть, но не смог. — Чижиго умирает…

— Да…

— Чижиго знает, у Чижиго брат слепой… Чижиго читал ему, когда был маленьким… Чижиго много забыл, но помнит… — и, набравшись силы, он дрожащими губами, обрамлёнными жиденькой курчавой бородёнкой, заляпанной недавней рвотой, произнёс: — Шесть… Один… Шесть…

— Спасибо тебе…

Старик, не спеша, с расстановкой, боясь дышать, нажал на клавиши с цифрами. Кейс пропиликал, с шипением вышло ещё немного воздуха, и крышка съехала, показав содержимое…

— Это же ребёнок… — Старик отшатнулся и задрожал. К голому, полностью обритому телу мальчика тянулись катетеры и сплетения проводов от закреплённых изнутри приборов и ёмкостей с медицинскими растворами. Руки на сгибах локтей были в гематомах. Катетеры крепились и на кистях, и на ногах, с внутренней стороны коленей. Мальчик открыл впалые глаза с тёмными кругами. Губы его потрескались. Он посмотрел на Старика с голубыми глазами своими разноцветными: синим и зелёным, заторможено поморгал, будто это отнимало его силы, и закрыл их, дрожа всем телом. — Что ж вы делаете? Что ж это?

Старик зарыдал; он не верил в увиденное. Такое могло существовать только в извращённом, самом чёрном кошмаре. Нет объяснения и места в жизни этому явлению. Старик дрожал. Слёзы лились из глаз. Он смотрел на ребёнка.

— Чижиго не знал, едрёна… Не знал…

— Кто за этим стоит? — Старик не мог смотреть на измученного, оплетённого проводами и капельницами ребёнка, но смотрел, не моргая.

— Большие люди… Большие люди… Чижиго никто… Они известны, они везде… У них и трупы ответят…

Старик, чувствуя, что сердце еле бьётся, опал на багажник. Автомобиль просел, но самортизировал и подскочил вверх. Мальчик поднял веки и шёпотом, еле слышно спросил:

— У вас добрые глаза… Как вас зовут?

— Я… Я Георгий… Дедушка Георгий…

— Дедушка… — мечтательно произнёс мальчик, закрыв глаза. — Дедушка, мне холодно…

Старик протянул было руки, собираясь вырвать ребёнка из ящика, но голос поднявшегося Чижиго остановил.

— Нет! Они хворые… Заразишь… Им нужны боксы… Чижиго узнал, Чижиго понял, Чижиго сложил два и два… — его качало, но, казалось, он не чувствует боли; шок оттого, что он рассказал, как открыть кейс, был сильнее, чем от получения шальной пули и допроса. — В буханке их… Внутри всё есть…

— Пошли, поможешь мне перенести!

— Нет! Нет! Чижиго убьют! Смерть!

— Мы во сне смерти, но можем ещё узнать, что такое пробудиться к жизни… — Старик положил было ладонь на здоровое плечо Чижиго, но тот закричал, отбросил от себя руку и побежал, спотыкаясь и падая, поднимаясь, шатаясь и замедляясь, на выход из подземной парковки.

Старик упал, сердце билось с трудом. Усилием воли поднялся, косясь на истощённого ребенка, то открывавшего, то закрывавшего необыкновенные глаза, встал на четвереньки и собрался поползти к ржавому грузовику, но в голове вновь прозвучал голос мальчика. Старик оглянулся. Он понял, что когда ребёнок спрашивал об имени, рот его оставался неподвижен. Голос внутри его головы повторился вновь и настойчивее. Дедушка, вы догадались верно, но правда — трупы вам ответят.

Старик повернулся в сторону тела, пропитавшегося собственной почерневшей кровью, и пополз к нему, чувствуя, что его сердце справляется с этим на пределе возможностей, будто с многодневным марафоном без сна. Разорвав дрожащей рукой защитный костюм, стал шарить по карманам. Металлический шнур с бусинами, по которым прошлись бледные пальцы, крепился к ключ-карте. С усилием рванул на себя. Логотип ключ-карты, прикреплённой к поясу, обескуражил. В голове всплыл слоган Всемирной организации здравоохранения, боровшейся за спасение всего человечества. Ставящей приоритетом безопасность, здоровье и счастье каждого живущего существа на планете. Его замутило. Очередное откровение, никак не вязавшееся с миром, который он знал.

Куда они везут детей? Спасают или… В голове прозвучал голос мальчика, и он мысленно увидел многоуровневые соты генно-инженерных лабораторий. И ребёнок передал, что… не чёткие слова, а образ, из которого Георгий уяснил, что на машине есть спутниковый маяк… Мне нужно его сломать. Но где он? Голос промолчал, но подсказал совершенно иное… То, что Старик должен был помочь себе и поторопиться, очень поторопиться…

Не осознавая, как, но он оказался у грузовика-буханки. Хватаясь рукой за подножку, дотянулся до дверной ручки, открыл, качаясь и дрожа, ощущая замедляющийся ритм сердца, и влез в салон, на водительское место.

То ли в глазах была серебряная пелена, то ли действительно внутри всё было новейшее, отделанное хромом, поблескивающим тошнотворным серебристым очарованием. За водительским и пассажирским сиденьем, по бокам у стен в два яруса стояли четыре прозрачных ящика… Один пустовал. А в трёх были…

— Дети, — только и выдохнул Старик.

Дети оказались ещё младше того мальчика… В таком же коматозном состоянии. Старика мутило. Осев на пол, он безумно рыскал глазами в поиске… Стал вытягивать серебристые ящики один за одним, нашёл шприцы, жгут… Глянул на свою правую кисть. Запястье особо не перетянешь дрожащей рукой, но каким-то чудом удалось. Выдавил в рот из блистера таблетки кофеина. С трудом проглотил. Пять штук. Вспомнил, как в горах они провалились в расщелину, а потом… Облокотился на спину, раскинув руки. Сон, заарканив, тащил к себе…

Старик перевернулся набок, стал искать среди лекарств необходимые. Кофеин даже не ощутил. Так, проблеск в голове, короткую ясность, которая тут же покинула. На глаза попались коробки с дофамином и адреналином. Протянул руку к адреналину, набрал два кубика. Вспомнил, что дофамин не введёшь струйно. Попытался попасть в вену на сгибе локтя. Уколол, почувствовав сильнейшую боль: ввёл иглу слишком глубоко и попал в нерв. Руку будто ошпарило кипятком. С выдохом откинул шприц. Время… Время уходит… Думай, Старик… Думай… Действуй… Под руку попал инсулиновый шприц. Он поднял его, набрал вновь и, вспоминая увиденное на улице, снял ботинок и носок. Синие вены переплетались на побледневшей ноге. Наклонился и со второй попытки попал в вену; вспрыснул вмиг, вскрикнув от разрывающей боли; поднялся, стараясь отдышаться, надеясь, что сердце выдержит и никакой сосуд в голове не лопнет.

Понял, что боль в теле спазмирует и требует двигаться, часто дышать. Сорвал кислородный баллон с полки и, нажимая на дозатор, упёршись спиной в один из боксов, дышал и дышал, пока не стало легче. Подхватил с пола наркотического характера анальгетик — в рот отправились четыре таблетки. Выбежал из буханки, двигаясь быстро и рвано, как персонаж дешёвой кукольной анимации с низкой частотой кадров, или как в лагающей компьютерной игре с просадками по фреймрейту. Снял с себя рубашку и порванную футболку, растёр грудь. Тело горело.

Часто дыша, подошёл к мальчику, попытался вытащить технологичный чемодан-сейф — мышцы напряглись, вены вздулись — безрезультатно. Поколебавшись несколько мгновений, отсоединил капельницы и липучки, чуть ли не сросшиеся с истощённым телом. Грудь с выпиравшими рёбрами, обтянутыми иссиня-бледной кожей, вздымалась с трудом; глаза мальчика открылись. Он смотрел с доверием, устало и без страха. Старик открепил фиксаторы на иглах-катетерах и выдернул их, брызнуло несколько капель густой тёмно-вишнёвой крови. Быстро покончив со всем, он прижал мальчика к себе, согнув его руки. Капли крови стекали по ногам.

Ребёнок ничего не весил. Но оказался для Старика достаточным испытанием на прочность. Он дошёл, не сгибая ног, до грузовика и залез с ним внутрь, прижимая к груди, ощущая холод детского тела. Бережно положив его на водительское сидение, влез сам и закрыл дверцу, инстинктивно осмотрелся через окна. Пройдя к пустому боксу, раскрыл его и активировал кнопкой — сразу пошла подача кислорода. Взял лейкопластырь и заклеил мальчику ранки от катетеров на ногах и руках. Затем уложил его в бокс, дрожащими пальцами закрепил двумя ремнями-липучками и закрыл прозрачную створку. Убедился, что мальчику стало легко дышать, прибавил температуру. Повернувшись спиной, услышал тихий голос отрока:

— Дедушка… Дедушка, я хочу к папе с мамой… Я хочу в наш заповедник… Они ветеринары…

Старик повернулся. По бледному личику с тёмными кругами под глазами медленно катились большие капли слёз. Мальчик прижал ладонь к стеклу. Старик снаружи приложил свою руку, окровавленную и большую, ничего не ответив. Что-то внутри него разорвалось, вызвав боль и отчаяние, но вместе с ними он различил и надежду.

— Волчьи люди…

Старик выдохнул. Волчьи люди нас переправят, только добраться… Только добраться.

Вдруг что-то протаранило машину. Старик пошатнулся, думал удержаться, но потерял равновесие и упал. Безумно оглядываясь и хватая воздух ртом, оглянулся на детей в боксах и, оторвавшись от открывшихся детских глаз, повернул голову к окнам.

Снаружи стояли тонированные джипы, из которых выходили люди. Качаясь, он поднялся, схватил с полки кислородный баллон, сорвал пломбу и подключил маску с фиксатором. Закрепил на лице, натянув резиновый шнур на затылок, и открыл подачу кислорода. Повернул ключ в зажигании, не обращая внимания на стоявших снаружи людей — азиатского происхождения, в тонких укороченных пальто или кожаных куртках, с татуированными полностью лицами, шеями и кистями рук. Один из людей приблизился вплотную к грузовику, оскалившись серебряными зубами и что-то крича.

Старик не нуждался в переводчике. Всё было ясно и так. В заказе было помечено, что туда, под мост, куда нужно было отвезти безымянный груз, могут выследить и подъехать автомобили именно с этими номерами. Видимо, подстраховались и прибыли на место парковки.

Мотор завёлся, ревя, как разбуженный зверь. Люди достали — кто древние узи, кто винчестеры — нацелив на него. Передёрнув коробку-автомат на реверс, Старик вжал до упора педаль газа, с визгом давая задний ход. В него начали стрелять. Георгий, втягивая пьянящий и вонючий кислород из баллона, и глазом не моргнул. Дробь и пули даже не поцарапали лобовое стекло. Грузовик только снаружи выглядел развалюхой, изъеденной коррозией. Я такой же… Я такой же, как этот грузовик… Ловко крутя рулём, он развернулся, переключил коробку и вылетел чуть ли не прыжком из тёмной, хранившей ужасные тайны, заброшенной автомобильной стоянки.

Но, Господи, что происходит… Кому понадобились дети… Я вас увезу, но куда они хотели вас утащить? Старик давил на газ и маневрировал, сворачивая с улицы на улицу. Главное — оторваться и умчаться как можно дальше… Он знал эти трущобы, ночевал в них и видел самую неприглядную, тошнотворную сторону, только мысли были не об этом. Старик размышлял о детях и той части жизни, против которой никак не восстать: она выталкивала тебя как можно дальше во мрак, отбирая краски, высушивая, не позволяя оставаться прежним, даже если бы ты сам этого очень хотел. Каков механизм мира? Как жизнь может быть одновременно удивительно прекрасной и ужасающе уродливой? Терпеть приходится внешние войны, внутренние конфликты, и сколь много бы ты ни приобрёл — никогда не сможешь удержать то, чем обладал, будучи ребёнком… Ни плач, ни гнев, ни вера… Всё — лишь временная ломкая оболочка. Будь это здание, страна, идеология народа или… твой любимый человек. Ты не знаешь, что с ними дальше станет, что отколется, а что останется в твоих чувствах; так много дверей, в которые каждый может пройти лишь единожды. Но ты вынужден жить, выживать с чувствами, которые остаются… Отражение… Всё отражается в тебе…