ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

Надавив на джойстик в подлокотнике кресла, выбивая гравий из-под колёс, Христофор подъехал к Петровичу, бессильно глядя, как того не переставая тошнит и бьёт в конвульсиях. Несчастный, улучив момент приостановки припадка, дрожащим руками вытащил из внутреннего кармана измятый кусок фольги и натянул на макушку, подобно ермолке у раввина. Хозяину приюта явно стало легчать. Спустя время он присел и взглянул на Христофора с улыбкой, прищурив один из глаз.

— Фольга? — посмотрел с сомнением Христофор.

— Ермолка из фольги у всех… Просто, чтобы в глаза не бросалась, она у знающих между слоями ткани.

— Странно это…

— У вас почтение Богу выказывают, снимая головной убор, у нас — надевая… У вас только женщины, как хранительницы рода и ведающие, покрывают голову…

— Петрович, что это было? Может, хватит пить столько?

— Алкоголизм спасает мой мозг от доступности… Легко ли забитый жёсткий диск с нестандартными разъёмами подключить к любому компьютеру?

— Странный ты. К чему вообще эта ваша шапочка? Благо у нас такого нет.

— Ну… У простого народа нет, только у служителей церкви головные уборы…

— А у вас почему у простого народа такие правила?

— Либо вы сильнее доверяете вашему Богу, либо у нас больше информации о нём, — улыбаясь, ответил Петрович, хлопнув Христофора по колену, затем поднялся и как ни в чём не бывало пошёл попить воды из-под крана, торчавшего в бетонной стене.

Извлекая папиросу из коробки, вернулся к месту своего падения в поисках мундштука. Поднял его, обнаружив, что он испачкался, и, зажёгши папиросу, с неохотой пошёл отмывать, пока не стали видны затёртые инициалы, приговаривая сквозь зубы:

— И помни, космос пустой. Никогда не смотри на Луну!

— Так всё-таки он пустой… — вздохнул Христофор. — Я всегда плохо учился…

— Но хорошие задаёшь вопросы…

— А если…

— Так, — Петрович переместил папиросу из одной стороны рта в другую. — Дерьмо само не вычистится. По крайней мере, за вечер не разложится. Держи, — он протянул стоявшую рядом у стены испачканную метлу из вербовых веток.

— Мне страшно, Петрович…

— Убирать говно?

— И его… — он улыбнулся. Но сразу стал серьёзнее. — Я знаю только, что умру, ВСЕ УМРУТ… Я прохожу очень странный отрезок жизни. Вроде я ничего не имею, всё потерял и скован болезнью. Но чувствую себя без гнёта и боли. Очень странно. Почему именно сейчас? Во мне будто та свобода, что была в детстве. Но и его я не видел. В детском доме всё по расписанию. Сон, еда, досуг… Только тумаки от старших не по расписанию… Меня и взять-то никто никогда не хотел. Не знаю, отчим ли так устроил, хотя вряд ли… Почему я именно сейчас живу, Петрович? Ощущаю, что сейчас только… И очень близко чувствую неминуемую смерть?

— Бояться только не нужно. Ничего не страшись, друг мой. Возможно, ты будешь поглощён космосом и станешь с ним единым целым, утратив своё я… Либо сохранишь его… Если там пусто… Может, душа не отлепится от разума, и время потеряет счёт. Будешь всегда и во всём. Я не в той кондиции, чтобы об этом говорить. Вычистим всё, а вечерком за беленькой возведём глаза к высшим материям.

— Постой… Я часто думаю об Олёне. Ты же понимаешь, что она меня спасла?

— Она считает по-иному, — он обернулся, внимательно посмотрев в глаза Христофору.

— И это делает её ещё более… Не знаю. Я думаю, таких, как она, нет. Она очень добрая, при этом не инфантильна и неглупа. Столько книг мне даёт читать! Её что-то сильно тяготит, но, когда она рисует — её глаза сияют, она словно светится счастьем. Как я могу ей помочь?..

— Ты?

— Ну… Её немота. Это же лечится? Ты давно её знаешь? Она с рождения не может говорить или… С ней что-то стало?

— Приобретённая или врождённая неспособность говорить, имеешь в виду? Я же посторонний человек, чтоб такое знать, Христофор. Если б не её открытость, я уверен, немота могла быть связана с психологической блокировкой коммуникации. Хотя и этого нельзя исключать… Может, она с собой говорит?

— В нашу встречу, когда я помог с Марио, она хотела, но слова будто застревали, было слышно какое-то хрипение.

— Может, у неё травма была в отрочестве, как физическая, так и душевная. Она же пишет много и рисует, понимает нас. Изложить на бумаге, очень остроумно и даже едко, — это может… Думаю, она в помощи со стороны не нуждается. Видел, как птенцы вылупляются? Помоги ему с разбитием скорлупы извне, какими бы благими побуждениями ты ни руководствовался, — погубишь однозначно. А если даже не погубишь — то какая жизнь его ждёт, когда он не проявил крепости и сил прийти в неё сам? Болезни будут сопровождать и скорая кончина… Видел, сколько больных детей сейчас стало, которые и не должны были выжить, природа предопределила им смерть, а врачи — спасают. Правильно это или нет, какие последствия будут для человека как биологического вида, я не знаю. Но понимаю кое-что важное… Жизнь изнутри исходит… Только у птиц всё гораздо честнее, не беря кукушек в расчёт, конечно!

— Петрович, при чём тут птицы?! — вспылил Христофор.

— Да притом, мой любвеобильный друг, что девчонка и без тебя выживала! Я знаю только, что у неё нет родителей. Детдомовская она — так же, как и ты! И смотри не обмолвись, что я рассказал. Для неё это неприятная тема. И не вздумай сказать ей: о, ты такая же, я так тебя понимаю!

— Я не собирался! — растерялся Христофор.

— Она не ищет родственную душу! Или жалость! Она полноценный человек, который радуется, обижается, мечтает и горюет. Счастлива сама в себе и своих рисунках. Отца и мать никто не вернёт… И уже на самих этих словах клеймо. Не очень дружественный импринтинг у неё связан с этим. Ей не надо выдумывать Санта-Клауса или Иисуса, с которым возможно всё, или, например, родителей. Она не ждёт чуда, а сама его делает как может… Ты видел, как она глаза научилась рисовать? Жертвовала сном и отдыхом, тренируясь, чтоб карандаш стал лучше лежать в руке, подобно волшебной палочке. Часами, день за днём, неделями и месяцами выводила контуры. Бухим меня как-то нашла и вызвала скорую. Дождалась. А когда меня спасли медработники, то довела до вот этих вагончиков. Тогда один был. И увидел я горстку тех животных… С выпирающими рёбрами, раздробленными тазами, одноглазых — и виляющих хвостами, если таковые есть, при виде тебя, высунув язык и рвясь с радостью к тебе… Изголодавшихся по любви и предпочитавших дарить своё тепло человеку сильнее, нежели поесть. Блюющих желчью из-за голода… Но радующихся тебе… И… Я… Стоял, шатаясь, смотрел на них… Убил бы за это всё! — он нервно потёр пальцами мундштук, уронив длинный пепельный столбик от истлевшей «вхолостую» папиросы. Ругаясь, вытащил гильзу, цепляясь ногтями за невыгоревший, но горячий и пожелтевший краешек, вставил новую папиросу и, раскурив, продолжил: — И с тех пор всё это помогает мне ощущать себя человеком, живым… Олёна добрая. Притом что обжигалась. Как-то тоже доходягу хотела спасти, ещё до меня, а он нагрубил по матушке, да ещё и обблевал. И она всё равно, обжёгшись, спасла мне жизнь. Бухал я тогда по-чёрному, как избавился от селективной слепоты и проснулся!

— Это ещё что, Петрович?

— Ну, как дети, заигравшись, не понимая, что им говорят, переспрашивают. Или когда люди замечают только то, что им приятно, а бомжа с заветренным красным лицом и морщинистой шеей в упор не видят. И так по большей части со всеми, в той или иной степени. Так что немые — это мы все. Видим, что с нами происходит, в какой ад движемся, ещё и с шуток тех, кому можно шутить про весь окружающий ужас, посмеёмся и понимаем: всё гораздо хуже. И всё равно не умеем выговорить, что на самом деле; молчим; да и стараемся видеть узконаправленно, куда указали смотреть. Да, впрочем, это не плохо. Будешь всё понимать — сойдёшь с ума, если не будешь верить, что после смерти всё будет как надо. Поэтому религию и насадили как нечто обязательное. Только страшно, что пчёлка знает, где цветок и где семья, и готова жизнь за них отдать, а людей отлучили от мира, загрязнили, сделали отупевшим стадом, которое не видит, не слышит и мычит. И враз возникла необходимость в начертании заповедей, без которых никто будто не понимает, что плохо, а что хорошо. А! Совсем тебя заговорил. Давай, порядок навести нужно, — Петрович горестно махнул рукой и поспешил удалиться, выцеживая мелкими глотками остатки из фляги.

— Постой! Петрович, но как же не сойти с ума, когда всё понимаешь и видишь?

— А ты видишь? — обернувшись, сердито спросил он. — Ты поступай по совести! Бумажку поднимай сам, а не тыкай в того, кто её бросил. И смотри широко, но не оборачивайся. Там только тени, следящие за тобой. Просто вообрази: ничего не существует вне тебя, и важно только то прекрасное, что ты способен привнести. Любое недовольство и желание перемен приведёт к ухудшению. Это как критика, где кто-то решает, что должно нравиться другим, и ждёт-выжидает, когда эти съедят тех. Прерви цикл, начни с себя и желай, по-настоящему только этого желай: совершать исключительно доброе, и так постепенно изменятся все. Правда. Давай, мой друг…

— Петрович!

— Что ещё, Христя?

— Почему ты уверяешь, что космос пуст?

— А что изменится от знания? Океан не пуст. Там, на дне, в кромешной тьме, среди кислотных гейзеров, в которых танки боевые за секунды разъест, спокойно выживают существа, что тебе и в самых страшных кошмарах не привидятся. И они реальны. Они реальны! Но способен ли ты на них посмотреть или чему-то научиться? Космос — это способ отмывания денег, мой друг. Это стараниями сверху захвативший всех коллективный идиотизм, развязывающий руки для использования устаревших технологий, топлива и производств. Позволивший всё настолько, что создание каждой бутылки, предназначенной для молока, шампуня или воды, отравляет всю Землю. Она на последнем издыхании, Земля-то! И космос — это бессовестный способ отмывания денег на теме необходимости перемещения на другие планеты. Не всех нас, конечно, а лучших из нас — для создания правильного мира. И спонсируется это теми, кто, прикрываясь дорогой в лучшие миры, уничтожает Землю, несмотря на все настоящие прогнозы, будто станем мы жить в черноте смога, с роботами, которые ускорят приближение конца. И продвижением через телевидение не героев времени — не тех, кто способен, не жалея своей жизни, спасти незнакомца или соседа, — а шутов и идиотов. За пределами нашей планеты нет жизни; у нас же всякая разумная жизнь угасает. Мы обсуждали сегодня коллективное ослепление. Если в космосе, друг мой, что-то есть, то ты не имеешь ни Божьего начала, ничего. Ты не более чем мартышка. А в космосе ничего нет. Запомни это. Там лишь смерть и безумие. Углеродный след ушедших отсюда душ. Прах к праху. Жизнь — только здесь, а значит, ты не игрушка. Ты имеешь в себе вечность и уникальность. Тебя хотят лишить божественного происхождения. Поэтому фантасты и сдабривают тебя фантастическим навозом, чтоб ты взрастил в уме саму возможность населения миров. Наполнил верой, вместе с как можно бо́льшим количеством людей, эти вымышленные миры. Они есть… Но не в тех безжизненных пучинах. Боги мертвы, думаешь, раз людей никто не направляет? Тебе недостаточно своего внутреннего понимания? Своей свободы? Считаешь, боги справедливы? Или, с оглядкой на их глухоту к людским молитвам, они все мертвы? Они живы… В древности люди становились свидетелями властвования божков. А в наше время… Люди настолько интегрировались в виртуальный мир, что им легче придумать иные устои и внушить себе, будто реальный мир — блёклый. Сейчас даже и камеры, и все гаджеты отказались от надёжных механических кнопок и перешли на сенсорные экраны. Вас учат доверять машинам и лишают тактильно-моторной связи, лишают нейромышечного развития. У новых поколений и с моторикой будет хуже, чем у нашего. Раньше все гаджеты были посложнее кубика Рубика. Там нажми, сям зажми, тут крутани. Сенсорные экраны не для красоты делают. Нет ни к батареям доступа, ни какой-либо прежней ремонтопригодности при поломке. Камеры со всех сторон, дабы иметь картину твоего передвижения… — он раздражённо махнул рукой и выпалил: — Ведут всё поколение к деградации! И наложению цифровой реальности на объективную. Весело, да?

— Не очень…

— Не очень, что всё ещё надо прибраться. А я протрезвел. Давай так: я схожу, закуплюсь, а ты управься со всем… — он посмотрел на расстроенные глаза Христофора и, вздохнув, сам взглянул на Луну. — Или тебе приятнее будет знать, что твоя судьба, твоё предназначение — бредни фанатиков? Смущающихся тем, что человек заселён на эту планету только для того, чтоб осваивать и перерабатывать здешние ресурсы? Как покупку обматывают пупырчатой плёнкой или подарочной бумагой. Так и с человеком — повезло, если в нас всех предполагали видеть обслуживающий персонал. Много тайн и секретов, устроенных так, что их не извлечь, а если и извлечёшь, то и не поймёшь, и не применишь. Боюсь, что те несколько переходов, которые готовились для человечества, не состоялись. Но… Грядёт такой, последствия которого мне неизвестны… Неизвестны…

— А ещё, Петрович!..

— Господи! Помолчи! Пожалуйста. Потом, всё потом… Позволь себе роскошь размышлять наедине с собой и не отнимай её у других! Пожалуйста, Христя! Не верь моему вздору! Больнее будет, когда сбудется… Убирайся, пусть мозг отдохнёт.

Христофор наклонился за метлой, удерживаясь за одну из рукояток, чтоб не свалиться, и, погрузившись в размышления, принялся подметать территорию. Петрович не вернулся вечером, и работник наедине с самим собой, перекусив бутербродами со сладким чаем, принялся за чтение книг от Олёны. За этим занятием и уснул, особо никуда не продвинувшись.

Вынырнув из глубокого сна, Христофор услышал как будто сдавленные рыдания. Приоткрыл глаза — да, не показалось. Приподнявшись, разглядел Петровича, сидевшего в одних семейных трусах на полу, среди кучи пустых бутылок. Мужчина всхлипывал, на голове была шапочка из фольги. Сказать, что тот выглядел жалким — ничего не сказать. Мудрейший человек, который долго уничтожает себя, реально же вытравляет. И становится всё хуже, — пронеслось у Христофора. Самое трудное — попытаться объяснить зрелому, сильному человеку, что он отравляет себя и фактически растворяет в тошнотворном напитке. Петрович как-то ему признался, что продал квартиру, чтобы купить территорию и выстроить этот приют. Также у него была кондитерская, которую, как он уверял, топили конкуренты. Но с приходом Христофора всё за год наладилось, появилась клиентура, и они готовились расширяться. Даже приют — это заслуга хватки и видения Христофора. Теперь Петрович не просто держался на плаву с убыточными затеями — они, став партнёрами, уверенно выплывали из всего этого кризиса. Христофор смог, не без помощи, конечно, Петровича, но всё же купить дорогостоящее электрическое кресло, так облегчавшее жизнь, приобретать одежду и еду получше. Хотя потребности по-прежнему были скромны, он планировал осуществить некий сюрприз для Олёны. Мысли о ней приводили его в юношеский трепет.

Христофор пересел в своё кресло и аккуратно подъехал. Шарахнувшиеся от колёс пустые бутылки зазвенели по полу. Петрович, не дерзкий и невесёлый, с красными, мокрыми от слёз глазами, торопливо надел очки. И, поднявшись в полумраке, схватив за воротник поло, в котором Христофор уснул за чтением, прохрипел:

— Прости нас… Прости… Ты и вообразить неспособен всё благолепие мира… Мы избавили вас от апокалипсиса… Красивую планету превратили в мусорку… Прости! Прости нас…

Христофор и раньше частенько становился свидетелем бреда от Петровича, но сейчас был слишком сильный диссонанс с прежними помешательствами. Постарался молча, осторожно отцепить костлявые руки от себя.

— Всё вырубили! Всё! А это так, мох… Не допустили апокалипсиса, не допустили… Прости… Прости мой народ… Я не могу говорить…

— Довольно, Петрович! — осторожно начал Христофор сиплым после сна голосом. Откашлявшись, шёпотом продолжил, пытаясь внимательно всмотреться в скрытые за тёмными стёклами очков глаза. — Не допустили апокалипсис и хорошо… Спасибо надо сказать и в ножки поклониться!

— Не благодари за это! — Петрович ударил его с размаху по щеке, так что Христофор выпал из кресла, свалившись набок и вызвав звон чудом не расколовшихся пустых бутылок. — Не благодари за такое!

— Да ты больной урод!

— Что?

— Прости, Петрович. Но это невозможно!

— Ты кто? Где я? — Петрович встал, покачиваясь и затравленно, непонимающе озираясь. Приложив пальцы рук к вискам, он закрыл глаза и некоторое время издавал мычащие звуки, тихо растягивая: «Ом-м-м-м», — будто медитируя. Потом открыл глаза и спокойно произнёс:

— Всё хорошо. Ты этот… Христофор же? Я специально травлю себя, чтобы мой мозг стал испорчен, деструктивен… И попробуй что-либо скопировать с поврежденной дискеты или записать на неё. Вот. Алкоголь извилины-то выпрямляет… — он захихикал. — Доброй ночи. Завтра едем в контактный зоопарк. Я хотел, конечно, прежде в леса тебя свозить, как детей… Но… Ты завтра с нами!

— Но мне нужно с животными… — попытался возразить Христофор, всё ещё сидя на полу.

— Не обсуждается! С меня завтрак, — опираясь ладонью о стену, он вышел и, распахнув дверь, принялся мочиться с порожка, хохоча и хрипло затягивая одному ему ведомую песню.

— Боже, Петрович, что ты творишь? — Христофор смотрел на него с жалостью, перемежающейся с ужасом.

* * *

Христофор пытался заснуть, но сон не шёл, да и не сказать, чтоб какие-либо мысли вились в голове. Скорее, воцарилось сплошное плато, оставалось только лежать и тупить глаза, всматриваясь в дощатую стенку. Он считал торчавшие из досок занозы, заставляя себя выделить в памяти уголок, куда бы поместить напоминание: непременно пройтись шкуркой. Порядок должен быть во всём. В этом занятии не заметил тяжёлых шагов, только звук бухнувшегося об пол тела. Верно, Петрович. Куда он ночами ходит? Не к животным, иначе б они взрывались гвалтом, лая, — не для острастки, а чтобы посетитель их ласково потрепал по голове ладонью, провёл по спине, посмотрел в глаза, позволил к себе прижаться…

Несомненно, его начальник имел какой-то таинственный схрон, о чём свидетельствовала по утрам грязь под ногтями. Действительно, копается ночью, проверяет, на месте ли? Что-то же было закопано у Петровича, а что — неясно. Христофор думал, как бы не сундук с бутылями… Его пойлом поганым. Так необходимым безвозвратно искалеченной душе. Он пожурил себя. Не берись осуждать. Не зная, что гложет занемогшую душу человека. Да и не тайна, что… Яд в этих бутылях, вот что… Видимо, так и суждено травиться нам и вставать, просыпаться, возвращаясь в непостоянство реальности, в которой бдим, пока не изожглась каждая клетка мозга и сосуды не истончились, надеясь, тщась, что уснёт паскудное уныние и боль от слепящих грёз, померкших так давно, и когда-нибудь прекратит бродить в твоих тенетах… Ведомого тебе одному…

Христофор тяжело вздохнул и, с шумом пересев с диванчика, придал вращение скрипучим колёсам своей инвалидной колымаги — механической, лёгкой, узенькой (новое электрическое кресло не прошло бы в вагончик), — подкатил без опасения к Петровичу. Не проснётся, хоть небеса трубным гласом разразятся, — и накрыл своего благодетеля, работодателя, хилым пододельяником, смявшимся складками, будучи простой оболочкой без тёплого одеяла внутри. Посмотрел на Петровича и отвернулся, не выдержав вони. Чай, не ангельский младенец из купели. Но всё же расправил покрытие и вернулся на диван, лёг набок и вновь уставился на доски, явившие для глаз, привыкших к ночной темени, шершавость своей поверхности. Дивясь, насколько его зрение обострилось при отсутствии девайсов с экранами, сросшихся с людьми и без хирургического вмешательства.

Вспомнил свои годы нелёгкого труда в деревне. Блаженного Митьку и всех-всех-всех. Тяжело вздохнул. Что я видел в городе? Людям не нужно таскать воду из колодца и речки вдалеке от дома, разжигать костёр, делать естественные фильтры, чтобы обезопасить себя от возможной инфекции или плодящихся в водоёмах личинок. Просто налил в чайник и нажал кнопку, или и того проще — в кулере, как у них на территории, всё уже есть наготове — и холодненькая, и горяченькая. Хотя воду в ведёрках всё равно таскаем ежедневно преизрядно… Но большинство людей от всякого тяжкого труда теперь избавлены, всё автоматизировано, и что же сделалось с освободившимся временем? Уткнуться в гаджет, поглощать контент вместо деятельности, полезной для тела и остроты разума… И мечтать стали же только о том, чтоб было что постить в виртуальных угодьях, да всё приглажено, отлакировано, душно-красивенько. Ну, как у людей, в общем… Гнаться за одобрением… И вот она — переистощенная нервная система, и люди самим себе уготовили участь гусят с адских фуагра-ферм… Только не чужие руки в силиконовых перчатках суют насильно в глотку пищу — сами же своим мозгам всё устроили, настолько атрофировав защитные механизмы, что упустили из виду, как организм рыгает и стонет от несварения информации, которую не сможет никогда вместить, как бы ни фильтровал.

Глаза слипались. Христофор зевнул. Тебя-то чего это беспокоит, — с укором мысленно сказал себе, — шибзик…

Небо было чистое. Звёздное. Оно хищно поглядывало на строящуюся территорию и отреставрированные вагончики с умиротворённо спавшими, сытыми и чистыми питомцами. Почти в центре, немного сбоку, стоял недостроенный фонтан. В чём-то его конструкция веяла недостатком завершённости.

Христофор перед сном задумался, что всё, чего не коснулась завершённость, — можно ли было бы причислить к вечности? На том и уснул.

Глава 4. Пучины воспоминаний

Золотые радужки обновлённых глаз старого друга Касскандра смотрели с живостью и вниманием, в чём-то отдавая роскошью, и были притягательны — но это были не прежние глаза, которые он знал. Это были уже не всецело принадлежащие Юрию глаза. Они душевно разговаривали, будто и не было многих лет безмолвия, будто по-прежнему жизнь была удивительна и постижима — стоит только захотеть, как вдруг на очередное воспоминание друга Юрий сердито отреагировал, разведя руками:

— Да не было такого! Выдумщик!

Кас от неожиданности замер с открытым ртом, уголки губ ещё сохраняли улыбку, но, глядя на недоумевавшего и рассердившегося Юру, понял, что это не шутка. Друг не умел притворяться. И раньше был неспособен, и вряд ли с годами приобрёл такое умение.

— Юр, ты чего? Ты сам мне говорил не раз, что это ярчайшее событие в твоей жизни…

— Да? — Юрий выжидающе смотрел, пока не понял, что Касскандр не выдумывает, поэтому смягчился, поинтересовавшись: — А дата? Скажи, какая дата?

— Да хрен его знает, — Кас протянул руку к почти осушенному бокалу с водой. Графин давно был пуст. — Но… Ты реально не помнишь? Это было семь лет назад. Мальчишки мы совсем были. Летом… В конце лета… Август уже перевалил за половину, было тепло, но без духоты.

Юрий отстранился от стола, массирующими движениями потёр большим и указательным пальцами брови и замер. Золотые радужки на глазах друга детства стали индикаторами загрузки, начавшие перемигиваться по часовой стрелке между блестящими вкраплениями. Послышался почти неуловимый для слуха стрекот высоких частот, а с ним, видимо, то, что было ведомо одному только Юрию. Он вспотел. Касскандр смотрел с опасением и нараставшим беспокойством. Друг глубоко, полной грудью вдохнул и вновь принялся усиленно думать. Мигания между золотыми вкраплениями в зрачках ускорились, пока не послышался писк и звук, напоминавший сжатие мусора под прессом. Юра издал болезный вскрик и откинулся на спинку высокого стула. Он выглядел измотанным.

— Компания заблокировала доступ к этому воспоминанию, — буднично произнёс он. — Давай закажем ещё воды… и картошки «бойлерной»… Отварной…

— Чего?

Беспокойство Касскандра сменилось на ужас.

— Картошки отварной, говорю… Будешь? Ты почему так смотришь?

— Почему я так смотрю? Ты… Ты спрашиваешь, почему я так смотрю?! Юра, какого лешего, мать твою, я так смотрю? Ты чего учинил? Воспоминания… Наши воспоминания… Твои воспоминания!

— А, ты про это… Да там… — Юрий замялся, принявшись чесать затылок и отводя взгляд от друга. — Ну, премиум подписка даёт возможность архивирования и доступ ко всему из пережитого в любой момент в реальном времени, но она, зараза, дорогая слишком стала… Я поэтому не вижу те события даже замыленными… На них стоит блок… Компании принадлежат и звуки, и картинки. Больно в башке сразу становится. Доступ только к памяти не позже четырёх месяцев…