ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

Быстро набрал текст сообщения, ответ пришёл незамедлительно.

Касскандр поспешил принять горячий душ, а потом несколько таблеток с энергетиком, облачился в костюм — даже в суд так не одевался. Поставил миску с кашей Аресу и выбежал, столкнувшись на лестничной площадке с юношей.

— Простите, вы…

Фотограф смотрел на парня от силы лет восемнадцати, равного невысокого роста, но очень худого, с лёгкой мускулатурой и шрамом на лбу. С длинными волосами, ниспадавшими на плечи.

— Тут раньше жил мой друг…

Глаза Касскандра округлились. Неужели можно прояснить судьбу семьи, жившей здесь до него, имевшей лицензии на пол — аквариум и съехавшей, всё замуровав?! Но мужчина торопился, так что побежал быстрее, ничего не сказав.

В спину ему юноша прокричал, не сразу решившись:

— Мне очень нравятся ваши работы!

Ему мои работы нравятся… Господи, что я, как дикарь! Замедлившись, оглянулся, хотел сказать спасибо, прокричать, но бросился вниз, торопясь на встречу.

Парень стоял у двери. Она была та же, что и прежде.

— Еду на операцию, а ни подруга, которую люблю, не пожелала даже на минуту спуститься в подъезд и дать увидеть себя вживую, ни этот мужчина… Всячески проигнорировал. Я что — невидимка… — он, с грустью вздохнув, посмотрел на дверь, провёл ладонью и поспешил уйти. И без того болезненно было прийти сюда. Друг, который понимал, исчез со своей собакой, ротвейлером, уйдя на прогулку утром, и ни обеспеченные родители не смогли найти его, ни одна из легиона уличных камер не засекла его… Тот просто будто испарился. — Александр… Александр… Саша… Живой ли ты? Как же Мишель?

III

Касскандр, стеснённый в средствах, не отошедший от беспросветного ежедневного возлияния остатками сладкого монастырского винца, в дорогом костюме почувствовал себя дураком. Юрий стоял перед ним в шерстяной вылинявшей жилетке, которая как досталась ему от жадного отца в подростковом возрасте, так и была до сих пор на нём. Друг детства взмахнул головой и, приветствуя, раскинул руки для объятий. Живот немыслимо выдавался вперёд. Касскандр шёл с каждым шагом всё неувереннее, горя желанием слинять. Он взмок, пока бежал; а глядя на Юру, испытывал разочарование оттого, что бунт против своих родителей рано или поздно терпит полнейшую капитуляцию, и ты становишься будто двойник-пародист, вобравший самое плохое. Давний друг не дождался, шагнул вперёд и обнял, поправляя на себе тюбетейку и похлопывая товарища меж лопаток.

— Большой человек! Большой человек! Касюшка! Родной! Дай на тебя посмотреть! — он отстранился, сжимая его плечо. Касскандр, отвлёкшись от раздавшегося лица и внушительного живота, заметил самое очевидное: золотые радужки поверх зрачков. Способные в реальном времени погружать тебя в дополненную реальность и, в зависимости от того, насколько ты глубоко их интегрировал, иметь доступ к мозгу и нервной системе. — Звезда!

— Да что же ты, Юрка, натворил?

— Что? — тот похолодел.

— Глаза твои…

— С ними всё правдивее, я вижу дальше, чем раньше… Срастаешься с правдой. Так, подожди, я не ребёнок! Ты всегда любил затянуть библейские беседы. Уже определились: веришь — так верь, в рот не заглядывая другим и сам не раскрывая рта, чтобы переживаемые страхи и вопросы вложить. Хорошие глаза у меня, хорошие!

— Жирный ты стал!

— Да, — тут он рассмеялся от души. — Лучше о жире моём и поговорим. Я в трендах теперь…

— Раньше таких возили и в цирках показывали — как шутку природы… Нынче как норма, в толпе не заметишь…

— Ах, узнаю, узнаю моего Касика! Не стой, присаживайся. Помянем…

Касскандр прошёл за стол.

— Я буду воду. А ты на поминки надел жилетку отца, от которой деда Йозя всегда возводил глаза к небу и, отворачиваясь, просил выкинуть её в костёр. Говорил, что она не заслуживает быть постеленной у собачьей будки.

— И каждый раз давал мне возможность заработать у него…

— А ты пользовался, — теперь засмеялся Касскандр. — Дедушка молодец был. Чего просто так деньги давать, которых ценность ты бы не ощутил? Ты брал жилет отца, друга — меня, — и мы работали у дедушки, который за это платил. Только твоя жилетка и способствовала тому, чтоб он согласился дать детям поработать. Если не жилетка, проявил бы над нами милость, позволив в подвале перетаскать ящики, подмести?

— Да, он любил подметать. Всё делал сам. Сейчас только и слышишь отовсюду, что нужна команда для успеха, много кого в команде нужно иметь, а я слышу вместо этого: «распил». Делегировать-то, конечно, надо уметь. Но лучше уметь делегировать между собой все дела самим.

— Юра, я не верю, что его нет… Я, конечно, не самый лучший друг, но мне бы хотелось, чтоб твой дедушка был жив.

— Благодарю тебя, Касскандр. Он тебя любил. И ты — друг что надо. Достаточно честный, чтобы выслушать, и достаточно далекий, чтобы научить опираться на себя.

— У меня ж самого беды…

— С башкой?

— Как и всегда…

Они засмеялись. Подошёл официант.

— Мне воду, бокал воды… — Касскандр посмотрел на него.

— Что, и маца сегодня не в твоих планах?

— А можно? Я б сегодня побыл другом, который пьёт воду. Но не откажется, если угостят.

Юрий выжидающе посмотрел на него, постучал нестрижеными ногтями по столу, потом сказал официанту несколько фраз, которых Касскандр не разобрал. Они остались вдвоём.

— Как видишь, я в скорби… Вода… Попьём воды… Дома страшная скорбь. Двери открыты. Все рвут одежды, соблюдают минимальную гигиену… Все скорбят. Тысячелетия прошли, а у нас по-прежнему самое искреннее отношение к горю. Можно не притворяться, делая вид, что ничего не произошло. Я устал. Хотел увидеть тебя… Как ты?

— Я… Ты же мой друг… Я… Я в жопе…

— Главное, друг мой, чтоб в твоей жопе никого больше не было. Хотя бы никого, кроме глистов. Всё остальное — решаемо. С глистами — тоже решаемо. У тебя плохо с деньгами и признанием?

— Да, — обескураженно кивнул Касскандр.

— А эти проблемы надуманные или… реальные?

— Что значит — надуманные?! — вспылил фотограф.

— Тебе не дают работать? — искренне спросил Юрий, смотря ему в глаза.

— Так, как я хочу работать… — друг отвёл взгляд. Сжал салфетку на столе в кулак, глубоко выдохнул-вдохнул, расположил её на коленях. — У меня тысячи заказов платных, чтоб я снимал тех, кого не хочу! Это давление!

— Давление? Что ты знаешь о давлении? Тебя унижают?

— Да, в сети… Да!

— В твоём присутствии? Вредят твоему здоровью? Ты глянь на себя, Кас! Голодные отёки, мешки под глазами. Может, ты нежирный, только я здоровее выгляжу. Ты красный… Давление? Ты моложе меня.

— Я голодаю!

— По собственной дури. Мир изменился, условия рынка изменились. Радуйся, что здоровый, радуйся, что можешь работать. Я помню эти беседы. Не хочу, видите ли, снимать страшных людей! Твои слова! А ты — тебе ж боженька дал талант, так будь добр его, как солнышко, светящее правым и неправым, дарить всем людям. Сними страшных по твоему разумению людей да так, как никто их больше не сможет снять. Сделай их счастливыми. А то голодающий…

Повисла пауза. Касскандр так никогда не думал. Конечно, жизнь его, и её нужно жить так, как полагаешь правильным, но мудрость в этих словах была… Он не хотел считать себя снобом или гордецом с придуманными правилами; хотел только снимать красивых, юных, стройных. А теперь… Теперь всё страдание его, вся жертва смотрелась надуманной и детской. Перед ними поставили длинные гранёные фужеры и бутылку минеральной воды. Откупорили пробку, разлили и удалились. Юрий поднял бокал и махнул головой, призывая последовать его примеру. Касскандр охотно это сделал. В горле пересохло.

— Прости меня… Я любил дедушку Йозефа…

— Его все любили… Мог бы… Я сохранил его жизнь, его разум… — Юрий долго смотрел на Касскандра, собирался что-то ещё сказать, но передумал и опрокинул фужер с водой залпом. Поставил, громко стукнув донышком об стол. — Давай поговорим о том, что гложет тебя изнутри, а я потом расскажу, что меня? Рад, что ты ответил и пришёл, старый друг.

Касскандр улыбнулся и вздохнул, потянулся к бутылке и разлил воду, начав с себя.

Глава 2. Горец. История первая

I

Снег подтаивал в бледных предрассветных лучах. Старик с заветренным смуглым, изборождённым морщинами лицом, иссиня-голубыми глазами с воспалёнными кровяными прожилками — по утрам всегда наливавшимися кровью, сходившей в течение дня, но отвоёвывая с каждым днём всё больше времени, — внимательно смотрел на виновника зарождавшегося дня: бледный диск в тумане, диск, не имевший той оранжево-золотой насыщенности, свойственной… Уголки губ едва растянулись в улыбке, которая тут же померкла. …Яйцам домашних курочек. Бледность мела, как и всё в этом большом многокультурном, перенаселённом городе, полном суетящихся оболочек людей. Кто ещё мог позволить себе размышлять, глядя на солнце, небо, облака, рассматривать строения и лица? Бездельник? Сумасшедший? Пришелец, спустившийся с гор. Мёртвый для своей семьи. Одиннадцать лет я здесь, а так и не нашёл себя… Не понял предназначения. Всё — скука.

Старик вздохнул. Нахмурил кустистые седые брови. Его ресницы, нехарактерные для мужчин, были унаследованы от матушки — пышные, длинные, будто нарочно загнутые кверху. Какой десяток ему шёл? Восемьдесят первый год… Старик сел, расстегнув пуговицы, погрузил большие заледеневшие мозолистые ладони за ворот плотной льняной рубашки и, растирая грудь и плечи, крутанул резко головой, до хруста в шее.

Очередной день грядёт… Мне осталось так мало времени, ничтожно мало, а я до сих пор ничего не понял… Любил, похоронил жену, воспитал сыновей, не уделив внимания внукам и внучкам, но мне стало скучно… Мир в моей душе пошёл трещинами с уходом Марьям… Моя жена…

Старик вспомнил прошлую жизнь, юность. Ярко-рыжие курчавые волосы жены. Зелёные изумруды-глаза с золотыми крапинками. И сердце забилось чаще — извлекая память — не о её сочных губках, даривших сладкие поцелуи, и нестройном теле с узкими плечиками и талией, широкими бёдрами и с фантастической грудью. Сердце заволновалось, помня её объятия, застенчивый румянец на лице; то, как она касалась его щеки своей и ласкала пальцами, окуная их в волосы. Старик закрыл глаза. Стараясь ощутить её ладонь на лице. Нежные руки касаются щёк, её объятия… Удивительные глаза, со вниманием смотревшие в его.

Они прожили пятьдесят пять лет вместе. В тринадцать он, мальчишка, встретил её, двенадцатилетнюю девочку. Их дружба, разговоры, нескончаемые и увлекательные беседы — о будущем, прошлом, о звёздах и чувствах… В семнадцать лет он заработал на калым — традиционную плату родителям невесты; но в их случае — родственникам избранницы, сироты с пятилетнего возраста. У них была спокойная семейная жизнь, они родили и воспитали чудесных детей. Никто не воровал и худого ничего никому не помышлял сделать. Все вышли в люди. Но с её смертью… Старик открыл глаза и, прищурившись от ослепляющих лучей, всматривался во всё выше поднимавшееся из рассасывавшейся дымки солнце.

Два года… Я скорбел. Два года… Увидел внучку и… инсценировал свою смерть в горах. Волчьи люди, державшие у себя нищих и калек, помогли отправиться в город. Взяли почти всё, что имел, и депозит… Старик усмехнулся. Но сделано невообразимое — я без личности, невидимый, существую так, как никогда не мог представить, борясь за крохи пищи, выживая на улице. И — слушаю, смотрю, осязаю, пытаюсь разгадать каждую деталь сущего вокруг меня, вырванный из потока…

Старик поднялся, с неприязнью ощущая, сколь сильно застоялись мышцы и какой болью отдаётся бедренный сустав. Природный запас сил и здоровья проходил испытание на пределе возможностей.

Город всех обезличивает, каждого живущего в его границах, овладевающих разумом и телом, заставляя душу мыкаться, будто в объятиях суетливо обвивающего паука. Пугая, не признавая, что душа слишком велика, и каждый чудовищный хищник слишком мелок. Но не видят этого и сдаются, не сопротивляясь как следует, прекратив барахтаться и вырываться, позволяют яду проникать и проникать, разъедать внутренности, делаясь кислотно-желчным угощением… Бредут не люди — суповые похлёбки.

Старик разминался, поднимая поочерёдно колени с приличествующей возрасту медлительностью и наклоняясь, растягивая поясницу, расправляя плечи, давая понять холоду, что тот отпрянет — рано или поздно, медленно или быстро, но безусловно отпрянет, — уступив оживляющему теплу.

Старик выпрямился и посмотрел на солнце, мысленно слыша мелодичный голос своей Марьям… Как часто просил повторить её только что сказанное… С какой лаской она звала его по имени… Мой Георгий… Мой Георг… Он прослезился. Теперь он был Стариком, ищущим смысл в жизни, не ожидающим от идущей навстречу Смерти ни уловок, ни внезапности. Он ощущал конец, не думал, что он внесёт что-либо кардинально новое в его жизнь, но хотел успеть обрести смысл, который позволит в неизвестности не быть один на один с собственной слепотой и глупостью.

Однажды ему сказали, что любившие друг друга души никогда за границами смерти не встретятся, им уготовано невообразимое изменение. Вся сущность противилась такому утверждению. Старик любил, продолжал любить; пронёс через годы верность, и даже если Бог не возжелает услышать и простить, Георгий будет изо всех сил тянуться к ней…

Однажды я встретил тебя… Обрёл чувство, с которым мы преодолели невзгоды, с ним пронесли сквозь всю жизнь радость и теплоту друг к другу, победили бесплодие… Мы жили… Ты продолжаешь жить в моём сердце… Я понимаю, что не было начала нашему чувству… Из нас исходил согревающий огонь — многоликий, с которым каждый встретится, он будет задуваться ветром, будет заливаться дождём, но обязан будет случиться… Нет конца нашему огню, нашему чувству… Мы вновь встретимся… Но я обязан, моя Марьям, я обязан победить скуку, обязан найти смысл… Я ещё что-то должен сделать. Из нашей любви возникло много жизни, пришли наши дети на эту землю… Но я чувствую незавершённость и то, что время подходит… Не знаю как, но я окажусь в нужном месте и в правильный час, и всё пойму… Пойму…

Солнце загородила тень. К нему приближался высокий, худощавый мужчина с суетливым взглядом. Остановился рядом. Старик рассматривал шрамы на лице подошедшего, отмечая в них закономерность. Тот достал карточку и протянул. Старик, не переводя взгляда, ловко взял прямоугольник, спрятав в рукаве, одной правой, как бывалый картёжник.

— Вы понимаете, что должны остаться незамеченным и выполнить сегодня в первой половине дня… — голос был грубым, но чувствовалась ломкость, присущая подросткам, которая не вовремя вклинилась, и тембр стал похож на девчачий.

— Андроид… — Старик сжал губы.

— Как? — мужчина перед ним отклонился, озираясь, назад и медленно отошёл на пару шагов. — Я не…

— Андроиды вне закона стали. Тебя выдал не голос. Хотя странно, чтоб у мужчины он так ломался… Но… всякое бывает. Шрамы на лице… Сделано очень хорошо, — Старик хотел приблизиться и разглядеть, но сам отпрянул назад, вплотную к стене здания, беря в расчёт силу андроида: напуганный и скрывающийся андроид мог выкинуть что угодно. — Шрамы… Хороши… Удалили ваши светящиеся дуги… В шрамах есть симметрия. Так не должно быть.

— Мы… — андроид замолк, испуганно посмотрев на карточку с заказом в рукаве старика и переведя взгляд от руки к не выражавшим ничего, кроме вспыхнувшего интереса, глазам, размышляя, как поступить.

— Я не сдам ни тебя, ни твоего анонимного заказчика. Знаю, сколько платят за сведения о вас. Мне, собственно, деньги не нужны. Мне интересно заниматься расследованиями. Я никогда не видел андроидов… Вот так, перед собой. Живой… Живой же… Несправедливо, что произошло… Людям промыли мозги… Кинули новость с командой ненавидеть и бояться. И они… люди… ненавидят и боятся. Думаю, если так пойдёт, то нормальными, здравомыслящими людьми будет только ваша братия. Правда… В таком будущем меня не будет, но… — его глаза сверкнули. — Когда из людей останутся только вырождающиеся твари… Они запрутся в изоляции. Ещё будут дети. Спасите детей будущего от разрушения… мирными действиями… Вот моя просьба. Вы долго функционируете. Ваше время, к сожалению, ещё придёт. Говорят, Бог не предаст огню Землю, покуда на ней будет хотя бы десяток праведников. Будьте праведниками… Не теми из книг, сухими и карающими, а обучающими любви и заботе. Разговорился я… — Старик поднял матерчатый рюкзак с множеством ремешков и кусок большого картона и пошёл вдоль здания вправо, оставив ошеломлённого андроида.

II

Парковочное место находилось в самом злачном и заброшенном районе. Огромная рыжая крыса невесть откуда тащила дымчатую кошечку с переливающимся броским ошейником, усеянным золотом и стразами, через наваленный полуразложившийся мусор, раздвигая проржавевшие и закопчённые бочки. Она уверенно семенила прямиком к трещине в основании облупившейся колоны с крошащимся бетоном и оголившимися спаянными прутьями арматуры. Старик поёжился, глядя на проблёскивающие красным бусины глаз и окровавленные зубы, впившиеся в шею жирной кошечки. Крыса уставилась на Старика, укрывшегося в ободранной провонявшей колымаге, развернулась к трещине задом и, переступая через свой внушительный голый хвост, с трудом влезла, став медленно затягивать туда добычу, как в червоточину. Плечи Старика передернулись в накатившем отвращении. Представилось, как с десяток таких созданий сейчас выбегут и утащат в недра подземелий. Он сделал несколько вдохов и выдохов, заставив себя не смотреть в дыру. В мозгу роились мысли, что нельзя было позволять крысе утаскивать кошку. Но он не мог себя выдать. Или уже выдал… Как сарайный клещ под кожу прокрался страх, пробираясь под ней и отслаивая от плоти, оставляя позади себя тропинку следа. Повернуться… Зная, что этому хищнику кошки мало, и он придёт за ним, Старик захотел повернуться… И что он сделает?.. Что?.. Страх…

Само место было пронизано тьмой и разрухой. Снаружи немного проникал свет. Был полдень. Старик давно здесь. Холод вновь стал сковывать его тело, подступила судорога; хотелось закричать и выбежать. Но надо сосредоточиться на деле. Сюда должны пригнать украденный автомобиль. И тогда он разберётся с ними. Вырубит водителя, который выйдет из машины, тут же отгонит её и оставит под заброшенным мостом вдали отсюда. В голове не было мыслей насчёт того, почему это надо сделать. Почему он вдали от дома. Старик искал ту нить, что даст новый смысл, вернёт значение жизни. Ничего он не знал и о тех, кто давал эти заказы… Его расследования. Он же стал бомжом, бездомным ангелом улиц… Странником, плетущимся по обочинам и спящим под картоном. Бомж с анонимайзером, который не позволял считать биометрию лица, определить параметры пластики тела, записать голос… Наночастицы, вживляемые в плоть, — и ты невидим. Проблемы прежние, естественные и многовековые, — люди и суровость улицы.

Раздался скрип колодок. Въезжал низкий автомобиль графитового цвета. Старик облизал губы. Освободил разум и направил все чувства… Но что-то было не так, что-то смотрело на него с недобрыми намерениями… Он перевёл взгляд на колонну слева. Крыса высунула окровавленную морду, облизывалась и смотрела прямо на него.

Заныло сердце… Было страшно, как когда-то давно, мальчиком, в ожидании боли от близившейся операции… Удаления гланд. Он отказался от общего наркоза, чтобы не оставаться ночевать в больнице… Зная, что будут резать и вычищать. Часть его… Ожидание… Неизвестность и пик боли, который смог бы выдержать достойно — такие обуревали юное сердце мысли… Волновало, будет ли он достойно держаться. Казалось, сильнее страха не будет. Этот страх не шёл ни в какое сравнение с отчаянием, когда умерла его Марьям… И болью от потери любимой женщины… Мука от ухода близкого человека была невообразима. Но сейчас в него вселилось не отчаяние и не боль, а тошнотворный страх. Холодный и противоестественный…

Аномальных размеров крыса глядела, облизывая острую морду, что никак не уменьшало количество крови на её шерсти и зубах. И это была другая крыса. Голодная крыса. Проигравшая… Но она смотрела на него, готовясь ринуться, зная, что человеку она не уступит. Ему прежде не было знакомо столь яркое чувство беспокойства и… страха. Усилием воли Старик заставил гулко бившееся сердце успокоиться. Протяжно сглотнул. Кадык передёрнулся на морщинистой смуглой шее. Крыса ощетинилась и медленно-медленно развернулась в его сторону. Он сидел, скрытый тенью, в старом разобранном автомобиле, настолько неприметном, что ничто не выдавало его; всё слилось с окружающей серостью и разрухой. Но крыса вперилась своими ничего не выражавшими красными глазёнками. Снова облизнулась… Он заметил, что часть её щеки была разорвана, и оттого так хорошо виднелась десна с жёлтыми клыками.

Графитовый автомобиль с заниженной подвеской остановился, шумно процарапав днищем потрескавшийся бетон, поражённый плесенью. Крыса, как по команде, ринулась прямо к Старику, врываясь снизу под незакрывающейся дверью, съехавшей под своей тяжестью с вывернутых пазов. Он, просунув пальцы в щель расколоченной двери, резко потянул на себя. Слишком медленно — крыса уже была в салоне и, оскалившись, нацелилась на морщинистую шею. Старик ударил дрянь кулаком в живот, отбрасывая её в сторону выбитого окна. Нападающая вывернулась в полёте и вонзилась зубами в ладонь между большим и указательным пальцем. Старик рванул стерву на себя и, позволяя ей заглатывать руку вонявшей пастью и вонзать клыки с миллиардами бактерий, пригнулся, зажимая подмышкой и левой рукой вместе с правой. Обхватив толстую короткую шею, провернул на сто восемьдесят градусов. Крыса не смогла и взвизгнуть. Для уверенности с минуту он до боли в мышцах стискивал размякшую шею. Не отрывая взгляда от вышедшего из графитового автомобиля человека. Сдавил ещё раз крысу, сжимая левой рукой, и только тогда взглянул, когда услышал треск черепушки; аккуратно раскрыл пасть и вытащил изуродованную кисть. Правая рука выглядела так, будто в неё выстрелили в упор крупной дробью. Пальцы не шевелились. Сочилась кровь.

Старик вновь посмотрел на обрюзгшего человека вдали. Время… Всегда есть время… И оно уходит. Он должен был быть уже там и, держа в захвате, волочь тело водителя под тень облупившейся колоны. Падавшие капли горячей крови, въедаясь в вылинявшие джинсы, оторвали от сожалений над трещавшим по всем швам планом. Что, Георгий, теперь-то не скучно? Покусала крыса… И время… Время уходит… Что-то должно произойти плохое, а ты сидишь здесь…

Старик огляделся. Левой рукой рванул пуговицы на рубашке и под ней, цепко ухватившись за футболку, отодрал лоскут. Принялся заматывать. Завязал узел, затянул его с помощью левой руки и зубов. Бессмысленно, но хоть что-то… Бесшумно вынырнул из своего укрытия и, преодолевая страх, обошёл колонну, в дыре которой скрылась одна крыса, с удушенной кошечкой, и вышла другая. Сколько вас там, дети тьмы, бродит? Он не хотел знать. Как минимум, пока не вооружится огнемётом, присоединённым к ранцу с баллонами. В памяти не нашлось точное название… Не упомнишь все людские забавы по депопуляции… В голове стало тихо, тело обрело лёгкость, ноги дрожали… Теряю кровь… Давление упало… Он улыбнулся. Крыса оказалась тем видом лекарей, что практиковали кровопускание, порой с излишним энтузиазмом и не тогда, когда это действительно требовалось. Его заданием было устранить водителя и оставить машину в другом месте…

Заскрипели колодки. Старик спрятался за колонной, аккурат напротив тонированного автомобиля. Подъезжал грузовик-буханка, с облупившейся белой краской, под которой была ржавчина. Затормозил с натугой. Оттуда вышли люди в костюмах химзащиты, упакованные в резиновые сапоги и перчатки до локтей, а под спецодеждой виднелась военная форма. У всех на ремешках болтались то ли укороченные автоматы, то ли не пойми что… Скверно… Что-то не так…

Голова начала тошнотворно кружиться. Старик быстро присел. Быстрее, чем ожидали натужно хрустнувшие коленные чашечки. Рука пульсировала. Липшая к телу ткань обильно пропиталась кровью. Ощутив, что сидит на мокром, ужаснулся при виде обширной лужицы, образовавшейся под ним, пока он стоял… В собственной крови, вдали от дома… Теперь у тебя появился смысл, глупый старик? Его мутило. Я беру силу из моего рода… Я выберусь… Не умру, но жив буду… И узнаю что…