ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

Кастор потушил огонь не покидавших воспоминаний, вернувшись в реальность. Осторожно осмотрелся и пополз в сторону спавшей и покрытой тонким слоем выпавшего снега Астрид.

Орки бдели без особого усердия. Они готовились к дальней дороге, запасая провизию, охотясь за мили от лагеря, послав разведчиков вперёд по маршруту, да начищая прогнившие останки лошадей, волков, медведей, служивших им для устрашения. Путь предстоял долгий, а вонь требовалась только когда они нападали, а не омывая свои импровизированные доспехи, головорезы рисковали привлечь как хищников, так и других кочевых воителей, да и самим себе затмить обоняние, перебив запахи тех, кто вдруг посмеет напасть на их войско.

— О боги… — Кастор сжал зубы.

Его обожжённая горючей смесью орков ладонь покрылась гнойниками, и сквозь красное мясо, сочившееся жёлтой жидкостью, виднелись оголившиеся кости. А требовалось, прильнув к земле всем телом, ползти, не поднимая головы, и хвататься за промёрзшую почву, усыпанную громко шуршавшими листьями.

— Пекло! — он закусил губу до крови. Рука горела, и мужчина с болью сокращал мышцы с трудом сгибавшихся пальцев, стараясь активнее подтягивать тело левой рукой.

Земля, в летние дни ласковая, как подушечки кошачьих лапок, промёрзнув, саднила кожу подобно выпущенным коготкам, оставляя кровоподтёки на его полуголом теле. Кастору удалось подползти к группе жмущихся друг к дружке девушек, неслышно дышавших. Бережно счищая с щеки Астрид снег, он поцеловал горевшими искусанными губами её иссиня-ледяные; в полудрёме она приоткрыла глаза и сомкнула вновь. Он же немедля, продев повреждённую руку под её подмышку, принялся отползать, прижимаясь к земле. Ветки и промёрзшие комья глубоко царапали его кожу, и оброненный невесть кем и когда наконечник переломанной стрелы, скрытый листвой, вонзился в плоть его груди, сдирая сосок. Кастор, стиснув челюсти, вырвал наконечник и, сжав кулак, не останавливаясь, пополз дальше, увлекая за собой Астрид. Её изумрудно-зелёные глаза в пелене забытья смотрели на мужа; он шептал, подбадривал, и сердце болезненно сжималось, когда Кастор видел, как земля царапает и спину любимой. Он желал вобрать всю боль, только чтоб та обошла его женщину. Упёрся в живую ограду из веток тёрна с нанизанными листьями крапивы, облитую смердящими — для отпугивания хищников — отварами. От вони слезились глаза. Кузнец обернулся, услышав рёв: орки носились, осматривая пленных.

Бьёрн Храигром, проснувшись и мочась сразу же на выходе из своего шатра, лениво оглядывая лагерь, но прекратил зевать, как только не обнаружил среди тел Кастора. Орк воздерживался от истязаний этого человечишки лишь для того, чтобы доставить колдунам Совета. Он схватил сидевшего за чисткой крупных костей орка неподалёку и, отрывая от земли, прокричал:

— Где тот человек?

— Командир, все на месте. Какой человек? — суетливо заикаясь, вымолвил попавшийся.

— Тот самый человек!

— Который изувечил вас? — уже задав по простодушию вопрос, он ужаснулся, осознав сказанное.

Глаз Бьёрна Храигрома побагровел, а тёмно-зелёная кожа на морде обрела вишнёвый оттенок. Монстр взревел, схватил разинутой пастью голову, удерживаемого им, рванул, разрывая позвонки и натянувшуюся кожу. Раскромсав череп зубами, откинул от себя обезглавленное тело, повалив им шатёр. Развернулся и сплюнул кровью.

— Найдите мне этого человека!

Кастор встал к ограде лицом и, сев на корточки, схватил за руки очнувшуюся от шума Астрид, закинул на плечи, как поклажу. Она взвизгнула. Бьёрн Храигром заметил их, впился неотрывным взглядом, сорвал броню, чтобы не сковывала движения, и вскочил на коня, от испуга вставшего на дыбы. Сдавливая дубоподобными нижними конечностями, погнал животное галопом через лагерь.

— Обхвати меня ногами, любимая! — через плечо спешно крикнул Кастор.

Астрид, зажмурив сверкавшие изумрудом глаза, обвила его ногами за туловище и скрепила тонкие руки в объятии. Он, отойдя от ограды, взял хороший разбег и, приблизившись к дереву, изо всех сил оттолкнулся от земли, затем от ствола, «пробежав» пару шагов ввысь, и, схватившись руками за нижнюю ветвь, не раскачиваясь, сразу же подался вперёд и перемахнул через ограду. Тяжело приземлившись, не оборачиваясь, помчался дальше. Рёв раздавался позади, вперемешку со ржанием гнедого скакуна, пыхтевшего под трёхсоткилограммовым монстром. Конь перемахнул через ограду и, спотыкаясь, приземлился, без остановки выравнивая шаг, настигая беглецов. Орк, обезумев, лупил лапищей коня по бокам, оставляя ударами кровоподтёки. Кастор спрыгнул с пригорка, чувствуя, что когтистая лапа орка вот-вот схватит их, но конь зацепился копытом за камень, задыхаясь, споткнулся, закрутившись кубарем, и упал на мгновенно переломившуюся под общей тяжестью шею. Когти орка только задели щёку Астрид, оставив царапины, не сумев, впрочем, даже дотронуться до волос. Кастор удачно приземлился, вложив всю силу, чтобы устоять со своей ношей, и остановился, переводя дыхание. На миг задержал взгляд на расплющенном орком коне. Его жена ослабила объятия и спустилась босыми ногами на землю. Она потянула Кастора за руку, но он не двигался.

— Астрид, беги, — его голос был спокоен.

— Мой муж, я никуда без тебя!

Волосы налипли на её вспотевшее лицо; она, тяжело дыша, потянула Кастора за руку.

— Астрид, спрячься. Я должен довершить начатое.

Она, прикусив пухлые губы, наполнившиеся былыми красками, с верой поглядела на него. Кастор, всё время сжимая погони ребристый наконечник стрелы из кости неведомого животного, перехватил оружие за торчащий потрепанный обломок древка. Уверенным шагом направился к выползавшему из-под коня орку.

— Бьёрн Храигром, ты так мчался за мной?! Вот он я! Кастор! Твоя погибель!

Оскалившись, орк пнул ногой в его сторону мёртвую тушу коня, от которой Кастор увернулся и ускорил шаг. Плоть животного пронеслась над кузнецом и упал позади, сломав несколько деревьев. Орк побежал навстречу человеку, ревя и вознося кулак в ударе. Кастор хотел ослепить врага, но руки противника были почти в рост человека, что мешало приблизиться. И мужчина, вновь уворачиваясь от удара, вонзил наконечник в локоть; выдернув, засадил опять в обратную сторону сустава, рассекая бицепс; выломал ручищу, одновременно ударом ноги атаковав массивное достоинство орка. Бьёрн, взревев, как никогда прежде, замахал уцелевшей ручищей, но Кастор, пригибаясь и уворачиваясь, резанул подмышку. Вскочив на спину орка, вонзил наконечник прямо в остроконечное ухо, обломив остатки древка. Храигром, протянув лапу, схватил Кастора за голову и швырнул прямо перед собой. От удара грудью об землю Кастор не мог сделать и глоток воздуха, сердце замерло — упавший безуспешно пытался вернуть дыхание. Орк, качаясь, подходил. Его погибель. Лёгкие остановились, зрение застилалось тёмно-серебристыми пятнами. Кастор, лёжа обездвиженным, готовился к смерти. Орк шёл к нему, с ненавистью глядя единственным глазом и протягивая хлещущий кровью обрубок ручищи; а вторая, поражённая наконечником в подмышку, после последнего рывка повисла и болталась в такт нетвёрдым шагам. Оба были едва живы. Бьёрн, упав на колени, рухнул перед мужчиной. Кастор по-прежнему не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть. Его тело, сотрясаясь в конвульсиях, ощутило нечто незваное и новое — чувство отдохновения. Столь лёгкое и назойливое, оно тянуло в омут сна. Но Кастор, распознав смерть, воспротивился сладкому сну и хватался сознанием за реальность. Перед глазами тускнело…

Удар в спину — и сердце забилось, он надрывно вдохнул. Его бережно перевернули нежные руки. Над ним склонилась побледневшая Астрид. Она плакала и улыбалась, подняв его ладонь и прижав к оцарапанной щеке. Его могучая и широкая грудь высоко вздымалась с каждым глотком воздуха.

— Астрид, любовь моя… — тяжело, с расстановкой на выдохе, с улыбкой проговорил Кастор. — Ты… спасла меня. Но беги, родная… Беги…

Она, плача и улыбаясь, потянулась поцеловать его, но губы, ощутив жар друг друга, не успели соприкоснуться. Астрид взметнулась вверх, прямиком на плечо одного из орков, подоспевших из лагеря. Женщина закричала, а Кастор, рванувшись вперёд, сразу же вновь упал на землю от боли в грудной клетке.

— Так-так-так… — процедил орк, почёсывая голову и смотря на поражённого командира. — Может, тебя порешить прямо здесь, а то Храигром вздумал было доставлять Совету. На рынок рабов — самое большее, куда можно, и всего-то делов. Хотя лучше давай-ка я тебя съем. Прямо здесь.

Подбежали, тяжело дыша, ещё пара орков, с очень странной конституцией тел.

— Ей, Гавар! А чего это именно ты его вдруг съешь? — возмутился один из подоспевших, поправляя шлем, съезжавший из-за большего, чем нужно, размера. — Мы равны…

— Ты хочешь со мной драться, — Гавар зло повернулся, стукнувшись впритык лбом ко лбу, — Туг?

— Кости кинуть можно. Мы ж не родственники, чтобы грызться, — попытался улыбнуться тот в ответ, избегая драки.

Гавар, с самого начала сводивший сердито брови, расхохотался одновременно с товарищами, похлопывая одобрительно Туга по плечу. В семьях орков было в норме кровосмешение и то, что отцов и матерей пожирали дочери или сыновья, чтобы занять главенствующее положение в роде. А вот военное братство скреплялось религиозными воззрениями о нерушимости коллективного содружества и главной общей цели — победе.

— Ай! — обиженно выпалил Гавар. В его голосе, в отличие от Бьёрна Храигрома, сквозили нотки простоты. Он потёр обиженно шею. — Женщина, не кусай меня!

Астрид пыталась вырваться, дубасив его кулачками и цепляясь зубами за неподатливую кожу.

— А этот человек вообще женщина? — приблизился молчавший до этого третий орк, отличавшийся худощавым телосложением, но ростом превышавший на пару голов своих коренастых собратьев. Его кожа была более серого оттенка, нежели у его болотных соплеменников. Он, ковыряясь длинным пальцем в носу, подступил вплотную к свисавшей вниз головой Астрид.

— И правда, — уставился Туг.

— А вы подушки видели её? — захохотал Гавар. — Вот, ещё маленькие совсем. Говорю же: женщина. Так, давайте вы съедите ноги человека, по ноге на каждого, а я всё остальное.

— Э, ноги? — спросил недоверчиво Туг.

— Ну а что, вам — голова? Думать много станете, голова распухнет, как у тролля. Хотите? Я спрашиваю!

— Не-е-е, — ответствовал, продолжая вглядываться в лицо Астрид, ковырявшийся в носу орк. — Такое за ненадобностью нам.

— А ноги — представьте, будете стоять крепче, чем когда-либо на земле, — красноречиво распинался Гавар. — По рукам? А, Калтарран? Тугдатолог?

— По рукам, — безучастно выдал Калтарран, не вынимая длинный палец из ноздри.

— По рукам! — выпалил Туг, протягивая лапищу и сияя от счастья, что к нему обратились полным именем.

Гавар сжал лапу Тугдатолога. Повернувшись, выдернул из носа Калтаррана палец и, обтерев об хозяина, пожал и его руку. Калтарран недовольно поглядел на свою ладонь и принялся ковыряться теперь в ухе; ушные клещи бросились врассыпную, прячась вглубь ушной раковины. Он задумчиво смотрел, не отрываясь, на Астрид, и задал Гавару мучивший его вопрос, уже было направившемуся за ногами Кастора:

— А для чего эти подушки?

— Что? — орк отпустил ногу кузнеца, который, видимо, получил трещины во всех рёбрах и никак не мог подняться.

— В чём их смысл? Я вот тоже хочу. А то спим покамест на камнях. Они выглядят мягко.

— Были б у моего деда подушки, был бы он тогда мне бабкой, — загоготал Гавар.

Собратья непонимающе переглянулись, не поняв его шутки. Гавар, отсмеявшись, махнул на них лапищей. Они были не такими, как первые орки, бравшие своё начало от проклятых эльфов, и не из тех подвидов орков, порождённых тёмными духами, извращавшими тела животных. Всех былых истребили в человеческих землях тысячелетия назад, вместе с другими жуткими тварями. Видимо, Тёмные не все канули в Лету. Остатки тех орков насиловали человеческих женщин, их детёныши — истреблялись либо погибали, единицами выживая и вырастая, и вновь смешивали насильно кровь с человеческой, в итоге образовав новый род, скрывавшийся далеко от глаз людей.

— Ноги им! — всё сотряслось от громогласного рёва поднявшегося с земли орка. — Думали, человек меня убьёт? Я Бьёрн Храигром! Не поразить меня руке человеческой! Как и орочьей!

Громадный орк, опираясь на выставленную ногу, с трудом выпрямился. Его глаз слился с кровавым месивом морды. Глубоко воткнутый в голову наконечник не убил его; кровь сочилась из раны. Одна рука так и болталась безвольно, от другой остался обрубок до локтя; хрипя и задыхаясь, урод приблизился к Калтаррану и, посмотрев на выглядывавшую из ножен рукоять грубого меча, резким движением насадил на неё сочащуюся кровью культю. И, ревя, выхватил меч, ставший продолжением руки орка.

— Обвяжи мне руку поясом! — прорычал Бьёрн.

Сорвав с себя пояс, изменившийся в морде высокий орк стянул культю, туго обмотав и закрепив. Бьёрн Храигром оттолкнул его и приблизился к Астрид, удерживаемой на плече Тугдатолога, проведя лезвием у задетой им ранее щеке. Женщина замерла, распахнув рот. Кастор, превозмогая боль, резко поднялся с криком, на что Храигром, развернувшись, ударил человека мечом плашмя, отбросив прочь. Орк не собирался ранить, по крайней мере, сейчас. Но он передумал везти пленника в целости.

— Так это твоя женщина? — он, зарычав, ринулся на Кастора, отползавшего назад, стремясь уколоть в живот или ногу. — Я отсеку твои конечности, червь!

Кастор пятился и, откинув руку назад, не ощутил никакой тверди: рука провалилась, и за то время, пока это дошло до мозга, кузнец отталкивался ногами, избегая колющих ударов; толчок, и вслед за рукой мужчина рухнул всем телом, вместе с листьями и землёй, провалившись в расщелину. Тьма увлекала его, и свет становился чем-то далёким в зияющей вверху щели.

Бьёрн Храигром в бешенстве орал, глядя в беспросветную бездну ему вослед.

Астрид! — Кастор был столь обессилен, что не мог и кричать. Только её образ и имя в мыслях, стремясь вырвать из лапищ орков, материализовать рядом с собой. Он больно ударился спиной об валун, и ещё, и вновь. Тьма становилась гуще, и расщелина, в которую кузнец падал, казалась бесконечной — сужаясь, теснила его больше и больше; он ударялся и падал. Тело изнывало. Мужчина, сжавшись, обхватил голову обеими руками, в полёте прорывая паутину, врезаясь в камни и корни вековых деревьев, выглядывавших отовсюду.

Кастор было решил, что умер. Но нет. Он приземлился на нечто твёрдое, с грохотом развалившееся от удара. Открыл глаза, уже привычнее смотревшие в непроглядную тьму. Детали не вырисовывались. Вскоре он смог выпрямиться во весь рост. Издалека исходило синеватое, но мерклое свечение. Мужчина сделал пару шагов навстречу призрачному, почти незаметному сиянию, которое могло оказаться игрой воображения. Но всё же оно существовало на самом деле.

И Кастор разглядел под ногами тёмно-молочный, в причудливых трещинах, камень. Опустился. Взял его в руки, и как только коснулся — догадался, что это. Неспешно повернул к себе: пустые глазницы человеческого черепа смотрели на него. Кастор стоял на старинных останках — мелких и громадных — грызунов, лис, волков, медведей и… людей. Подобие подземелья было ими завалено. Он уловил почти что неслышное для уха неприятное, пугавшее шорканье. Из проёма, ведшего в пещеру с тусклым свечением, исходили невообразимых размеров тени, а может…

Никто не может… Кто бы это ни был… Они не могут двигаться так синхронно. Это… Это не тени…

И он с ужасом прошептал:

— Это тень…

Кастор вскинул голову; вверху не было и намёка на свет от расщелины, в которую он провалился. Вытерев слёзы с воспалённых глаз, мужчина взмолился:

— Боги… Не позвольте им навредить ей… Астрид… Астрид, я выберусь! Скорее луна падёт и испепелит мир, нежели я погибну, и все миры переживут столкновения и войны, покуда сердце моё бьётся, горя любовью к тебе. Душа моя, помня во веки веков тебя, всегда буду рваться к тебе. Сохрани веру в меня, и будешь жива, и воссоединимся мы, любовь моя, моя Астрид!

* * *

В далёком отсюда месте и времени, видя сны, память о которых не было суждено принести с собой в мир живых, крепко продолжал спать на потрёпанном диване Христофор, не чувствуя щекотавших его лицо обильных слёз. Какая-то часть, ответственная за веру, в нём умирала, ведая, что больше такие сны к нему не придут.

Часть III

Не красота вызывает любовь, а любовь заставляет нас видеть красоту.

Лев Толстой

Глава 1. Голод Мастера

I

Золотые лучи наполняли кухню, а в ней барную стойку, заваленную тарелками и упаковками, пакетиками из-под овощей и фруктов, тетрапаками, залитую миндальным молоком и усыпанную остатками круп и дешёвых семечек, неспособных затеряться на кипенно-белом лакированном покрытии.

На электрической плите кипела кастрюлька с готовящейся кашей — для пса и его хозяина. Из круп, смешанных меж собой: риса, гречки, перловки. Золотистых гранул перловки было гораздо больше. В другой кастрюле варился овощной суп.

Касскандр орудовал на кухне, одетый только в брюки цвета хаки с подкатанными штанинами и множеством складок, возникших не по воле дизайнера, а как следствие многонедельного забвения ритуала глажки и отпаривания. Перед мужчиной, облизываясь, весь в напряжении, проявлявшимся в покрывших мордочку складочках, сидел французский бульдог Арес. Наблюдая, как его человек держит мисочку с миндальным молоком (едва заполненную до половины) одной рукой, другой — из полупрозрачного пакетика вытряхивает пару сухариков и обилие крошек и, наконец, ставит это на замурованный стеклянный пол, когда-то бывший настоящим аквариумом у прошлых жильцов. Пёс накинулся на еду — сопя, пыхтя и храпя, — и если вегетарианское молоко выплёскивалось, Арес его слизывал, и вновь погружал в миску свою мордочку, ставшую белой.

Касскандр улыбнулся. Потянулся руками вперёд и поднялся, взяв морковку из перфорированного «дышащего» пакетика. Глянул через плечо на соковыжималку — да, урожай необильный! — и с задорным хрумканьем надкусил корнеплод, проигнорировав обязательное мытьё.

— Хорошую воду мы ведь подключили, а ханьцы наложили вето, объявив воды Эллоса собственным достоянием, так что вином запивать стало гораздо дешевле, — и он достал из холодильника початую бутылку, выкинув импровизированную пробку из белоснежной салфетки (обычно он не жаловал салфетки без всякого рода причудливых принтов, но белые любила размалёвывать Весна, когда гостила у него), и приложился к горлышку бутылки, удовлетворённо отметив: — А кагор — так одно удовольствие!

Пошатнувшись на вихляющихся ногах, он чуть не повалился, попутно смахнув со стойки продукты и пустые упаковки. К нему подбежал Арес, мужчина погладил зверя, ласково заверив, что всё хорошо, а пёс посмотрел на плиту и залаял, привлекая внимание.

— Ой, друг, каша должна была уже приготовиться, — Касскандр с трудом прошёл весь путь до плиты, провёл подушечкой пальца по отключающему сенсору и, вдохнув аромат, накрыл кастрюльку крышечкой. — Дотомится — будет точно готово! Я в спальню!

II

«Порою против законов логики происходит так, что организм продуцирует грусть, которой не жалко тебя; как бы ты ни верил, подобно ребёнку, что погода всему виной, или гормональный фон — всамделишная причина обескуражит. На деле безрассудность — качество, когда никак не сопоставить логические связи и не отделить зёрен от плевел, — оттого и остаётся чувство, что ты брошен и предан огню…»

— Ты горишь… — произнёс Касскандр, застыв с растопыренными пятернями над пишущей машинкой. — Да что я вообще пишу!

Взмахом руки он разметал страницы по комнате — отпечатанные и пустые, — вздохнул, откинулся на спинку кресла.

— Жрать нечего…

Он оглядел своё обиталище, погружённое в зловещую полутьму одного-единственного светодиода, и напрягся соображая. Рядом сидел Арес, очень худой, даже после недавней трапезы — с «прилипшим к позвоночнику» животом. Пёс, несмотря на голод, преданно внимал своему любимому человеку.

— Я думаю… Заказов нет, но… Не… — у него самого не только живот урчал, но уже дня четыре он мучился голодными болями в поджелудочной. — Я обзванивал агентства. Ответ повторяется: они гордились работой со мной, но я же… Не рассматриваю стандарты красоты, что сейчас… А я не хочу участвовать в популяризации представителей обнищавшего генофонда… Генофонд пошёл вразнос, и я устал наблюдать, как нормальные представления о красоте искусственно меняют в умах людей, всё равно что вместо генов пришли идеи… Боже, что я несу!

Он не хотел принимать ту игру, что диктовалась моделям. Как стало легко запугать и низвести до смерти в виртуальном мире, что давно превратился в кладбище, — каждый аккаунт, исчезая, нёс на себе ритуальное клеймо, будь это даже чёрная ленточка или прозрачная иконка с предупредительными извинениями.

Касскандр открыл в сети группу для соискателей работы, и удивился, как много там изменилось. Не был здесь очень давно. Кликнул «Зайти в свой профиль» и обнаружил, что у него более десяти миллионов заявок на платные фотосессии индивидуального характера и около одиннадцати от агентств, и не счесть — по TFP[8]. И почти все сгорели, потеряв актуальность, но очень много было всё ещё действующих. Он надавил пальцами на рёбра в нескольких местах слева, стараясь унять ноющую боль в поджелудочной, и взглянул на голодного бульдога. Кивнул ему с уверенным взглядом и, закрыв глаза, наугад ткнул пальцем в один из бесконечных перечней. Открыл, вздохнул, кликнул на предложение. Там давалось описание агентства и модели, которую они предлагали отснять в "своём стиле" где-нибудь в лесах. Перед Касскандром были снимки и видео, снятые прежде в каких-то каньонах, с марширующей неглиже и в бусах девушкой. Сразу вспомнились забавные видео с кормёжкой капустой и арбузами семейств бегемотов.

Стал вбивать девушку в поисковике…

— Кешьян Адамъяновна Русова… Господи… Сколько ж ты весишь, красавица…

Интернет выдал всю информацию — 163 см и 139 кг благолепия… Девушка не была обделена славой и представляла ателье Франции, ювелирные дома и сети отелей. Только закусочные быстрого питания до сих пор были неизменны в выборе очень стройных девушек, поглощавших под прицелом камер до безобразия колоссальные бургеры, набитые всяким мясным. Касскандра передёрнуло от отвращения. И конечно же, жирнейшую пищу рекламировали очень брутальные, стройные бородатые мужчины, выглядевшие, как гламурные лесорубы. А вот Кешьян Адамъяновна в качестве представителя таких заведений была нежеланна из-за своих форм. Хотя на всех бекстейджных снимках девушка вечно ела — то трупные вытяжки (так Касскандр называл все разновидности похлёбок), то всевозможные виды пиццы, бургеров, снеков.

С долей отвращения к себе признал, что где-то внутри и у него в тёмных закоулках подсознания на доли секунды пробудилось желание утолить голод, полакомившись такими бургерами, обильно нафаршированными на любой вкус. Но отвращение взяло своё. Он никогда не жаловал такие заведения, даже если у них было вегетарианское меню. Недопустимо есть то, с чем рядом лежали останки, некогда обладавшие разумом и жизнью, которую, кто бы что ни говорил, отняли насильственно. Каким бы мощным ни был этот гипноз — само существо противится, отрицает его.

— Так… Хороша девочка… Хороша! Да, Арес? — он повернулся к псу, который с отеческим терпением вглядывался в человека, навострив уши и поворачивая мордочку, пытаясь отгадать, когда будет еда, и считая, что понять слова хозяина — верный шаг к наступлению обеда. — Приятная девочка. Я пышечек ещё никогда не снимал, но у неё такое доброе лицо, глаза умные. Как у тебя. Но я почти не встречал людей с умным взглядом, как у тебя… Так, а это что?

Он обнаружил в папке личных писем очередное послание от давнего друга — Юры. Тот предлагал встретиться, а Касскандр, как всегда, проигнорировал такое предложение, если бы не особое обстоятельство. Юра сообщал о смерти своего дедушки. Кас сначала не поверил в такое известие, перечитал, откинулся в кресле. Стало не по себе.

— Дедушка Йозеф… — он допил из бутылки всё до последней капли. — Дедушка Йозеф…

Не мог поверить. Не сказать, что был близок в последние годы с семьёй Козловичей, но они с самого детства дружили с Юрой, а его дедушка был очень добрым и щедрым на сказки-присказки и, имея маленький бизнес, всегда дарил сладости. А то и пирожки. Говоря, что они, дескать, сытнее и полезнее.