ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

Глава 4. Новый Мир

I

— Куда ты меня катишь? Давай я сам! — пытал вопросами Христофор весёлую Олёну, вёзшую его по аллее у моста. Колёсики противно скрипели, но царившей между ними атмосфере ничто не могло помешать, особенно в такой солнечный день. Олёна ничего не говорила, но улыбалась столь заразительно, что у него теплело внутри. За те недели, которые мужчина провёл у своей спасительницы, они очень сдружились. Она возила его к дому, где жила мать друга детства, но это было напрасно. Они, отстояв очереди, пройдя по всем инстанциям, принялись восстанавливать документы Христофора. Без её участия, он чувствовал, сгинул бы; хотя и не имел на это морального права, столько пройдя. Всё обязано было наладиться. Олёна из своих скромных денег студентки, подрабатывавшая рисованием и скрапбукинг-открытками, покупала необходимые сильнодействующие обезболивающие и восстанавливала его почки, желудок и поджелудочную, которые так пострадали за годы. Правда, организм, знавший, что помощи ждать ниоткуда и нет возможности раздобыть лекарства, все эти годы в них и не нуждался. И со здоровьем всё было, как ни странно, намного лучше, чем должно было быть. Его, конечно, по-прежнему беспокоила поясница, да и свежая рана в ноге — её-то он, на удивление, чувствовал, но конечности так и не повиновались. И стоило поблагодарить врачей из клиники, пришивших оторванную ударами бровь, висевшую на лоскутке кожи и прижившуюся. Но это было, казалось, во времена прошлой жизни, с которой он теперь никак не вязался.

Из складок шерстяного пледа выполз рыжий кот. Христофор подмигнул ему и, тыкнув в розовый носик пальцем, принялся гладить мордочку довольного жмурившегося котяры, урчавшего, как трактор, подаваясь навстречу очерствевшим ладоням.

— Слушай, так куда мы едем-то? — продолжал он, улыбаясь, расспрашивать. Настроение было отличное.

Христофор впервые за долгое время ощутил лёгкость и столь призрачное счастье — словно на рыбалке, когда монотонное ожидание сменилось чем-то скрытым от глаз, но определённо попавшимся на крючок и дерзко утягивающим из рук удочку. Он просто жил. Продолжалась бы эта прогулка вечно… — нечто похожее, возможно, пролетало в его мыслях. Он радовался и смеялся, а котёнок был наивысшим подарком судьбы; мужчина никуда не торопился, мысли не скользили по воспоминаниям, — определённо, он существовал в этом моменте жизни, не позволяя боли препятствовать созиданию полезных вещей и уж тем более — мешать дарить заботу рыжему беспредельщику, мирно мурлыкавшему на коленях. Олёна так и вовсе стала для Христофора олицетворением наивысшего образа человечности, сущим ангелом: добрым, застенчивым, чистым. Спасая уличного котика Марио, бродяга и помыслить не мог, что этим положит начало спасению себя. Уже около трёх недель он жил в квартире Олёны: дремал на «совдеповском» пружинном матрасе, ставшем для него лакшери сегментом в жизни, кашеварил на кухне, наводил марафет в квартире, встречая с Марио поздними вечерами хозяйку, что училась на третьем курсе в колледже искусств. И читал. Поразительно, но он начал читать. Руки затекали от собрания сочинений Платона, но до боли в глазах, не моргая, он вгрызался в каждую букву этого охочего до словоблудия старикана. Душа Христофора болела, только роясь в воспоминаниях по единственному другу, уехавшему из-за личного горя военным корреспондентом в гористые местности богом покинутого Тандрода, вместе с солдатами-срочниками и бывалыми спецназовцами. Поговаривали, что там обитает само зло, поэтому постоянно шли непрекращавшиеся военные конфликты. Он пытался его найти в социальных сетях за стареньким, еле кряхтевшим, покрытым кучей наклеек с бабочками ноутбуком Олёны, но безрезультатно. Товарища из прошлого словно стёрли. Христофор всё чаще поражался, что в былой жизни, увязнув в работе, даже не пытался найти друга. Он был очень добропорядочным и спокойным человеком из хорошей семьи, а эмоциональности Христофора и случавшихся приступов гнева никогда не боялся. А стоило… Возможно, друг слишком верил в вымышленную им разумность и душевность, которыми наделял образ Христофора.

Они остановились. Впереди стоял деревянный одноэтажный, косо стоявший домик с вагончиками по бокам. Колёса увязли в насыпи гравия. У грубо отлитого бетонного порога с недавно оторванными досками, след от которых напоминал примитивный орнамент, стоял высокий мужчина неопределённого возраста. В синих галошах, обтягивающих брюках с поясом, переливавшимся изумрудными чешуйками, белой рубашке в красный горошек, с деревянными пуговицами, и в дутой зелёной куртке нараспашку. Словно болезненный раритет прямиком из издохшей моды прошлого. Мужчина в огромных квадратных очках цвета фанеры и с зелёными зеркальными линзами курил. И не просто сигарету, а папиросу, выглядывавшую из пожелтевшего мундштука. Он, уперев руки в боки, оскалился, сверля их пристальным взглядом, и, словно юнец, тряхнув пышной белокурой шевелюрой, направился к пришедшим. Расчёсывая редкую щетину на щеке большим пальцем и одновременно указательным и средним взявшись за мундштук и, стряхивая пепел с папиросы, наклонился и дёрнул за бороду Христофора:

— Саечка за испуг!

— Какого?.. — возмущённо выпалил опешивший Христофор.

— А спасибо где? — мужчина, озорничая, толкнул его локтем в плечо и извлёк из внутреннего кармана дутой куртки серебряную флягу. — За знакомство!

И потянул было из ёмкости, но горловине было не суждено коснуться его губ, по крайней мере, в этот раз. Его с возгласом возмущения притянул за грудки Христофор, старавшийся не выпалить нецензурщину в присутствии девушки, в ярости невластный над сжавшимися губами и раздувавшимися щеками.

— Да я тебя!.. — пуговицы выскользнули из петель, расстёгивая рубашку и обнажая выпиравшие на худой груди ребра, жутко обтянутые кожей.

— Олёна, а кто он такой? — заикаясь, промямлил старик с артистично деланным испугом. — Утихомирь его!

Девушка вскинула голову и засмеялась. Не имея возможности издавать звуки, смеялась она от души, но старалась не раскрывать рот и заслоняла его тыльной стороной ладошки. Беззвучно отсмеявшись, Олёна нежно взяла кулак Христофора, своими тонкими пальцами разжала послушно размякшие мозолистые, освободившие странного мужчину с мундштуком.

— Олёна писала мне о вашей отваге и силе. Я вначале удивился, что в нашем прогнившем мире сохранился светоч спасения, но где ему быть, как не у сей чудесной девы, — изысканно отчеканивал странный человек, намекая на перевод имени Христофора, не отрывая глаз от оного. Впрочем, о направлении взгляда можно было только догадываться. Как ни всматривайся, стёкла отражали лишь смотревший в них мир. Высокий чудак протянул руку Христофору, который выглядел перед ним гномом на троне. — Величай меня Петрович!

Христофор с недоверием посмотрел на белоснежную ладонь, словно не знававшую тяжёлой работы. Перевёл вопросительно взгляд на Олёну, которая, зажав записной блокнот, держала руки у подбородка и одобрительно закивала. После этого снял перчатку и протянул ладонь навстречу. Но Петрович отдернул свою, топнув ногой и отдав честь взмахом у виска. Христофор не разозлился, видя краем глаза, как Олёна прыснула своим безмолвным смехом. Не мог сердиться на человека, которому непостижимым образом удавалось развеселить дурачествами эту тихую, добрую и так далеко уходящую в себя при раздумьях девушку. Правда, не верилось, что люди с выдающимися интеллектуальными способностями могли находить забавное в таком поведении индивидов. Но, видимо, во всём была недоступная предыстория, что могла служить мистифицированной прелюдией некоему обычаю. А возможно, смысла во всём не было. Христофор смотрел на этого странного человека и начинал догадываться, что будет у него работать. При всём своём аляповатом виде тот излучал настолько сильную и чарующую манерность, что походил одновременно и на лорда, и на чудаковатого профессора в наряде из альтернативных эпох, способных привидеться только в фантасмагорических снах. Петрович достал откуда-то свёрток, разложив пальто, которое продолжал носить несмотря на то, что оно было тысячу раз штопаное — всё в заплатках всевозможных оттенков, как дополнение к рубашке в красный горошек. Достал вызывающе торчавшие из карманов старые туфли из мягкой кожи, с надорванными шнурками и вывалившимся язычком. Опираясь о плечо Христофора, скинул свои сапоги, переобулся и, раскрасневшись, выпрямился. И только после всех этих действий обеими руками соизволил пожать руку инвалида.

Из оттопыренного кармана извлёк серую вязаную шапочку, которая предназначалась скорее для младенца, чем для взрослого человека, и поэтому не могла полностью скрыть светлые волосы, когда он натянул её на себя. Христофор непонимающе следил за манерными движениями. В какой-то момент за винтажными очками в удивительной оправе из дерева блеснули, переливаясь разноцветными оттенками, глаза. Мужчина такого никогда не видел. Ему сразу пришли на ум разноглазые хаски. Всплывал этот образ также и из-за седины, покрывавшей редкую щетину.

— Петрович, значит, — сказал, успокоившись, Христофор, поглядывая в сторону Олёны. — А по имени тебя как?

— Только Петрович!

— И всё?

— Этого будет более чем достаточно, молодой человек, — он перекинул в зубах мундштук из одного угла рта в другой, и сменившимся тоном панибратски отчеканил:

— А ты далеко не хиляк. Поехали! Введу в курс дела… Всего хорошего, Олёна! — он поклонился, раскинув руки, и замахал ими. — А мы с другом полетели!

— Подожди, ты уходишь? — удивился Христофор. Он полагал, она осмотрится здесь с ним вместе.

Олёна, опустив уголки губ, с грустью покачала головой. И, потрепав его по макушке, поцеловала в лоб и зашагала прочь.

— Ого-го, что тут творится! А Петровича не приобнимете?

Олёна, улыбнувшись, быстро вернулась, обняла Петровича, худого, как жердь, и возвышавшегося над ней на целых три головы, после чего поспешила обратно.

— Я думал…

— Что ты думал? У девчонки занятия в колледже искусств.

— А, да, точно…

— Поехали, братан, — тон и манеры Петровича претерпели чрезвычайные изменения, как только Олёна их покинула.

Он зашёл за кресло и, взявшись за расшатанные «ручки», стал толкать вперёд. Дешёвое приспособление увязало в грязи и гравии, но совместно с усилиями Христофора, налегавшего на колёса, они преодолели расстояние до бетонного порожка. Импозантный мужчина, поправляя на носу съехавшие очки, неодобрительно взглянул на грязные колёса, зашёл внутрь вагончика и вышел с тряпкой. Присев на корточки, обтёр колёса. Христофору стало неудобно, и он подумал, что погорячился с мнением насчёт этого человека — чем-чем, а высокомерием он не страдал. А проявленная вначале небрежность и грубая шутливость, только подчеркивала, что Петрович не видит в Христофоре инвалида. И теперь даже не пожалел отличной впитывающей жёлтой тряпки и не побрезговал с такой аккуратностью протереть колёса. Сосредоточенность лица он принял за знак, что Петрович жалеет о решении взять на работу колясочника, и он здесь исключительно по блату. Теперь необходимо приложить все силы — нет! — сделать то, чего он не мог в глазах здоровых людей: трудиться, не ища ни оправданий, ни извинений в своей инвалидности. Ведь она сделала сильнее его мышление и, следовательно, его самого.

— Да, сложно, небось, когда ты на колёсах…

— Так, пустяки… Петрович, так что это за место?

— Деловой вы человек, Христофор. Мне это нравится. Собственно, это… — он, покончив с вытиранием колёс, выпрямился, прогнулся в пояснице, кряхтя, и, бросив тряпку, с усилием перетащил его в кресле через порог — в прихожую.

Внутри пахло сыростью и краской, деревянный пол и стены были выкрашены в коричневый и голубой. Петрович прокатил нового работника в другую часть, через пристроенную хибарку, и вывез во двор, откуда разило мочой и дерьмом. Куча сколоченных деревянных клеток с кошками и собаками, а также больших вольеров. Скулящие, мяукающие животные — от породистых до очень странных помесей, с ужасными прикусами и расцветками.

— Собственно, это моя мечта. Бизнесом не назвать, содействуют единицы, но я и создавал его для того, чтобы помогать зверюшкам.

— Это? — в глазах Христофора было удивление. Такого он не ожидал. Рыжий кот Марио поглубже спрятался, спустившись под курткой к животу.

— Простите, — Петрович оставил ручки кресла, прошёлся по гравию к вольерам и, развернувшись, развёл руки. — Это мой приют для животных. А вот тот вагончик оборудовал под операционную, и там особо тяжёлых держу в тепле, пока в коробке из-под холодильника, но… кхм… И приглашаю ветеринаров, чтобы прооперировали, если есть возможность и монета на эту самую возможность… Ну, то, что не могу. Если глаз выпавший, я зашью, благо раньше фельдшером был. А когда каждая копейка на счету, а действовать надо быстро, то и не такому научишься. Тут, как видишь, вольеры и клетки — кое-как оббил, внутри солома. Благо есть фермер один с добрым сердцем — всегда, как бывает в городе, подвозит мне тюк-другой. Чистейшая солома, скажу. Хоть чай заваривай. Им, пожалуй, и попотчую тебя, с мёдом и пряниками. Голодный?

— У меня нет слов. Я думал…

— Что у меня тут дети, как у крупных компаний-миллиардеров, — технику и кроссовки собирают да штопают? Всю жизнь босиком ходя. Не-е-т. Я разочарован в вашей фантазии, Христя. В общем, давай тебя накормлю. И рыжего твоего. Вот уши спрятал, лисья морда! — он потрепал по голове выглянувшего Марио, юркнувшего обратно. Христофора кольнула до жути знакомая фраза. Но где и когда он мог её слышать — не припомнил. Петрович тем временем разглагольствовал, проводя своё подобие инструктажа: — И примешься за работу. Комнату тебе дам, в том вагончике. Я там тоже сплю порой. Делить будем. Там кресло раскладное и диванчик. Диванчик, он за мной всегда. Очень уж для моего остеохондроза он хорош. Понял? Вот и славно.

Петрович зашагал, а вслед за ним у Христофора не получалось сдвинуть колеса. Тот и не обернулся, громко проговорив:

— Давайте, Христя, поторапливайтесь. Я первый и последний раз вам помог заехать сюда. Выезжать отсюда будете сами.

— Не называй меня так. Я Христофор! — остывая от восторга, прокричал он. — Как-то это не по-эллоски звучит…

— А ты кто? — остановился Петрович.

— Я эллосовец!

— Что-то на эллосовца ты не смахиваешь. Скуластый, тёмный, только бледный. Дорогой мой эллоский друг, никак вы прямое последствие трехсот лет ига Золотой Орды.

— Какой Орды?

— Неважно!

Петрович лукаво усмехнулся, глядя на раскрасневшегося от обиды Христофора. Тот с усилиями, кренясь из стороны в сторону, смог сдвинуть своё кресло, ставшее неотделимым, как раковина от улитки. Однако, сумев добраться в указанное место, обнаружил, что и в этом вагончике пахло сыростью, а вместо краски — опилками, которые почти незримо витали в воздухе и раздражали ноздри. Всё было очень ветхое и сделано не пойми из чего. Его работодатель взял закопченный чайник, наполнил водой из прибитого к доскам рукомойника и водрузил обратно. Ругался, когда походная конфорка на газовом баллоне наотрез отказалась зажигаться, пока Петрович не сообразил заменить баллон новым, валявшимся в шкафчике с болтающимися дверцами и облупившейся краской.

Петрович и вправду заварил солому с разнотравьем и крапивой — как он пояснил, чтоб сердцебиение ощущалось, — щедро налил мёда в мисочку, и достал пряники, даже вафли откопал. И молоко из банки налил коту Марио, которого с рук, держа неудобное блюдце, поил Христофор.

II

Работы было очень много. Всё оказалось сложнее, чем Христофор ожидал. Никак не уступало его прежним обязанностям в станице, даже в чём-то превосходя их. До ночи он оттирал экскременты и мочу животных в вольерах. Правда, и мешало и одновременно делало легче и благодарней его «клининговую» работу то, что она сопровождалась обилием ласки и обниманий от нескупившихся обитателей «зверинца». На них «пшикал» Петрович, говоря, чтоб не мешали делать работу, — и они, странным образом, внимали его словам. Благо Петрович, как оказалось, заранее соорудил для Христофора швабры и мётлы, закрепил крючок позади коляски — под ведёрко. Кормить пока не доверил, оставив все эти заботы себе. Разнося чан с кашей — прежде чем накладывать еду, промывал все миски и тазики. Петрович показывал, рассказывал, потягивал из фляги и проверял каждую животинку с непередаваемым теплом и заботой. Все визжали и радовались, когда его руки их касались. Всякий желал улучить тепла и боролся за еду с собратьями. Каждый квадратный метр требовал тщательной уборки, а животных было слишком много, так что даже их двоих было недостаточно. Хоть Петрович и был хозяином, он трудился, словно эмигрант, которому нельзя возвращаться на родину, не добившись признания в чужой стране. Ему не перед кем было отчитываться, он сам ставил себе планку. И как из его слов понял Христофор, имел не один бизнес, а это была отдушина. Дань зверушкам, которые не могут позаботиться о самих себе в условиях холодов и перед опасными и бесчувственными поселенцами каменных джунглей. Так за беседами, порой наивными и даже сакральными, они провели день. На территории Петрович развёл костёр и, погревшись, раскалил булыжники, которые отнёс под чёрный брезент — импровизированную парилку. Где и помог своему гостю и работнику помыться, попариться, дал потёртые пижамные штаны и матроску со старым пальто. И помог, докатив до спального вагончика. Там, благо, был оборудован санузел. Только в кресле туда въехать не представлялось возможным из-за крохотности туалетной комнаты. Но Христофору было не привыкать. Благо, не переворачивающееся ведёрко, а настоящий туалет, с рукомойником внутри и небольшим окошком, затянутым зелёной сеткой. О чём ещё можно мечтать? Вскоре мужчина провёл ладонью по застеленному, чистому, хоть и побитому молью, белью. И сладострастно жмурясь в предвкушение сна, вздрогнул от грубых толчков в плечо. Петрович протягивал несколько карточек.

— Вот и оплата за день, Христофор. Договора по найму предоставить не могу, зарплата меньше минимальной. Триста цифрокоинов в день и трижды в день еда. Пообедали сегодня, а вот с ужином… Есть только коньяк и водка. Завтра закуплюсь. Добрых снов.

Христофор с осторожностью взял наличность, тупо посмотрел на них:

— Я уже думал, никогда денег не буду получать. Раньше зарабатывал столько, что в день мог таких с сотню строить… — он махнул головой на подворье.

— Это на что ты намекаешь? Недостаточно хорош мой приют? Ну извините, Христофор, что вот так. Работы ещё много, если б была поддержка.

— Нет-нет! Петрович, я имею в виду, раньше такие огромные суммы были у меня в руках — и всё уходило, я даже объяснить не могу, на что… Не берёг денег. И мир не видел, и не сделал ничего хорошего. Вообще ничего. А ты… — сказал с уважением, стараясь подобрать слова, которые бы не выглядели как лесть. Он искренне испытывал культурный шок от увиденного.

— Принято. Хороших снов, — Петрович удалился, отсел на диван, который даже не застелил, откупорил бутылку водки, и залпом, без всякой закуски, принялся быстро пить. Христофор раньше не видел, чтоб употребляли такими темпами. Петрович оторвался, оставив чуть меньше половины, и, выдохнув раскрасневшимися губами, предложил:

— Будешь?

— Нет, спасибо. Доброй ночи.

— Доброй! — посмотрел, как раскладушка перевернулась от ткнувшегося в неё кресла инвалида, когда он собрался ко сну. Молча оставаясь на месте, Петрович наблюдал, как Христофор с усилием поднимается, пытается перелезть на постель, падает с неё, переворачивается и с пола старается залезть на отъезжающее кресло. Хозяин ночлега и не думал даже подходить, отпил ещё, наблюдая, как Христофор не решается вновь лечь на раскладушку, что так и норовила перевернуться при каждой из его многочисленных попыток. Отпил ещё из горлышка и, соскочив, переложил с дивана ортопедическую подушку, а с раскладушки обычную на диван. Улёгся, скрипя пружинами, и, поворачиваясь спиной к Христофору, буркнул. — Ложись на диване!

— Но… — Христофору стало неудобно, стыдно, ненавистно за своё состояние, он ударил себя со всей силы в ногу кулаком, сжал зубы — ничего не почувствовав, разозлившись от горечи… Он подумал о спине Петровича, и вообще было очень стыдно. Мужчина сидел на полу, держась рукой за подлокотник коляски, и попытался уговорить нового друга, понимая, что не может спать на раскладушке. — Петрович, простите! Петрович, слушай, я постоянно спал сидя в коляске, ложись на свой диван.

— Ты что, не слышал? На диван ложись! — зло прогремел хозяин приюта, даже не повернувшись.

Христофор оттолкнул рукой свою коляску, направив её к дивану, на руках дополз до него и взгромоздился с пола. Улёгся, испытывая стыд, но усталость быстро усыпила, не позволив заняться самобичеванием. Он чувствовал, что в его жизни происходит судьбоносный момент, и ему просто необходим сон. Зевнул, и россыпь звёзд погасла в смежившихся веках, затянула тьма, начавшая переливаться лиловатым свечением.

Петрович, приподнявшись на раскладушке, оглядел соседа и, сердито перевернувшись на спину, стал моститься головой на подушке, чувствуя, как его тело на провисшей ткани почти касается дощатого пола. Поднялся, посмотрел в лицо блаженно спавшему Христофору, покачал головой, сплюнул через плечо и укрыл гостя, а сам вышел в кухоньку, достал из жужжавшего холодильника бутыль дешёвой водки и из горла опорожнил почти всю бутылку. Затем уселся на старый стул, сложил руки на столе, водрузил на них голову и засопел.

Глава 5. Воспаривший во Тьме, но разлучённый с Душой

Лес покрылся инеем; солнце не выглядывало, как прежде, разрешая только тончайшими лучами поиграть на земле золотом. Вычищая меж клыков остатки запечённых белок ногтем мизинца, орк сидел и морщился, глядя на пасмурное небо. Даже птицы не летали. Лагерь казался вымершим — со спящими людьми, припорошенными слоями снега. Орк поёжился; он был молод, но невероятно коренаст для своего возраста. Он вспоминал, как перед отбоем сын их короля — Бьёрн Храигром — приказал всем омыться в студёной речушке, переодевшись в облегчённую броню, перебитую из доспехов людей, и теперь мучился сильным насморком. Алый, с желтушно-белым налётом язык облизнул широкий нос с растопыренными ноздрями, поймав на себе с трудом продиравшийся сквозь густые облака лучик. Скосив глаза, орк из низшего сословия с детским интересом наблюдал на своём лице солнечного зайчика, пока не получил по затылку от гогочущего старого орка. Они не имели конкретных званий и рангов по военной службе, но определённо были на одном уровне. Подшутивший орк, пройдя несколько метров вперёд, принялся мочиться. Юный, потерев плечи, последовал примеру старшего товарища, подошёл, встав рядом и низким голосом шутливо подметил насчёт валившего от них пара:

— Да, не хватало, чтоб земля зашкворчала, — разлился грубый смех невпопад.

Язык, на котором они говорили, столь резал слух, что было неясно, как мог передавать особенности юмора или касаться житейских сторон. Казалось, всё, что им можно было выразить, относилось к смерти, убийствам, пыткам, либо не имело смысла вовсе.

Измождённые, пленённые и напоенные дурманящим отваром люди спали беспробудным сном; пар вырывалась от их мерного дыхания. Кастор постепенно просыпался. Благо с юных лет, горя чревоугодным желанием, сметал порой ягоды с грибами, что были опасны для жизни и использовались матерью для создания оберегов и снадобий, охранявших от лихих чародейств, посему-то и приобрёл иммунитет к ядам. Медленно открывая глаза, кузнец пытался определить, где находится. Бритую голову морозило сильнее всех остальных других частей тела. Потёр раскрасневшиеся уши — странно, что не трещавшие, как лёд под прессом. Мужчина всматривался в лица своих соплеменников, что давеча притворились спящими, как только он привлёк кашлем внимание орка; винить их было бессмысленно. Они находились в противоестественной ситуации и были напуганы. Видимо, оркам было недостаточно демонстративного пленения сильного народа, понадобилась ещё и нечеловеческая казнь Суль, — по-другому назвать невозможно. — Казнь, не иначе. Эта девушка была такой юной, чистой, мечтавшей о службе в воинстве Короля и подвигах, что будут воспеваемы в балладах. Бедная Суль. Не суждено случиться войнам, в которых она поведёт армии… Нет, он не позволит так просто сгинуть этой храброй девушке. Он напишет песни о ней. Она обретёт жизнь в надеждах и мечтах людей, полагающихся на древние героические сказания. Но ему предстоит железом и кровью заплатить за свободу — и он готов. Он воспоёт её до уровня Валькирий: ведь таковые служили, по преданию её отцов, верховному богу Одину. Мать Кастора не принимала грубость и силу, что были неотъемлемой частью поверий здешних народов. В юности женщина путешествовала и познала дивные места, как сын мог догадываться, и воспитывала его согласно верованию в Аскендию. Отец не препятствовал, помня, что мать, взмолившись водным богиням Аскендии, обрела Кастора в лесу, усыновив и взрастив согласно принципам гармонии с природой. А выросший мальчик, скорее, всё же преступал неписаные заповеди; соблюдение их в его кровавом житейском мире было несказанно трудно. Отца и мать, впрочем, схоронили в погребальных ладьях, как и требовали верования рода — они почили в одну ночь, друг за другом. Готовивший курган отец, как и его отец и дед, отошёл в мир иных не в сырой земле погребённым, а по своему предсмертному завету — в одной ладье с супругой. Их любовь была велика, и тела их растворились в огне, воде и впоследствии в небе — вместе.